– НэоКэтсу – это что-то китайское или японское, – рассуждала Аня, не отрываясь от компьютера. – Точно японское, причем это как бы два имени.

– И рисунок, который нарисован внизу живота женщин, похож на иероглифы, – кивнула специалист по психопатологии. Она уже с час сопоставляла два рисунка, пыталась найти общие черты, значение закорючек в интернете, но ничего не выходило.

Кира с Аней остались вдвоем в кабинете. Володя и Григорий уехали опрашивать коллег Натальи Фельдман.

– У японцев черт ногу сломит: двойные значения, иносказания, повествование через символы, – ворчала Аня. – Все значит не то, что значит. Другой менталитет.

– Специалиста надо, – кивнула Кира, соглашаясь.

– Будем искать, – философски примирила реальность и необходимость Аня. – Я, кстати, нашла и Кирсанову Кристину, и вторую, ФряНику, которая в жизни Зосимова Зинаида Ивановна, девяносто четвертого года рождения, живет в Краснодаре. Место работы не известно.

– Известно, – махнула рукой Кира. – Вебкамщица она. Танцует стриптиз по видеосвязи. Сразу по видео в аккаунте понятно. Я еще тренеру по танцам своему дам посмотреть, она наверняка скажет. Но я, скорее всего, права. Движения ограничены, чтобы из камеры не вылезать, медленные, гладит себя откровенно, и взгляд всегда на камеру, контакт держит. А эти робость, стыд, смущение и кукольность, по которым НэоКэтсу принял ее за жертву, – часть образа.

– Самбуров хотел ее вызвать, опросить, чем ее разговоры с НэоКэтсу в сети закончились. Судя по тому, что она продолжила выкладывать видео, девушка жива и здорова, – рассуждала Аня.

– Без меня. Нашему маньяку она, скорее всего, дала ссылку на приватную комнату и огласила расценки. После этого НэоКэтсу перестал ей писать. Если не перестал ей писать, а платит за стриптиз, значит, это не тот, кто убил Наталью и Олесю, – изложила Кира свои нехитрые рассуждения. – А вот с Кирсановой я бы поговорила.

– Лишь бы она трупом не оказалась, – Аня хмыкнула. – У нее нет публикаций с того времени, как Ласточкина сняла скрин. Она совсем молодая, две тысячи седьмого года, тоже местная и не работает.

– Вот она, судя по аккаунту, занятный свидетель. – Кира встала за спиной Ани, разглядывать фотографии, которые уже видела. – Фото специально сделаны смазанными или с помощью какого-то странного фильтра, много фотографий луны и заходящего солнца, голых веток. Ни на одном селфи нет четких черт лица. Она сознательно поступает наперекор обществу, делает социально осуждаемые вещи. Скорее всего, воспитывалась в неполной семье и с матерью в плохих отношениях. Возможно, подвергалась буллингу в школе и, скорее всего, защищаясь, часто ведет себя агрессивно.

– Это ты по фото узнала? – Аня никак не могла привыкнуть к способностям Киры. Смотрели они на одни и те же картинки, а выводы делали совершенно разные. Точнее, Аня не делала никаких выводов. Ее учили делать выводы из конкретных данных, из фактов, не из картинок с луной.

– Да, по подписям и хештэгам, – отозвалась Кира. – У нее ни одной фотки в интерьере. Ни дома, ни в школе. Поля и леса сплошные. И все под странным ракурсом. Нет комментариев друзей, она сразу заявляет, что одиночка, не такая, как все, открыто говорит, что странная.

– Наши жертвы – женщины тридцати пяти и тридцати шести лет, а Ласточкина и Кирсанова намного моложе, – сравнила Аня.

– Я тоже заметила. Возможно, поэтому они живы. – Кира присела на стол Самбурова и, глядя в одну точку, качала ногой. – И поэтому он забросил аккаунт НэоКэтсу: женщины повзрослее зацепили его чем-то другим, он нашел иной способ действовать и ушел из сети. Может, он на какой-то жизненный опыт реагирует? С Ласточкиной много о ее детстве говорил, и о матери говорил, и том, как она относится к ней.

– Возможно, просто втирался в доверие. Как к подростку? В этом возрасте родители еще очень большая и важная часть жизни.

– Возможно, – с задумчивым видом согласилась Кира. – Он знал жертв. Знал обеих. Имел возможность с ними общаться… Скорее всего, из-за этого общения и перебрался в реал. Ему нужны подробные задушевные разговоры, а в сообщениях много не напишешь, долго, мысль формулировать надо специфически, чтобы было однозначно и ясно-понятно, что хотел выразить. Опять же, реакции не видно, как человек воспринял слова…

– Эксперты определили, чьи волоски найдены на теле Фельдман, – добавила Аня. – Это медвежий мех. Они осыпались с кисти, когда убийца рисовал кровью. По всей видимости, кисть старая или самодельная, не очень хорошо сделанная. Медведь бурый, а такие кисти почти не используют. Мех белого медведя встречается в кистях, изготовленных мастерскими, крайне редко, но бывает. Бурый почти нет.

Кира округлила глаза, прикидывая, о чем говорят открывшиеся подробности.

– На ворсе есть микроскопические следы куриного яйца, воска и лакового скипидара.

– Он что-то красил этой кистью до того, как стал рисовать кровью жертвы, – озвучила очевидный вывод Кира. – А куриное яйцо причем? Куда он эту кисть совал?

– Не знаю, – призналась Аня и пересела за свой стол. – Но, видимо, она ему дорога: он не оставил ее на месте преступления, пользуется, хотя с нее ворс сыпется, и рисует ею все подряд.

– Да, кисть мягкая и предназначенная для рисования. Может быть, даже для какого-то специфического рисования, – кивнула Кира. – Все-таки он художник, не маляр.

– Я поищу тебе специалиста по Японии, – решила Аня.

– Уж очень эта роспись похожа на японскую каллиграфию, – согласилась Кира, снова принимаясь разглядывать фото жертв.

В кабинете надолго установилось молчание, нарушаемое только цоканьем клавиш ноутбука и редкими вздохами. Кира уже решила отправиться по своим делам, как открылась дверь.

– Ну и где ваша следственная группа? – На пороге стояла Лариса Панченко. В позе обольстительницы, максимально выставив бедро в сторону и с надутыми губами. Впрочем, выяснив, что Самбурова в комнате нет, расслабленно оперлась на дверь.

– Ты что-то хотела? – спокойно уточнила Аня. От Киры не укрылась неприязнь и раздражение, которое в Ане вызывала специалист по связям с общественностью.

– У вас третий труп, специалисты по маньякам, – хихикнула девушка.

На столе Ани тут же загудел мобильник. Кира и со своего места увидела фотографию начальника, подполковника Григория Самбурова.

– Знаем, – Аня улыбнулась Ларисе. – Еще что-то?

– Слишком спокойные вы для трех трупов, – хмыкнула Лариса. – У вас маньяк на свободе разгуливает, а вы чай пьете. – Этот выпад предназначался Кире, которая спокойно сидела в своем кресле и держала в руках чашку.

– А что? Из-за каждого трупа в обморок падать? Расследовать некогда будет. – Аня взяла мобильник, продемонстрировав специалисту по связям с общественностью, что разговор окончен.

– Поехали? – Аня внимательно посмотрела на Киру. – Третий труп.

– Дверной замок не взломан, следы борьбы отсутствуют… – словно в тумане слышала Кира комментарии криминалистов. – Он не снял обувь, есть следы на ковре и линолеуме… Маргарита Николаевна Годяцкая, тридцать шесть лет.

Кира стояла в уголке и ни до чего не дотрагивалась. Несколько минут она не сводила взгляда с картины в японском стиле, висящей на стене в раме: дерево с ветвями, разметавшимися на ветру, розовое солнце и женская фигурка в кимоно. Других признаков, говорящих об увлечении Маргариты культурой Японии, не наблюдалось. Картина казалась инородной и одинокой. Кира обвела взглядом обычную квартиру обычной женщины, которая жила одна. Чистое, аккуратное пространство, напрочь лишенное тестостерона. Даже спала жертва на диване, не на кровати. Комната казалась просторной из-за минимума мебели. Ничего лишнего или украшающего, никаких статуэток, торшеров, вазочек. Диван, два кресла, комод и довольно узкий по нынешним меркам шкаф, заполненный темной и серой одеждой. – Ни единого яркого пятна, – пробормотала Кира, слегка отодвигая плечики и ловя взглядом свое отражение в зеркале, встроенном в дверку. Единственное зеркало в квартире. Из косметики – банка с кремом, тушь и карандаш. Все убрано в комод, не на виду. Не слишком-то Маргарита Николаевна любила красоваться. Зато цветами и растениями были заставлены подоконник, комод и пол. Зеленые ветки свешивались с подставок, оплетали шторы, ползли по полу и стенам.

Кира открыла и закрыла ящики комода, поправив пытавшиеся залезть внутрь листья.

Тело хозяйки зеленого пространства замерло в кресле, привязанное двумя поясами от ее же платья и халата. Раздевал он ее после того, как усадил и привязал. Нижнее белье разрезал ножницами, клочки оставил на ней. В остальном все сходилось со вторым убийством: кровавый шарфик, рисунок кровью на лице и теле.

«Какую эстетику он ищет в мертвом теле?»

Кира в очередной раз задавала себе этот вопрос, смотрела на труп, стараясь не впадать в драматизм, вглядывалась так и эдак. Зачем-то же он разукрашивает лица и тела. Что хочет этим сказать? Кира не видела красоты и эстетики в мертвой женщине. Мертвое тело не походило ни на статую, ни на изваяние из какого-то романтичного материала, алебастра или мрамора. Оно походило на тело, которое покинула жизнь. И вместе с этой жизнью ушли все силы, которые держали осанку, голову, руки в естественном, живом и крепком положении, ушла энергия и деятельность. Туловище без жизни – ненужная бессмысленная биомасса, которая сразу начинает исчезать за ненадобностью. Она попыталась вспомнить, сколько проходит времени до полного распада тела, и сморщилась, усилием воли переключаясь на другие мысли.

Для чего он их красит? Она не понимала этого психа. Кира потратила большую часть своей жизни на то, чтобы понимать больную психику. И вот она опять не понимала очередного больного урода.

Эксперты работали вокруг с помощью кисточек, пинцетов, пленок, еще каких-то инструментов, названий и назначений которых специалист по психопатологии не знала. Фотограф делал последние снимки женщины, которая не часто фотографировалась живой.

– Маргарита Николаевна Годяцкая, тридцать шесть лет, не замужем, зарегистрирована в этой квартире, работает в логистической компании менеджером. Тело нашла соседка, – отчитывался участковый подполковнику Самбурову. – Она же и сообщила в полицию.

Кира взглянула на совсем молоденького лейтенанта с большими глазами на худом лице. Потрясенного и ответственного. Он, наверное, только работать начал, а тут сразу убийство.

– Соседка, Фокина Нина Ивановна, собиралась оставить у Годяцкой детей, близнецов десяти лет. Годяцкая обещала посидеть, но в назначенное время дверь не открыла и телефон не брала. Старший сын Фокиной, Максим, двадцать один год, курил на балконе и, заглянув через перила, увидел женщину, сидящую в кресле. Голову за спинкой. Они с матерью решили, что Маргарите Николаевне стало плохо. Максим перелез через балкон, постучал в балконную дверь – женщина не реагировала; он разбил стекло, обнаружил труп.

– Тогда Максим обнаружил тело, а Фокина сообщила в полицию, – автоматически поправил Самбуров, расписываясь в документах.

– А? Да, – подтвердил участковый.

– На кухню он не ходил, – поведал эксперт в белом халате, снимая перчатки. – Вообще следов мало. Убиралась она хорошо. Даже спиртом обрабатывала поверхности.

Самбуров покивал, осматривая кухню.

На столе стояли чашки, на дне заварочного чайника покоились сухие чаинки, на тарелке уже подсыхали бутерброды. Она не успела заварить чай.

Володя осматривал кухню, отодвигая зеленые ветки и листья. На кухне растений оказалось не меньше, чем в комнате.

– Он ничего не искал, – сказала Кира, тоже явившись на кухню. – В квартирах обеих первых жертв был беспорядок. А здесь нет. То, что он искал, он нашел у Натальи. Он даже комод не открывал и шкаф. Там листья мешают, они бы наверняка застряли внутри. Но он ничего не трога… – Кира замолчала на полуслове.

– Ты думаешь, что все эти женщины были связаны каким-то предметом? И это причина убийства? – уточнил Григорий. – Тогда, если он нашел его у Фельдман, зачем он убил…

– Маргариту Годяцкую, – подсказал Володя.

– Нет, не из-за предмета убивает, – рассеянно прошептала Кира.

Она, словно сомнамбула, вернулась в коридор и присела у ящика с обувью. Вытащила одни туфли, рассмотрела их и поставила обратно. Потом также внимательно осмотрела вторые туфли и третьи. Прошла в комнату с убитой женщиной, осмотрела пол, прошла к шкафу. Одну за другой Вергасова открыла обувные коробки, стоящие на нижней полке, потом отошла подальше от шкафа, заглядывая на верхнюю полку.

– Там есть коробки с обувью? – спросила она у Самбурова, заинтригованного ее поведением.

– Две. – С высоты его роста полка под потолком осматривалась лучше.

– Что в них? – требовательно спросила Кира.

Самбуров пожал плечами и, дождавшись кивка от криминалиста, описывавшего место преступления, полез на стул, принесенный Володей с кухни.

– Сапоги и ботинки, – сообщил он Кире, стоя на стуле.

– Какие? Какие ботинки? – выспрашивала Кира.

Самбуров снял обе коробки и вручил специалисту по психопатологии.

Она открыла крышки.

– На каблуках, – Кира подняла взгляд на Григория.

– И что?

– Очень странно. У нее вся обувь на каблуках. Вообще вся. Нет ни одной пары на плоской подошве. Кроссовки и те на скрытом каблуке. Причем на приличных, не меньше восьми сантиметров. Даже тапочки домашние на высокой танкетке, – рассуждала специалист по психопатологии. – Скажи, Самбуров, какие женщины носят каблуки?

– Ну… сексуальные, яркие, желающие привлекать внимание, – отозвался подполковник осторожно, понимая, что вопрос провокационный. С Кирой он очень часто чувствовал себя, как студент на экзамене.

– Еще маленького роста и желающие, чтобы ножки казались длиннее, – улыбнулся Володя. Он не удержался и взглянул на Аню. Не то наглядно демонстрируя, насколько маленькими бывают женщины, не то намекая на то, что при ее миниатюрности каблучок бы не помешал. В ответ получил убийственный взгляд.

– Все верно, – согласилась Кира с обоими. – Но, во-первых, Годяцкая вообще не похожа на женщину, желающую привлекать внимание: она не стремилась ярко одеваться, не красилась, не слишком ухаживала за собой; во-вторых, она не маленького роста – сто семьдесят пять сантиметров, не меньше; а в-третьих, у нее обувь только на каблуках. Нет ни одной пары обычной обуви.

– Ненормально как-то, – закончила Аня.

– Согласна, – кивнула Кира. – Странно.

– Вот так вчистую, чтобы вся обувь была на каблуках, я ни разу не встречала, – продолжила Аня. – Моя мама вообще считает, что в обуви без каблуков женщина не женщина, но даже у нее нормальные домашние тапочки, есть кроссовки для поездок на природу и сапожки на плоской подошве, еще туфельки на маленьком каблучке под сарафан и для прогулок пешком, – задумчиво перечисляла Аня, не сводя взгляда с коробки в руках у Киры.

– И что это значит? – потребовал ответа Самбуров.

– Это ранний импринт или протест, – медленно проговорила Кира.

Взгляд девушки стал отсутствующим, устремился внутрь себя – это означало, что она удивлена, обескуражена и очень активно размышляет.

– Почти все психические неврозы, расстройства, аномалии поведения и мыслей родом из детства. Даже если что-то случается во взрослом возрасте… нет, не так… – поправила сама себя Кира. – Когда что-то, потрясающее человеческую психику, случается во взрослом возрасте, то как этот человек отреагирует и поведет себя, какое на него окажет воздействие то или иное событие, все равно заложилось в детстве. – Кира осторожно поставила обувную коробку на пол.

Отдел Самбурова в полном составе переместился в его машину, охлаждаемую кондиционером. День хоть и перевалил за полдень, а солнце поджаривало все, до чего могло дотянуться.

– Ребенок либо импринтит, копирует и переносит на себя поведение родственников и близкого окружения, либо, если те не поддерживают его, не понимают, не участвуют в его жизни, входит с ними в противостояние, – рассуждала Кира. – В нашем случае вариантов может быть много. Согласно всему остальному поведению и образу жизни, Маргарита не желала привлекать мужское внимание, но ходила исключительно на каблуках, потому что с детства подражала маме, бабушке, может, какой-то «выдающейся, яркой» родственнице, может, подражала кому-то в протест матери. Но из детства вынесен некий психоневроз или расстройство, который вот так выражается.

– То есть в любом случае были какие-то проблемы с матерью, – сделала вывод Аня.

Кира посмотрела на нее, будто говорила совсем о другом и не поняла, как девушка сделала такой вывод. Аня даже поморщилась под ее пристальным взглядом.

– Да – признала Вергасова. – У Маргариты наверняка были какие-то проблемы с матерью, если ее растила мать.

Самбуров хмыкнул. Куда приложить эту новость в расследовании, он понятия не имел.