Стать духом в день мёртвых везёт не всем

Я бежала босиком, потратив два часа на обратный подъём по холму. Небо уже не было синим, оно превратилось в чёрное.

Туча расползлась над крышей дома семьи Накамура.

– Хатиро! – звала я, крича и нарушая покой улицы. – Хатиро!

Я топнула ногой. И стоило мне топнуть, как крыша второго этажа дома семьи Накамура вспыхнула. Пламя ослепило, и я повалилась руками на землю, зажмуривая глаза. Не было никакого взрыва, никакой вспышки. Дом превратился в одну огромную толстую свечу с четырьмя фитилями – очагами воспламенения. Совсем как восковой дом, который я слепила и который Акира швырнул в огонь.

– Хатиро! Хатиро!!! – кричала я, закрывая лицо рукавом юкаты. – Накамура-сан! Пожар! Спасайтесь!

Оторвав рукав юкаты, я завязала его вокруг рта и носа, сделав узел на затылке, и бросилась в полыхающий дом. Горела пока только крыша. Если Накамура-сан крепко спит, он задохнётся в дыму.

Серый дым клубился под потолком. Пожарные датчики взбеленились звуковым сигналом, но вода не лилась, и я не понимала почему. Стены и двери из бумаги только потакали своему новому огненному хозяину, и огонь метнулся с лестницы второго этажа на первый, перепрыгивая по старым семейным фотографиям.

Один из снимков в тяжёлой раме рухнул мне под ноги. Я проходила мимо этой фотографии много раз, но никогда не рассматривала людей на ней. Сейчас, в пожаре, рискуя жизнью, я подобрала рамку, ударила ею об угол комода и сунула чёрно-белый снимок в карман.

– Отзовитесь! Хатиро! – металась я, пока не поскользнулась и не споткнулась обо что-то мягкое, потеряв ориентацию в пространстве, когда пламя сожрало все перегородки и сёдзи.

На полу лицом вниз, вытянув руки, лежал Хатиро. Я ринулась на пол и стала переворачивать его. Глаза его были закрыты. Моя рука оставила отпечаток крови на деревянном полу, когда я прикоснулась к его затылку с раной. Бесполезно было трясти его и пытаться привести в чувство, поэтому я просто потащила Хатиро вперёд.

Силы быстро покидали меня. Всё труднее было набрать в лёгкие воздух. Я пыталась делать вдохи реже. Моя импровизированная маска на лице полностью покрылась сажей. Казалось, выход совсем близко, но в спину мне предательски врезалось что-то твёрдое.

Я сползла вниз по стене и уткнулась носом в пол, где меньше всего дыма, когда услышала волчий вой. Он приближался, становился громче, пока на нас с Хатиро не посыпались обломки рушившейся крыши. Закрыв голову Хатиро, я зажмурилась, но вместо падения режущих обломков надо мной разинулась пасть волка.

Обгоревшее дерево рухнуло на его шкуру.

– Спаси… Хатиро… – произнесла я и подтолкнула руку друга к пасти оборотня.

– Нет, я заберу тебя! – рявкнул волк.

– Я… не уйду… без… свечи…

– Слишком опасно!.. Нацуми! Я не смогу вернуться во второй раз!

– Уходи… Спаси Хатиро… Я не умру…

– Выжить и не умереть – не одно и то же.

Я задумалась над смыслом услышанного.

– Пофилософствуем… когда моя юката… не будет гореть… ты не против?..

Волк облизал мои лицо и одежду, напитал её слюнями. Надеюсь, они по составу как пена пожарных, а не как слюни пса Тобико после того, как он поест сырого мяса. Зубы волка сомкнулись за шиворотом Хатиро, схватили его за одежду, и Оками потащил его прочь из огня, пробив стену, ведущую в кухню.

Сорвав покрытый сажей рукав с носа, я оторвала второй – мокрый благодаря Оками. Теперь я сориентировалась, где нахожусь. Хатиро в безопасности. Может быть, я не найду Накамуру-сана, но я совершенно точно знаю, где искать свечу с четырьмя фитилями.

Но и дедушка Хатиро быстро нашёлся возле люка, к которому я подползла, уткнувшись носом в пол. Руки его были протиснуты в щель между полом и люком над тайником со свечой. Старик был без сознания, но как только я начала его тащить к проходу, выбитому телом Оками, Накамура-сан заговорил:

– Нацуми…

– Потерпите! Уже скоро! Молчите!

– Я умер, Нацуми…

– А?

Только сейчас я поняла, что говорит со мной дух, силуэт Накамуры-сана, парящий над полом, а тащу я безжизненное тело.

– Ты меня видишь, Нацуми?

– Я не… не знаю… Кажется, да…

– Спаси свечу, Нацуми. Не дай ей угаснуть, – указал он своими окровавленными руками на приподнятую крышку тайника.

– Что она такое?

– То же, что и ты.

Он сделал сайкэйрэй[50] и сразу же исчез. Я чиркнула рукой по дыму.

– Господин! Накамура-сан! Стойте!

Ночь разрезали звуки сирен пожарной службы и вода, выпущенная из рукавов. Вода срывалась с верхнего этажа. Сажа окрасила капли, и чёрные слёзы обрушились с моего лица в щель люка, возле которой я нашла тело Накамуры-сана.

– Нет… нет, нет!

Я попробовала захлопнуть люк, чтобы спасти свечу от воды, но ручка оказалась раскалена. Я взвизгнула от боли.

За тонкими стенами, охваченными огнём, слышались голоса пожарных. Спасатели начали работать топорами в два раза упорнее, услышав мой вопль. Но вместо того, чтобы ползти к двери, по которой били топорами пожарные, я сунула руки в щель. Люк не захлопнулся благодаря оставшимся в ней ладоням дедушки Хатиро.

Приложив усилия, я распахнула люк. Я лежала на животе, и моя юката напиталась мокрой сажей. Волна сорвалась с бортиков. Она лила с четырёх сторон, пока не достигла пьедестала с возвышающейся свечой.

Но моя радость горящему пламени длилась недолго. Над головой заскрипело, заныло и, кажется, завыло. Перекрытия второго этажа не выдержали и под тяжестью воды обрушились на меня, на тело Накамуры-сана и четыре фитиля свечи. Потухли сразу три фитиля, и до меня донёсся аромат вишни.

Яркий запах спелой вишни. Сладкий, но с горьковатым послевкусием. Здесь, в охваченном пламенем доме.

Снова треск. На этот раз пожарным удалось выломать дверь, и трое из них, чьи лица закрывали маски, прокладывали путь в центр кухни.

– Люди! Вижу людей! – услышала я голос, доносившийся сквозь защитный шлем спасателя.

Грубая рука в перчатке схватила меня за лодыжку, пока я тянулась к фитилю, свесившись с края люка.

– Молодая женщина! Она в шоке! – давал отчёт по рации мой спаситель, не позволяющий мне дотянуться до свечи. – Здесь опасно! Дом обрушится! Куда ты?

Он не понимал, почему я рвусь не к двери, а в погреб.

– Свеча! – кашляла я. – Её нельзя тушить!

– Мы тушим, тушим! – не понял он моих слов и с силой выдернул меня из люка.

Крышка снова упала на руки Накамуры-сана.

– Нет!

Я размахнулась и пяткой врезала пожарному в дыхательный клапан. Он отшатнулся, попятился от меня, что-то крикнул.

На помощь ему шли ещё двое. Времени не оставалось. Я не знала, как спасти пламя, куда его спрятать, на что перенести и не дать ему утонуть в пожаре. Всё, что у меня было, – моя коса. Она дотянется с края люка до свечи. Главное – выбежать на улицу и поджечь что-то другое этим пламенем.

Всё случилось за секунду. Я перебросила косу с плеча, и её кончик угодил точно в центр еле теплящегося фитиля. Волосы слишком быстро высохли после обрушения воды от жара огня. Еле сдерживая слёзы, я побежала к выгоревшей сёдзи, когда моя коса полыхала синим. Пожарные заметили меня.

– Женщина! Женщина охвачена пламенем!

Зрелище наверняка впечатлило и зевак, и представителей правопорядка, когда с улыбкой до ушей и воспламенившимися волосами на них прыгнула девушка в лохмотьях, оставшихся от нарядной юкаты. Главное то, что я спасла свечу! Волосы отрастут. Просьба Накамуры-сана выполнена.

Я отвернулась всего на секунду, чтобы найти деревяшку или кусок газеты, который продолжил бы беречь свечное пламя. Этой секунды четырём пожарным хватило, чтобы повалить меня. Двое держали за руки, ещё двое – за ноги. Мои голову и тело они накрыли каким-то пледом и принялись топтаться по нему в том месте, где была тлеющая коса. Я кричала, вырывалась, слушала, как тот, который держал левую руку, вскрикнул от боли и выпустил меня с воплем:

– Дикий кот! На меня напал дикий кот!

Его ор смешался с громом, прокатившимся над долиной, и без всякого предупреждения на город хлынул ливень. Стена воды была столь плотной, что зеваки, собравшиеся посмотреть на пожар, начали спешно разбегаться, топая деревянными сандалиями, всё ещё остававшимися на них после прогулки на фестивале.

Тук-тук-тук… Бах! Тук-тук-тук… Бах! Гром, моё сердце, удары сандалий о брусчатку – всё смешалось. Голова шла кругом, я не могла сосредоточиться.

Освобождённой руки мне хватило, чтобы сорвать с лица тряпку и выудить косу. От неё шёл дым. Кончики волос сравнялись с уровнем плеч.

– Что вы наделали?! – взвыла я. – Зачем?! Зачем вы её потушили?!

– Врача!

– Стойте! Я её отчим и врач! Пустите! Перестаньте её держать!

Это был голос Акиры. Он никогда не называл себя моим отцом.

Ноги и руки тут же высвободили. Тяжело дыша, я попыталась сесть, оглядываясь то на пепелище, то на небо. Только что я задыхалась в дыму, а теперь могла утонуть в волнах ливня. Я проглотила дождевую воду.

– Они её убили… Они убили её…

– Кого убили?

– Свечу Накамуры-сана. Убили синее пламя.

– Тише, Нацуми, не кричи! Не позорь нас ещё больше!

– Боитесь? – выдохнула я. – Боитесь, что меня объявят сумасшедшей? Вы всегда знали, что я вижу и кого! Вы не давали мне им помочь!

– Успокойся! – строго приказал он. – Перестань доставлять своей бедной матери столько бед! Из-за тебя она не может спать без снотворного! Встаёт проверить Хи-тяна каждый час! Боится…

– Чего?! Чего она боится?!

– Что ты из вредности заберёшь его. Уйдёшь и ничего не скажешь.

Я не поверила своим ушам.

– Разве хоть раз в жизни я сделала что-то, что заставило вас краснеть? Я не… не виновата, что вижу ёкаев и мёртвых людей! Вы сами знаете, что я не вру! Я их вижу!

Ни на миг его лицо не стало мягче, а взгляд – заботливее, что дало мне понять, что у него есть любимый сынок, а мне любимой быть не суждено. Хоть буду первой в рейтинге, хоть золото Олимпиады принесу. Трёх слов мне не услышать. Ни от него, ни от мамы. Ми-тян я для них не стану, как не смогла стать дочерью ни приёмному отцу, ни родному.

– Ты… Сегодня ты перечеркнула все остатки адекватности, которые теплились в тебе.

– Сегодня я теплилась внутри огня. Я добровольно подожгла себе волосы.

Пожарные спешно перегоняли технику на возвышенность. Я сидела на земле, утопленная в воде по пояс. Пользуясь тем, что вокруг никого не осталось, Акира-сан теперь не сдерживал эмоций.

– Ты больна, вот и вся твоя способность! Твой разум нездоров! Нет никаких ёкаев! Нет никаких духов! А если и есть – люди не могут их видеть! И ты не можешь! Ты только врёшь и притворяешься, чтобы на тебя обратили внимание! Тебя просто терпят! Твоя мать терпит и не даёт мне сдать тебя в спецшколу! Мы все тебя просто терпим, неблагодарная!

Его ладонь хлёстко ударила по моей мокрой щеке под раскатистый волчий вой.

– Я спасала синий огонь. Я не сумасшедшая.

– Ты сама себя слышишь? Ты спасала огонь из огня, Нацуми! Разве ты не бредишь?

– Акира-сан…

– Называй меня сенсеем! Я психолог, врач, а ты больна!

Он замахнулся во второй раз, собираясь ударить меня наотмашь по лицу тыльной стороной ладони. Следующий удар без вскрика я бы не вытерпела, поэтому посильнее стиснула зубы и воду в кулаках – как символично.

Именно так, в кулаке, меня-воду пробовал удержать Акира все эти годы. Что ж, капля на ладошке ему подчинилась, но не грозовой фронт. Сжав кулаки, я почувствовала, как вода принесла мне в руку предмет, знакомый до каждого изгиба, до каждой застывшей капли воска синего цвета.

Вокруг руки отчима, которая ударила меня по лицу, сомкнулась челюсть белого волка, и пара костей хрустнула.

– А-а-а!!! Помогите! Спасите меня!

– Отпусти его, Оками. Ты не из тех, кто подбирает падаль.

Волк тряхнул его за руку, подкинул, и мужчина, дважды крутанувшись вокруг головы, рухнул в воду и только потому не сломал себе шею, что ливень превратился в потоп.

Дом Накамуры-сана был разрушен. Пожарные уже не тушили его. Какой смысл, когда с неба падает океан? Ноги не держали, и течение уличного потока норовило вот-вот сбить меня окончательно.

Возле локтя появилась упругая влажная шерсть Оками.

– Держись.

Он опустил голову, я обняла его за макушку. Короткий рывок – и он подкинул меня себе на спину. Руки и ноги повисли с его боков.

Пальцы чиркнули обо что-то склизкое. Я подняла их вместе с зацепившимся дрейфующим предметом. Это был фонарик с изображением самурая, на голове которого были шлем и маска с надписью «Дедушка, я по тебе скучаю».

Я закрыла глаза и оказалась в темноте, надеясь, что это всего лишь сон, а не смерть.

* * *

Куда бы ни тащил меня на своей спине Оками, я была готова увидеть пещеру, лесную поляну, берег реки с журчащей водой и галькой, от которой пахнет мокрым мхом, но уж точно не то место, где оказалась.

Комната была огромной и очень современной. Стены – сплошь белые. Я рассчитывала увидеть под собой татами или футон, но уж точно не европейскую кровать. Свесив ноги с неё, я едва дотянулась пальцами до пушистого коврика. Свет в помещение поступал с потолочных плоских светильников, имитирующих небо.

С меня до сих пор свисали лохмотья юкаты, сначала пропитавшиеся землёй, травой и росой, а после опалённые огнём. Как и волосы, повисшие драными паклями с макушки до плеч. Стало стыдно, что я в таком виде испачкала белоснежные простыни.

Стены были белыми, но, приглядевшись, я поняла, что на них нарисованы женские портреты. Один из них был прямо у меня за спиной. Лицо женщины на портрете возвышалось на два метра и было невероятно искусно выписано, только я не понимала чем. Что это за краска? Цвет везде один – светло-коричневый. Уткнувшись носом в портрет, я приготовилась ощутить знакомый запах железа, а значит, крови… Но от рисунка пахло…

– Чай?

Я вдохнула ещё пару раз.

– Это «Гёкуро»… «Драгоценная роса»!

Недавно я пила такой чай и запомнила его аромат и запах.

– Конечно… Окура, – вспомнила я, в какой именно чайной пробовала этот дорогущий напиток.

Чайная называлась «У Сюзи».

– Мяу… Мр-р-р…

Я обернулась на единственное чёрное пятно – мушку в этом царстве сотни женских лиц, изображённых с причёсками-пучками, которые много лет назад были традиционными укладками для незамужних. Я вытянула руку.

– Котик… Ты просто котик или ты… бакэнэко?

Я решила взять котика на руки. Вёл он себя ласково, тёрся упругой головой о центр моей ладошки.

– На ручки хочешь?

Но, подняв кота, я тут же бросила его на пол, когда увидела раздвоенный хвост.

– Нэкомата[51]! – тут же поняла я по раздвоенному хвосту, с кем имею дело.

Кот ощетинился, вымахал в росте и достал до моей талии. Я закричала и бросилась на кровать, не зная, где ещё мне спрятаться, как не под простынёй.

– Тише, Чиби! Ты чего? – прозвучал женский голос.

Даже девчачий.

– Чиби?..

Я вынырнула на поверхность простыни, оставив кусок на манер капюшона. Возле чёрного кота стояла девушка. И я её узнала. Это была племянница моего отчима.

– Ты назвала кота Крохой? Он же размером с тигра! Назвала бы его Тора[52]!

Отчим назвал её именем Мэй, когда она вышла из красной машины. Вблизи на щеках девушки ещё отчётливее виднелись зажившие розовые порезы. Два пучка по бокам головы со свисающими хвостами, светонепроницаемая чёрная маска на глазах… Может быть, у этой маски есть своё медицинское название и предназначение, но со стороны она выглядит как плотно замазанная чёрной краской маска горнолыжника с тугой резинкой на затылке.

Кот размером с диван разлёгся за спиной у своей покровительницы. Он медленно кивнул ей и уставился на меня немигающими красными глазами. Я встала на ноги и вежливо поклонилась девушке.

– Тебя зовут Мэй? Я Нацуми. Мой отчим и твоя мама – брат и сестра.

– А значит, мы двоюродные сёстры, – улыбнулись её тонкие губы.

– Но… не родные.

– Ты так думаешь? Разве это важно? – пожала она плечами. – Раньше и мне это было важно. Но после встречи с ним – больше нет.

– С кем с «ним»?

– Да так, – отмахнулась она.

Я сжала плотнее кулак с синим огарком свечи Хатиро, которую мне не удалось спасти. К счастью, мир не рухнул и конец света не наступил, чего так боялись Хатиро и его дедушка.

– Мэй, я видела тебя в Окуре, в музее. Месяц назад примерно. Ты ничего не знаешь про Хагу-сан? Она моя учительница. Она пропала там.

– Нет, к сожалению, нет.

– А про Ниси и Киси? После экскурсии они не вернулись домой. Их ищут, а учительницу – нет.

– Их нашли, Нацуми. Их обнаружил следователь Ода Нобутака.

– Они…

Мэй покачала головой:

– Погибли.

– Как? Если знаешь, скажи, как они погибли? Это сделали ёкаи?

– Что? – растерялась она, судя по губам, – по глазам считывать её эмоции у меня не получалось. – Нет. Они погибли, упав с высоты. Обе сломали шею, сорвавшись с тридцати метров. Это как десять этажей.

– В Окуре? Но как? Там нет ничего такого высокого…

– Это всё, что я знаю.

Мэй подошла к стене. На полу стояла чашка с чаем. Макнув в напиток руку, Мэй принялась дорисовывать один из портретов.

– Ода Нобутака выяснит, что там случилось.

– А как ты узнала, что Ниси и Киси погибли?

Я приблизилась к ней и замерла, стоя в метре от её спины. Нервозно и резко Мэй плеснула из чашки на белую стену, и капли потекли по ней, оставив идентичный рисунок веснушек и родимых пятен у меня на ногах, расположение которых я знала наизусть.

– Я тоже сорвалась, Нацуми. И оттуда, – «оттуда» произнесла она, глядя вниз, – я вернулась такой.

Она подняла с глаз горнолыжную маску, и я увидела её лицо. Чиби зашипел и ощетинил на загривке шерсть. Вместо глаз человека я увидела два оранжевых пятна. Глаза у Мэй были, но ни зрачков, ни радужки – только бурлящее месиво, копия огненных всполохов.

– Я больше не вижу так, как ты, как любой человек. Я вижу всё сквозь всполохи огня. И тебя я вижу, сотканную из пламени… А ты, Нацуми? Что видишь ты? Уродство? Шрамы? Проклятия?

Я вспомнила, что Мэй то ли сбежала, то ли её похитили, а спустя месяц её нашли. Так, значит, всё это время она пропадала, как Ниси и Киси, только те умерли, а Мэй нет? Мы учимся в разных школах, поэтому я ничего не знала про исчезновение Мэй.

Мэй говорила, и голос её не дрожал. Она словно ждала, что я закричу, убегу, разревусь, грохнусь в обморок, глядя на неё. Я подняла с пола чашку, в которой ещё осталась пара капель напитка, макнула пальцы, соединив большой, указательный и средний, и оставила отпечатки, похожие на цветы сакуры, возле её кляксы.

– Я вижу всё это, Мэй. А ещё вижу мёртвые души, тех, кто вот-вот умрёт и болен, и ёкаев. Вижу чёрные тучи над домами тех, кого прикончат демоны. Вижу, что мы в самом деле двоюродные сёстры, раз у тебя веснушки на стене, а у меня точно такие же на ногах.

Я улыбнулась и в доказательство продемонстрировала ей ноги, пятна на которых издалека казались высокими чулками. Мэй опустилась на корточки, чтобы получше рассмотреть.

– Я не верила Оками, что это правда.

– Ты что, тоже знаешь Оками? Где он?

Я начала мерить комнату шагами.

– Где он и почему не помог мне спасти свечу?

– Он скоро будет здесь. Сенсей присматривает за Хатиро.

– Хатиро! – вспомнила я о своём друге, так и не ставшем моим парнем. – А он где?

– В безопасности. С ним всё хорошо.

– Ты назвала Оками сенсеем. Он что, твой учитель?

– В его сознании – память последней тысячи лет. Он знает об этом, – кивнула она на мой всё ещё сжатый кулак с огарком, – и об этом, – достался кивок отпечаткам моих пальцев с цветами сакуры, – и об этом тоже… надеюсь, – окинула она взглядом стены в портретах.

– Красивые портреты, у тебя талант.

– У меня проклятие, Нацуми… Я рисую невест. Вечных невест, которые никогда не станут жёнами. Их души, навсегда запертые под слоем бумаги.

– Ты предвидишь смерти, как я? Я из воска леплю, а ты рисуешь чаем.

– Я не знаю, кто они, Нацуми. Знаю только, что все они мертвы. Может, это случилось вчера, а может, двести лет назад… Скажи, а ты спасла хоть кого-то из тех, чью смерть увидела?

– Туча над домом Накамура была только одна, умер дедушка Хатиро. Надеюсь, я спасла Хатиро… Но не его свечу.

Мэй надавила на мои пальцы, спрятав свечу опять в кулаке.

– Сходи в ванную, умойся. Приведём тебя в порядок. Когда вернётся Оками, он расскажет нам. Он обещал.

– Обещал?

– Да. Он нашёл меня и сказал, что, когда появишься ты, он расскажет нам всё.

– О свече?

– И не только, – вздохнула она.

Но вздох её был не только по свече, но и по оборотню, а взгляд, полыхающий огнём… Будь он камнем, водой, воздухом, Млечным Путём – никакая девушка не ошибётся в том, что видят не глаза, а сердце.

Мэй влюблена. В оборотня. В Оками. В парня с волосами цвета снега, знакомого мне как темноволосый Киро, которого я видела в своих снах.

Киро был хорошим, но Оками!.. Надменный, холодный, высокомерный и самовлюблённый всезнайка. Хатиро перед ним лебезил, Мэй по нему вздыхала, а я хотела задать ему трёпку за то, что он не помог мне спасти синий огонь свечи.

* * *

Ванная комната оказалась стилизована не менее необычно, чем гостевая с портретами. Моя комната была размером в три татами, а комната Мэй здесь – двести семьдесят пять, и ванная занимала площадь в пятьдесят пять татами.

Зайдя внутрь, я поняла, что весь пол – это слив душа. В центре стояла ванна из цельного куска коричневого с бронзовым отливом камня. Её края не были обработаны, а весила она, наверное, больше тысячи коку[53]. Возле ванны была выстроена гора из камней без единой капли клея. Я поняла это, когда она заколыхалась от моего дыхания и ударивших струй воды, стоило включить душ. Но сколько камни ни дрожали, держась на единственном в основании, они не обрушались.

Как только я встала под воду, в голове запрыгали картинки из дома семьи Накамура. Точно так же вода обрушивалась на последнее оставшееся живым пламя свечи. Могла ли я сделать ещё что-то? Могла ли спасти огонь?

Для чего он нужен?..

Вода уносила запах гари и копоти, покрывших тело. Наконец-то я перестала пахнуть, как обуглившаяся головешка! Только выглядела всё так же. Половина волос опалилась до плеч. С другой стороны головы пламя свечи в попытке выжить под ударами по одеялу предприняло попытку схватить меня за чёлку.

Представляю, как огонёк на последнем издыхании уворачивался от ударов и хлопков пожарных. Он всего лишь хотел жить. Всего лишь стремился спастись внутри моей легко воспламеняемой копны волос. Но его убили. Растоптали, задушили, избили. А заодно и меня, ведь под тем одеялом была я тоже.

Я бы вытерпела любые синяки с тумаками, только бы выполнить волю мёртвого Накамуры-сана. Я пыталась, он знает. Я сделала всё, что могла.

Растирая полотенцем волосы, я закуталась в халат. Ноги у меня разъезжались, как копыта оленей на первой ледяной корочке на асфальте. Пар вокруг стал тяжёлым. Я могла прикоснуться к нему, могла лепить из него, как из воска.

Я начала кружиться, разгоняя пар длинными концами пояса и подолом халата, украшенного орнаментом из ветвей цветущей сакуры, с вырезом, оголяющим пятнистые ноги. Голубой шёлк халата стал цветом неба, а когда ткань упала, вокруг меня из дыма выросла роща. Вокруг только сакуры, лишённые и цветов, и листьев. Их обнажённые ветви пробовали коснуться неба, словно моля о цветении. Почему на деревьях нет цветов?

Ступая по туману, я шла вперёд, пока не увидела девушку с длинными волосами. Она резко обернулась и вытянула в мою сторону руки. Пальцы на левой и правой ладонях были скрещены точно так же, как у меня, когда я рисовала цветы отпечатками чая на стенах в комнате Мэй. Девушка была выше меня и старше, но лицо её было из дыма, и рассмотреть я его не могла, только прочитала по губам два слова:

– Призрачный самурай…

Голые сакуры, роща, девушка – всё исчезло, когда я в своём вращении по ванной Мэй врезалась в дизайнерскую каменную кладку и она рухнула вместе со мной.