В раннем детстве Максим мечтал стать космонавтом, хотя его ровесники чаще мечтали стать бизнесменами или депутатами. Мальчик представлял, как высаживается из космического корабля на твердь, по которой не ступала нога человека, видел во сне открытые им новые планеты, во всех грезах выходил в открытый космос. Он чувствовал себя героем, покоряющим пространство Вселенной. Он думал о сияющих звездах. Он жаждал подвигов. Тетя, которая его воспитывала, видела его востоковедом. Из всех экзотических для 90-х годов стран она предпочла Японию.

Благодаря ее усилиям Максим говорил на японском языке, включая диалекты намбу и канто, разбирался в тонкостях буддизма и синтоизма, умел правильно приветствовать жителей любой японской провинции, не оскорбив их, и даже однажды побывал в Японии.

Уже старая к тому времени тетка пришла в восторг от мелких японских безделушек и открыток с гейшами, даже не догадываясь, что это обычный ширпотреб из Страны восходящего солнца. Она хвасталась перед подругами интеллигентной и редкой профессией Максима, совершенно не замечая его пустого и усталого взгляда.

Когда тетка настаивала на получении этого образования, она не учла, что за изучением экзотической страны стоят существенные финансовые вливания. В те годы еще не практиковались гранты на образование, оплачиваемые практики и стипендии. Все эти траты ложились на плечи родителей. Тетя Максима подобного позволить себе не могла.

Еще она точно не представляла, как будет житься в России, в станице Краснодарского края, мальчику с именем Масакиту, что бы оно для нее не значило. Со всеми этими вопросами Масакиту столкнулся самостоятельно, поэтому еще при получении паспорта официально взял себе имя Максим. Максим Витальевич Лирук.

У тетки была возможность гордиться престижным воспитанником перед подругами. У Максима не было возможности прилично зарабатывать. Максим не любил Японию, он любил покер.

А еще Максим сторонился женщин. Во-первых, по причине суеверия: «Кому везет в любви, не везет в игре». А удачу за карточным столом он ценил превыше всего. Во-вторых, потому что женщины – это большая финансовая трата. А в-третьих, и вовсе не помнил, почему старался с представителями противоположного пола не пересекаться.

Когда порог его университетского кабинета на кафедре востоковедения переступила яркая, уверенная в себе девушка, он растерялся и забыл прикрыть книгой только что начерченный на листе бумаги разбор вчерашней партии, где он проиграл с каре.

Лучезарно улыбаясь, красавица похвалила его достижения в японоведении, с надеждой поведала, как рассчитывает на его незаменимую помощь, и вообще была мила и очаровательна. Но от япониста не укрылся цепкий и внимательный взгляд, которым она оглядела кабинет, стол и его самого. Опытный цербер позавидовал бы этому взгляду темно-синих, почти фиолетовых глаз. «Консультант МВД, специалист по психопатологии Кира Вергасова» оповестило удостоверение в пухлой корочке. Желание поскорее избавиться от гостьи усилилось.

– Эта деталь, несомненно, играет какую-то роль для маньяка. Поэтому нам нужна консультация. Рисунок похож на иероглифы. На несколько иероглифов, наложенных друг на друга, – объяснила Кира и положила перед Максимом несколько листков с рисунками.

Мужчина поднял их ближе к глазам, присмотрелся.

– К сожалению, анализ не дал единственного возможного результата. Рисовали еще на живом теле, по теплой коже, поэтому, как растекалась кровь, мы сказать не можем. Невозможно определить – в местах, где несколько раз проведено кистью по одному и тому же месту, – это он дорисовывал по причине, что неверно кровь потекла, или это другая часть задуманного рисунка? В общем, нам эти рисунки ничего не говорят, а вот вы, скорее всего, сможете что-то в иероглифах прочитать.

– Вы говорите, это нарисовали кровью? И… и на женском теле? – рассеянно спросил Максим. Его почему-то замутило. И он испытал почти благодарность за то, что ему предоставили распечатанные версии только рисунков, а не фотографии самих жертв.

– Да, убийца рисовал кровью жертв, пока женщины были еще живы. Впоследствии они истекли кровью.

Максим старался справиться с тошнотой. Он не понимал, откуда у него такая реакция, но она мешала сосредоточиться на рисунках.

– Ну да, это похоже на хирагану – японскую слоговую азбуку, – согласился японовед под пристальным взглядом гостьи. – Но, если вы утверждаете, что этот рисунок смазан, изображение неточное, даже не знаю, что здесь можно предположить. – Японовед тяжело вздохнул и перевел взгляд на Киру. – Сейчас иероглифы – модная тема. Все этим занимаются. Сейчас вообще все всем занимаются. И всему учатся по роликам из сети. Куда не плюнь – сплошные специалисты. Десяток видосиков посмотрел и считает, что профессионал. Кто шибари плетет, кто иероглифы рисует, кто заколки японские делает или прически самураев. Выяснять, насколько знания глубоки, – это как в дерьме бриллиант откапывать.

– Чтобы в груде мусора найти античную вазу, надо иметь основательные знания в античной культуре, – поддержала Вергасова собеседника. – Мы обратились к вам, потому что вы это можете. Имеете реальные знания, а не иллюзию.

– Вот именно, имею. Ты годами, чаще десятилетиями занимаешься изучением некоего вопроса. Усердно и осознанно. Подходишь к вопросу со всеми своими знаниями, пытаешься разобрать, копаешь. А там нет никаких бриллиантов. И ваз нет. Там только дерьмо. Потому что тот, кто это все изобразил, – Максим помахал руками перед лицом, – он знать ничего не знал. Он что-то наворотил, сам не знает, что имел в виду, что-то придуманное им одним. Ни понятий основных не знает, ни базовых элементов, но вот на вид да, это что-то японское. Только атрибутика. Эти вот ваши иероглифы рисовал действительно знающий человек? Они имеют значение то, которое имеют, или выдуманное… э-э… автором. – Слово «убийца» Максим выговорить не смог. – Тем более вы говорите, что человек психически больной. Действительно же больной? Не станет же нормальный убийца рисовать кровью жертвы?

Кира не удержалась и хмыкнула. «Нормальный убийца».

Максим помотал головой и, взяв со стола остро заточенный карандаш, слегка развернул рисунок к Кире. Он ткнул в картинку заточенным грифелем и нарисовал иероглиф на первом попавшемся листочке:

– Если предположить, что вот это «тэ», а вот это «ко», – он ткнул карандашом в сторону Киры, – вкупе можно расшифровать как «цветок на дне пруда». А если вот эта линия идет не отсюда, а вот эту автор немного не довел, – Максим снова поводил карандашом по листку, который выдала специалист по психопатологии, – то получится уже «ребенок идет домой». О значении всего этого можно вообще рассуждать бесконечно.

Кира кивнула и нахмурилась.

– Чтобы понимать Японию и японцев, там надо родиться и жить, – заявил Максим. – Ну и приобщаться к их культуре тоже желательно там. То, что пишут в наших учебниках, – это мифы и домыслы, которыми мы окружаем их страну. Мы окружаем. Не они.

Вергасова кивнула.

– Так что даже не знаю, чем вам помочь. Практически любой человек, который поверхностно затронул тему, может нарисовать какую-нибудь японскую быркозябру и выдать ее за что угодно, особенно в кругу ничего не понимающих людей.

– Только для убийцы эта быркозябра что-то значила. Даже если он не знает японского, таким образом он оставил информацию на теле жертвы. Мне нужно знать, что это может быть – заклинание, молитва, личная подпись. – Слова специалиста по психотатологии улетали в пустоту. Напротив себя она видела скучающее выражение лица, полное отсутствие интереса к теме разговора, острое желание попрощаться.

Так не пойдет. Девушка склонила голову набок, выбирая другой подход. Она легонько улыбнулась и посмотрела на собеседника внимательно-внимательно, ласково, почти нежно. Фрейд говорил, что взгляд – это цивилизованная замена прикосновения. Под взглядом Киры Вергасовой специалист по Стране восходящего солнца насторожился, встревожился, быстро заморгал, в конце концов с жалостливым выражением лица сполз на кресле.

Кира представила его маленьким мальчиком, пухлым и милым ребенком, который уходил от всех сложностей в собственные мечты. Нарисовала вокруг него кучу воздушных пузырей, которые лопались один за другим, как его фантазии и ожидания от жизни. Он был раним, но хотел казаться героем. Он привык напускать на себя безразличие, защищаясь и отгораживаясь от людей, от претензий, от помощи. Как способ почувствовать себя крутым он избрал азартные игры.

Специалист по психопатологии не слишком разбиралась в картах. Во что играл японовед, по картинке, которую тот смахнул в стол, определить не могла. Но она разбиралась в эмоциях и чувствах. А почти все игры, и уж тем более карточные, сводятся к двум принципам – угадать чужие эмоции и не показать свои.

– Что, не везет в карты? Долги? – спокойно поинтересовалась она, пренебрегая тем, что оборвала предыдущую фразу на полуслове. Не дав Максиму опомниться, продолжила: – При том, вы неплохо играете. Вам даже везет. Действительно везет, и в руки часто попадают приличные расклады. Но, по непонятным для вас причинам, у вас не получается их использовать, и в самый последний момент победа ускользает от вас.

Прямой, спокойный, даже сочувствующий взгляд девушки подействовал на Максима расслабляюще, даже как-то смиряюще. Он вздохнул и тяжело оперся на стол, подавшись вперед. Глаз от нее оторвать не смог, будто она была удавом, а он маленьким пушистым кроликом.

– Японию не любите. Неудачно выбрали профессию? Или кто-то выбрал ее за вас? Студентов ненавидите, но сменить сферу деятельности так и не решились, поскольку игра в карты не профессия, а больше вы ничего не умеете. Да и не хотите.

Что эта молодая холеная девчонка могла знать о сожалениях, которые одолевают человека после того, как он осознал, что большую часть своей жизни потратил не на то, что хотел. Что всю жизнь понимал: он идет не туда, – но продолжал идти. И даже не осмелился чего-то захотеть для себя. Что на пятом десятке жизни у него ничего нет. Ни семьи, ни денег, ни достижений в нелюбимой профессии, и даже бросить все и пойти каким-нибудь разнорабочим он не может, потому что за счастливым и благоговейным взглядом тетки на его японские байки стоит квартира, которую она ему оставит.

– Личную и профессиональную жизнь я вам поправить не могу, – призналась Кира, до боли кусая нижнюю губу и затыкая внутреннего демиурга, который уже навострил коготки вцепиться в чужую жизнь. – А вот с игрой помогу. – Кира кивнула. – Вы проигрываете, потому что не умеете прятать эмоции. Какие бы карты вам ни выпадали, плохие или хорошие, ваши противники практически читают о ваших намерениях по вашему лицу. Видят вас насквозь. Поэтому вам не удается разыграть даже самый удачный расклад. – Кира спокойно смотрела на собеседника. – Вы совсем не умеете прятать мысли. Например, сейчас вы перестали размышлять о собственной несчастной жизни и прикидываете, можно ли привлечь вас за игру в полуподпольном казино, есть ли какие-то статьи, которые это запрещают, штрафы и прочее, потому что я явилась из полиции и наверняка попытаюсь пустить в ход все рычаги давления, которые только придумаю.

По взлетевшим на лоб бровям и дернувшимся уголкам губ на лице Максима Витальевича девушка поняла, что угадала.

– Отлично, – кивнула Кира, – свои способности я продемонстрировала. Перейдем к вашим. Я подскажу, как решить проблемы за карточным столом, а в обмен на мою услугу вы напряжетесь, сосредоточитесь и все-таки постараетесь помочь мне с рисунками на мертвых телах.

Японист несколько раз рассеянно моргнул: он явно рассуждал над ее предложением.

– А это можно поправить?

Специалист по психопатологии уверенно кивнула:

– Я не могу с ходу научить вас сдерживать эмоции, не демонстрировать их на лице и в микродвижениях, но можно добавить в мимику, в жесты и положение тела такое количество чувств, эмоций и ощущений, что ваши противники офигеют их расшифровывать.

– Не понял.

– Вы плохо сдерживаете эмоции по любому поводу, не только за карточным столом. Это особенность психики. Вы открытый, не злопамятный, я бы сказала, пофигистичный и сосредоточенный на себе человек. Это с детства, из воспитания, из ощущения себя самим собой. Это менять долго и трудно. А вот добавить вам самых разных чувств, которые отразятся на вашей манере поведения, можно. Не убрать, а усилить, усугубить чувства. Когда у вас игра?

– Сегодня, – не задумываясь, признался Максим.

– Отлично. Наденьте неудобную одежду: узкий пиджак, в котором тяжело дышать, а рукава царапают подмышки, брюки, впивающиеся в пах, рубашку, раздражающую кожу. Съешьте перед игрой васаби, чтобы текло из носа и вы постоянно шмыгали. Положите в один ботинок кнопки или массажную стельку с шипами, а в другую… – Кира закатила глаза, придумывая неприятные ощущения, – например, лизуна. Игрушка такая детская, комок силикона. Вам будет так неудобно, неловко, больно и противно, что эмоции и чувства попрут из вас через край. Ваши планы на игру, мысли о картах затеряются во всем многообразии чувств, и те, с кем вы будете играть, просто не смогут отделить одно от другого.

– Вы думаете? – засомневался Максим.

Он представил, как смешно будет выглядеть в несуразной и неудобной одежде. Цирк перед партнерами по игре?

– Я даю стопроцентную гарантию, – заверила Кира. – Каждая эмоция выражается целым набором мышечных сокращений на лице, плюс микрожесты и взгляд. Причем, вариантов этих наборов несколько, и надо разбирать их в общих рамках доминантного типа восприятия информации, каждого отдельного человека и его образа мышления. Условно и упрощенно – вспоминая, визуал будет смотреть вверх-вправо, а вот кинестетик вниз. Центрист, прежде чем решить что-то, посмотрит по сторонам, ища подтверждения от окружающих, а вот рефлектор – прямо перед собой и после на тех, кто рядом. Чтобы читать мысли и эмоции, необходимо иметь очень обширный и весьма разнообразный объем знаний. Как вы выразились, этому следует учиться долго, осознанно и усердно. Я учусь всю жизнь. – Кира задержала на специалисте по Японии долгий взгляд.

Тот кивнул. Он ей верил.

– За карточным столом сидят не ученые и не психологи. Играют авантюристы, фартовики, ими движет азарт, не жажда знаний. Они приобрели свои навыки на опыте. Интуитивно. Иногда такое встречается – говорят, природный талант, – но на деле чаще тяжелое детство, родители алкоголики или наркоманы, может, просто тираны, и дети были вынуждены определять по их лицам, когда надо спрятаться, а когда можно что-то получить. Вот и освоили некоторые способности чтения эмоций. Но это не глобальные знания, уж тем более не освоенные как профессия, поэтому такая интуиция быстро потеряется в той буре, которая разыграется в вашей мимике и поведении благодаря иголкам под пяткой и текущим соплям.

Максим смотрел на нее в упор, но не видел. Он представлял, как он будет реализовывать ее план. Кира улыбнулась. В его взгляде читалось принятое решение. Он уже прикидывал, есть ли у него подходящая одежда. Кира покопалась в сумочке и одну за другой выложила на стол несколько фотографий с мест убийств. Максим, взглянув на них, дернулся, возвращаясь в реальность.

– Вот видите, – довольно подтвердила Кира. – Вы можете мне помочь. Вам не просто неприятны кровавые картинки, вы еще нахмурились, дернули губами и увели взгляд вверх, вспоминая. У вас появилась какая-то мысль. Что-то на фото показалось знакомым? Если бы сейчас вас беспокоили боль в паху и раздражение в подмышках, даже я бы не смогла выделить эти эмоции. Мне понадобилось бы больше времени и информации. Стоп-кадр на видео или фото в моменте. – Кира не отрывала от него цепкого взгляда. – Итак, что вам вспомнилось? Что в рисунке на живом, то есть на мертвом теле, вам показалось более впечатляющим, чем распечатка с принтера.

– Этот рисунок. Он нанесен на живот? От от… низа живота?

– Да, рисунок исходит от паха жертвы. Эксперты не смогли сказать, с какой части он начинал рисовать: сверху, и около половых органов закончил, или, наоборот, рисовал по восходящей.

– Снизу, я думаю, как дерево, ветвями вверх, – задумчиво произнес Максим. – В японской культуре очень много ритуализма. Они из всего делают церемонию. Высасывают смыслы и символы из того, что, казалось бы, невозможно. Но даже не это важно.

Кира в первый раз за все время беседы заметила интерес в глазах японоведа. Он с трудом преодолевал отвращение и даже тошноту, старательно разглядывал снимки. – Купить кисточку и изучить пару иероглифов в интернете может любой. Но, по всей видимости, вы правы, и человеку, который убил и нарисовал вот это, культура Японии была интересна несколько глубже, чем любопытному обывателю.

Кира склонила голову набок, выражая свое полное внимание.

– В Японии культ матери отличается от европейского. У них есть слово Амаэ. Аналог на русском языке не подбирается, как это часто и бывает. Можно понимать как приятную зависимость от матери, желанную зависимость. Нахождение в раю. Вы, наверное, слышали о японской системе воспитания: у нас часто под этим подразумевается отсутствие каких-либо запретов и ограничений для ребенка. На самом деле запреты просто не нужны, потому что… в воспитании используют другой способ влиять на ребенка – эмоциональный. Сосредотачиваются на чувствах ребенка, на осмыслении возможных последствий. То есть только косвенное воздействие. Но есть э… как бы это выразиться… частный случай. В Японии встречается один малоизвестный культ. Он имеет мало последователей, редко упоминается, можно даже сказать, скрывается и считается ну чуть ли не позором. И я практически не встречал упоминаний о нем. Культ вершительницы. Я не помню подробностей, и, повторюсь, по этой теме мало информации. Когда между матерью и ребенком не эмоциональная чувствительность, а желание матери управлять ребенком. Когда женщина забирает власть над ребенком и в будущем над взрослым человеком, на тех правах, что она его породила. Подобное насилие противоестественно для японцев вообще. Они это не понимают. Поэтому вершительницы считаются психически нездоровыми, извращенками. Кстати, этому течению или культу свойственны телесные наказания. Женщины-вершительницы наказывают за непослушание своих сыновей, за невыполнение ее приказов и прочее. Так вот… – японовед поднял взгляд от рисунка. Он был переполнен мыслями, отражения их одно за другим мелькали на его лице. Он несколько раз быстро моргнул, вспоминая, с чего начал и к чему вел разговор. – Не знаю, в каком контексте, но там встречаются рисунки, нанесенные на тело женщин от низа живота до груди. – Он указал на фотографии, которые принесла Кира. – Только там используют татуировки.

– А что значат эти иероглифы? – Кира кивнула на фотографии.

Максим пожал плечами.

– Понятия не имею. С ходу не могу сказать. Мне нужно время – подумать и поискать информацию.

– Я оставлю вам распечатку. – Кира не спрашивала разрешения, не задавала вопроса: она установила цену за свою консультацию.

И японовед ее принял.

…На улице Вергасова глубоко вздохнула, раздумывая над добытой информацией. Мысли роем закопошились в голове. Она даже помотала головой, понимая, что надо где-то сесть и подумать. Ее взгляд уперся в вывеску «Канцелярский магазин. Игрушки» на другой стороне улицы. Она стремительно перешла дорогу, толкнула дверь, очутилась в прохладе крошечного магазина, забитого мелочевкой. Пошарив по витрине взглядом, она ткнула пальцем в нужную ей вещь и забрала свою покупку у продавщицы…

Максим Витальевич неподвижно сидел в своем кресле, пребывая в задумчивости, когда на пороге его кабинета возник первокурсник. Он большими шагами преодолел расстояние от двери до стола и положил на стол профессора фиолетовый шарик в целлофановой упаковке.

– Вот. Вам велели передать. Девушка, – парень хмыкнул и вышел.

Максим несколько раз сжал в руке мягкий силиконовый мячик и посмотрел на черно-белый рисунок, оставленный ему Кирой.

Жесть. Она серьезно? Серьезно ведь! А какие у него были еще варианты?