Алые фонарики на небесной тропе
После экскурсии в Окуру я запуталась. Я видела пять туч, но погибла только Хага Рика, во что, конечно же, никто не поверил, и даже не пошли проверять поле в поисках учительницы. А я не могла поверить, что умерли ещё четверо.
Даже Хатиро сомневался.
– Я разговаривал с ней, Нацуми, за пять минут до того, как ты вышла из музея. Она кинула туфли, как другие девчонки, и стояла ждала, пока дрессированные мыши их вернут.
– Они не дрессированные.
– А какие?
– У них есть повелитель. Ты сам-то видел, как мыши вернули обувь Хаге-сенсей?
– Нет. Она сама пошла искать.
– Но там трава выше роста человека!
– Тела ведь нет, Нацуми, а значит, она жива. Просто она сбежала. Все так говорят. А все ошибаться не могут.
Ещё бы Хатиро думал как-то иначе, если у нас в школе делали изгоями тех, кто штриховал картинку в первом классе не синим, как было велено учительницей, а красным цветом. Выделяться из толпы, коллектива, общества – плохая и непопулярная идея в нашей стране.
Вот почему Акира «скрывал» меня – то есть мой дар – от всех. Он боялся, что я стану изгоем. Но я и так была изгоем: в мире людей – не совсем своей, в мире духов – не совсем чужой.
– Искать надо лучше! – сердито ответила я. – Её тело осталось в поле! И лицо… у неё не было глаз, только дыры и раны!
Хатиро захлопнул новенький учебник по экономике, который он купил.
– Нацуми, говорят, её видел собственными глазами водитель автобуса в Окуре. Он её по фото узнал.
– Жаль, что Хага-сенсей собственными глазами больше ничего не увидит. Потому что у неё их нет! Только месиво и багровые дыры! Выцарапанные кратеры – вот что осталось!
Губы Хатиро от моего красочного описания задрожали, но он держался.
– Ну и кто и как, по-твоему, убил её? Чем можно так… выкорчевать глаза?
– Знал бы ты, сколько методов убийств у… ёкаев.
– У кого?
Ну да. Я секрет Хатиро про свечу знала, а он мой про ёкаев – нет. Пока нет.
– У злых духов и сущностей, Хатиро. Экономику знаешь, а мифологию нет?
– Экономика поможет мне поступить в институт. А твои ёкаи?
– Знания о них помогут тебе не умереть.
Хатиро посмотрел на запястье, хотя на нём не было часов.
– Знаешь, время позднее. Мне пора спать, а тебе пора решать задачки. Вот пример. Две я сделал, а ты реши следующие сто десять по тому же принципу. Завтра покажешь.
Хатиро провожал меня со второго этажа, пока его дедушка дремал внизу под звук телевизора. Справа была ванная комната с раздвинутыми сёдзи.
– Задвинь сёдзи, – с тревогой кивнула я на них. – Вдруг дождь…
Я шла и запоминала каждый предмет вокруг себя, а когда пришла домой, впала в подобие транса и вылепила из воска дом Хатиро и его дедушки Накамуры-сана.
– Ты опять? – застал меня за лепкой Акира, чьё приближение я не услышала и не успела спрятать поделку. – Я запретил тебе делать это! Откуда воск? Откуда?! Кто его тебе даёт? Ты крадёшь? Приёмная дочь – воровка! Позор этой семье и твоему роду!
В комнату заглянула мама, но не вступилась за меня.
– Акира-сан, – обратилась к мужу мама, – сына разбудишь.
Она проигнорировала меня в эпицентре скандала. В эпицентре её спокойствия был только Анихико. Но я порадовалась, что Акира перестал кричать. Меньше всего я хотела потревожить сон братика.
Моя работа из синего воска была искусной и точной, но Акира не стал любоваться макетом дома семьи Накамура. Схватив изделие, он разжёг на улице огонь с помощью каминного розжига в бочке и швырнул воск в пламя. В небо повалил спиралью столп голубых искр.
«Вот бы шагнуть по этой лесенке… Вот бы убежать от всех в небо!»
* * *
После экскурсии в тот же день я попросила незнакомую мне девочку из начальной школы сунуть под дворник автомобиля патрульного записку. Я сказала ей, что написала имя хулигана, который дёргает девочек у меня в классе за волосы. Оценив длину моей косы до колен, девочка поклонилась и сунула записку, как я велела. Она, конечно, заглянула в текст, но ничего разобрать не смогла.
Прочесть послание с координатами нахождения тела учительницы Рики Хаги сможет тот, для кого такие, как я, – не асоциальные члены общества, одной ногой переступившие порог психиатрической клиники. Тело учительницы найдёт только тот, кто видит, как ему подмигивает камень-цукомогами[39].
* * *
Я смотрела, как горит макет дома Накамура, и шептала, не в силах отвести глаза и жалея, что не успела вылепить фигурки людей, которых застанет пожар:
– Это случится именно так… Огонь поглотит их…
И не только людей, но и секрет Хатиро – его свечу синего цвета с четырьмя фитилями.
Впервые я увидела сокровище семьи Накамура, когда помогала Хатиро с кокуго[40] во втором классе.
Родители Хатиро были в разводе, жил он с дедушкой. Мама и папа Хатиро перебрались в Токио и по очереди, соблюдая график, чтобы не пересекаться друг с другом, приезжали навестить сына, но не оставались, по словам Хатиро, даже на обед. Хатиро не говорил мне, но я точно знала (ведь мы с ним похожи), что он раздражает родителей одним фактом своего существования, а почему так происходит, дети понять не могут. Почему мать холодна и не ласкает? Почему отец стискивает зубы и уходит? Мама и папа Хатиро сбежали от него за сотни километров, и он, как все дети, винил в этом себя.
– Нацуми! Идём! – позвал меня Хатиро, выглядывая из-за отодвинутой створки сёдзи, и прямоугольные стёкла его очков отбросили на меня синий блик. – Дедуля уснул! Скорее, я тебе кое-что покажу! Идём! Только тихо!
Я с трудом оторвалась от проверки написания Хатиро сорока шести символов катаканы. Ему с трудом давались две азбуки, катакана и хирагана, а их нужно было выучить ещё до школы.
– Но… Хатиро… – посмотрела я на него, сморщив лоб, – тебе нужно учиться! Потом поиграешь. Мы уже не дети.
– Нам шесть лет, Нацуми. Не хочешь, как хочешь, – обидевшись, скрестил он руки. – Одзи-сан никогда не допустит тебя до синей свечи, а я…
– Что? – перебила я Хатиро, испортив предложение, в котором вместо «кирэй дэ су нэ» теперь красовалось «кирай дэ су нэ» и выходило, что Хатиро не считает что-то красивым, а ненавидит это. – Что ты сказал про свечу?
– Ну, это, – захихикал он, лохматя волосы, – она просто там… Ничего я про неё не говорил! Забудь!
Он выставил перед собой ладони и затряс ими, словно пробовал выбить из моей головы только что сказанное. Я поднялась на ноги, и канцелярские принадлежности посыпались по моей серой школьной юбке, оставляя на коленях пару «угольных» росчерков чёрным маркером.
– Показывай! Веди меня, Хатиро!
– Тише! – шикнул он, но прикоснуться ладонью ко рту, чтобы успокоить меня, не решился. – Разбудишь дедулю!
Он вдруг стал серьёзен.
– И смотри: проболтаешься кому про синюю свечу – на всю жизнь перестану с тобой дружить!
Я отпрянула и порывисто кивнула, что означало «мог бы и не произносить таких глупостей вслух! Я друзей не предаю!».
– Пошли, – зашептал Хатиро. – Ступай аккуратно. Пол не скрипит, но скрипит дедушкина клюка. Прислушивайся, пока идём.
Я кивнула, и мы с Хатиро покрались мимо сёдзи, за которыми посапывал дедушка Хатиро. Заметив две тени, мелькнувшие за тонкой бумагой, я покрепче зажала себе рот сама, почувствовав, как у Хатиро участилось сердцебиение. Небось решил, что я струсила.
Только бояться нужно было не мне.
Вздрогнул Хатиро по-настоящему, когда я остановила его, обогнув своими горячими пальцами его ледяную руку, и зашептала почти что в шею, промазав мимо уха:
– С вами ещё кто-то живёт? У дедушки есть сиделка?
– Нет никого! Ш-ш-ш! – приложил он палец к губам.
– А собака у вас есть?
– Они слишком дорого стоят, мне запретили её заводить.
– Может, кошка? Жирная и… размером с пуму?
– Нацуми, чего ты заладила?! Здесь только мы с дедулей живём! У меня нет даже хомяка или ящерицы! Были муравьи, но дедуля их потравил.
«Нет, – подумала я, – здесь живёт кто-то ещё… И побольше муравья».
Я с рождения чувствую присутствие мёртвых. Они приходят, как духи юрэй – бестелесные, прозрачные. Чаще, чем юрэй, мне встречаются ёкаи. Этих существ я могу насчитать под тысячу. Но ёкаи не спешат контактировать со мной и чаще всего убегают, удивлённые тем, что я вижу их.
Пару дней назад по дороге домой после школы я встала, вжавшись в стену, почти распластавшись по ней и крепко стиснув зубы. Мимо шли прохожие. Возле меня, обмахиваясь веером, остановилась неравнодушная женщина с добрым лицом, а за её спиной замерли два пожилых икирё[41]. Мужчина и женщина положили руки прохожей на плечи и что-то зашептали ей о том, как сильно любят свою дочь.
– Что, девочка? Оса? Ты осу испугалась? Нет тут никакой осы, тебе нечего бояться!
– Бегите, – прошептала я, – бегите туда, где ваши родители!
– Что? Мои родители? Они ждут меня дома. Им много лет, а я пошла за лекарством.
Я резко поклонилась ей и ответила:
– Надеюсь, они вас дождутся.
Мы с Хатиро прошли мимо ванной, где всегда оставалась распахнутой створка сёдзи, и параллельно нам прошла икирё молодой женщины. Я вцепилась в рукав Хатиро.
– Фудзико!.. Кто такая Фудзико?
– Фудзико-сан? Так зовут тётю, сестру моего папы. А что?
– А где она?
– В Кобе живёт. А почему ты спрашиваешь? Зачем она тебе?
– Она не умерла, не болеет?
Хатиро замер на месте, и я врезалась в его спину.
– Ты чего дрожишь?
Кажется, он передумал сердиться на меня за то, что я назвала его тётю не то больной, не то мёртвой, увидев, как я напугана. А кто бы на моём месте не испугался, увидев женщину, из разрезанного горла которой с бурлящей пеной вырываются слова? «Фудзико» – это всё, что она произносила.
– Нацуми, тебе холодно? Сейчас лето, но если хочешь – вот, возьми.
Он дотянулся до коробки в прихожей и обмотал мою шею тёплым красным шарфом.
Икирё Фудзико с перерезанным горлом стояла за спиной Хатиро. Её голова из-за глубины пореза опрокидывалась назад, держась только на хребте, но когда Фудзико удалось швырнуть её на плечо, бескровные синие губы тронула улыбка, и я услышала ещё два слова: «Не он…»
Хатиро продолжал держать края шарфа.
– Ну что, согрелась?
– Да, – ответила я, когда перестала видеть Фудзико. – Идём.
Я переключилась на подсчёт немытых чашек, пока мы миновали кухню с раковиной, полной грязной посуды. Щёки Хатиро покрылись розовыми пятнами. Ещё бы, не вымыть посуду! Моя мама бы лишила меня прогулок по выходным, если бы я оставляла такие горы после ужина.
В глаза бросились подпорки. Они были установлены на верхушках всех кухонных шкафов, на холодильнике и на каждом ящике, от которого до потолка оставался один сяку. Я насчитала почти двадцать подпорок.
– Боитесь землетрясений?
Хатиро озирался на сёдзи, которую он аккуратно и плотно прикрыл, как только мы вошли в кухню.
– Дедуля боится, что колебания земли потушат свечу. Или мебель завалит её так, что он не сможет её вытащить.
– Потушат?.. Так она что, горит? Прямо сейчас?
– Это же свеча, что ей ещё делать! Конечно, горит!
– Но… это… опасно…
– Опасно, если свеча гореть перестанет, – так меня дедушка учит. Из-за свечи родители уехали. Отцу надоели дедушкины байки и вечная тревога из-за пламени. Мама меня тоже не любит, как твоя не любит тебя. Этим мы похожи.
Наверное, мы с Хатиро притянулись друг к другу из-за того, что оба были лишены материнской любви и родительской заботы. Но и не в последнюю очередь из-за его синей свечи.
Ночами во сне я часто видела себя, окружённую пламенем синих свечей. На мне были колчан со стрелами, кожаный корсет и обмундирование воина с защитой на руках и ногах. Я стояла посреди мрака, и только холодное, не обжигающее синее пламя было вокруг.
А ещё я чувствовала, что спина к спине со мной кто-то стоит. Там была девочка. Точно, девочка моего возраста и роста. Иногда с её плеч на мои забегали серые полёвки, которых мы с ней не боялись.
Тетива моего лука часто была натянута, но в семь лет я ещё ни разу из него не выстрелила. Это случится позже, когда мне будет шестнадцать и во сне я встречу коренастого парня с чёрными волосами и широкой спиной. Я выстрелю в него и произнесу своё имя…
– Нацуми!.. Нацуми! Ты что, спишь на ходу, как мой дед? – позвал меня Хатиро.
Он сел на колени и подцепил крышку в полу.
У нас дома тоже был такой отсек. Мама хранила внутри посуду, которая была нужна не так часто. В нём можно хранить бакалею, что-то сухое, как чипсы. Наш с мамой ящик был размером с морозильную камеру, но ящик под полом у семьи Накамура скорее напоминал ещё одну комнату, не меньше кухни.
Первое, что я увидела, – синяя свеча с четырьмя фитилями, которые соединились в один. Свеча почти прогорела, остался только остов. Воск продолжал капать, но свеча гореть не переставала. Под полом работала система кондиционирования и нагнетания воздуха, без которого огонь гореть не может.
– Почему она не гаснет? От неё почти ничего не осталось…
– Её можно потушить, дедушка говорит, что люди могут это сделать. Но пока не потушат, она не перестанет гореть. И огонь у неё холодный! Вон, видишь, сколько воска собрали? Дедушка хранит его.
– А мне можно взять немного воска?
– Бери. Дедушка не знает, куда его девать, и просто складывает тут. Когда он уйдёт в мир духов, я продолжу следить за свечой.
– А… почему нельзя её тушить? Что тогда случится?
– Дед говорит, что случится много смертей. Что умрут хорошие люди. Что те, кто любит, убьют тех, кого они любят.
– Тех, кого любят?
Хатиро, краснея, отвёл глаза.
Мы лежали на животе возле распахнутого люка с запертой от всех свечой. Кем она была? Узницей или бесценным сокровищем? А может, страшным проклятием?
Тень за бумажной перегородкой сёдзи обрисовалась силуэтом.
– Быстро! – зашептала я. – Закрой люк!
Вскочив на ноги, я открыла кран и принялась намыливать губкой засохшую на мисках лапшу, когда сёдзи раздвинулись и к нам присоединился дедушка Хатиро, Накамура-сан. Я поздоровалась с поклоном, а дедушка принялся отчитывать внука за то, что его гостья моет посуду. Извинившись, я схватила свою школьную обувь, оставленную в гэнкане[42], и прямо в носках побежала к своему дому.
* * *
Наша с Хатиро дружба стала ещё крепче после того, как он рассказал мне про свечу. Но я не могла рассказать ему о ёкаях.
Хатиро стал приносить мне в школу оплавленный от свечей воск, из которого я лепила образы, роящиеся в голове. Фигурки получались объёмными, почти живыми, но всегда испуганными. Я привыкла, что каждая моя поделка таращится на меня в ужасе, с гримасой паники и страха.
Такой я слепила и нашу учительницу, Рику Хага-сенсей. Теперь её фигурка стояла у меня в спальне с блюдцем для подношений. Пусть полиция не смогла расшифровать геометку, отправленную мной в записке под дворником патрульной машины. Пусть никто не верит мне, я точно знала, что Хага Рика мертва.
Может, поэтому Акира сжигал всё, что я лепила? Он чувствовал то же самое, глядя на них, – предсмертную агонию и боль?
Акира сжёг макет дома Накамура, так и не узнав, что в пожаре нас будет трое.
А может, и четверо, если считать одного вредного, наглого, самовлюблённого ёкая!
Одна из пяти туч, которые я видела накануне, ознаменовала смерть Хаги, но кто другие четверо?
Ответ дало руководство школы, когда все классы оставили после уроков в пятницу. Как только все утихли, перестав дышать (ведь и без того каждый знал, что речь пойдёт о пропавшей учительнице), представитель администрации постучал по микрофону и зачитал с бумажки:
– Мы хотим прекратить слухи о беспричинном исчезновении учителя экономики Хаги Рики-сенсей. Заявление отправлено нами в полицейский участок с просьбой выяснить, куда и по какой причине могла уехать Хага-сенсей, так как у руководства школы есть информация, что её видели на автобусной станции Окуры. Куда большее беспокойство у администрации школы вызывает бесследное исчезновение учениц Ниси Сатоко, которая возглавляет художественный и вокальный клубы, а также Ямады Киси, которая возглавляет секции по плаванию и стрельбе из лука.
Мы с Хатиро, сидя рядом плечом к плечу, переглянулись.
– Ниси-Киси пропали, – процедил он, побледнев. – Да что это за школа такая… криминальная?!
«Плюс две тучи! – думала я. – Они не пропали… Они умерли… В Окуре, где кто-то убил Хагу Рику!»
Голос с трибуны продолжал зачитывать:
– Родители Ниси Сатоко и Ямады Киси подтвердили, что их дочери, лучшие ученицы школы, пропали сутки назад и с тех пор их никто не видел. Любого из вас, кто общался с ученицами или знает что-либо о месте их нахождения, администрация школы призывает обратиться в дирекцию. Вы поможете найти Ниси-сан и Ямаду-сан, мы в это верим.
Если бы Акира не запретил, если бы не сжёг все мои запасы, я бы вылепила из воска лица Ниси-Киси. И я успела бы их предупредить. Но они… не поверили бы мне, записали бы в изгои.
Получить клеймо изгнанника в школе можно, даже решив задачу не тем способом, которому тебя учили. Выделяться нельзя. Никто не любит особенных, ненормальных, фантазёров и выдумщиков. Никто и нигде.
* * *
– Они не умерли! Опять ты про смерть! – спорил со мной Хатиро. – Их видела половина класса в музее с куклами и в поле с башмаками и мышами! Они делали всё то же самое, что и остальные! Пойдём лучше вечером смотреть на запуск небесных фонариков?.. Ты, кстати… была права… насчёт родителей. Всё произошло так, как ты предвидела.
– Это не я предвидела, это Фудзико-сан мне рассказала.
Хатиро звал меня гулять на Обон – фестиваль поминовения мёртвых. Мама и Акира ждали приезда двоюродной сестры отчима с мужем и дочкой, и мне было велено не мешаться у них под ногами.
– Ты пойдёшь, Нацуми? Или уже пообещала кому-то… другому? – не без ревности в голосе спросил он.
Я согласилась:
– Приходи. Я уроки делаю, но скоро освобожусь.
К тому же теперь он знал мой секрет. Я рассказала ему, что вижу души и ёкаев. И про Фудзико я тоже ему рассказала.
Я была рада поменьше видеть свою семью и тем более родственников Акиры. Через два дня мне исполнялось семнадцать, но об этом никто не вспомнил. Мой братик был для сестры Акиры племянником, а я так, приживалкой, нелюдимой и замкнутой, помешанной на спортивной стрельбе из лука.
На Обон семьи собираются вместе, приезжают родственники. Даже мама и папа Хатиро приехали из Токио, хотя не задержались в доме дедушки Накамуры и на час. Поругались и поскорее разъехались, что… возможно, спасло им жизнь.
Удивительно, но мои закрытость и холодность воспринимались парнями как хорошее воспитание и скромность. За последний год мне вручили три признания в любви с предложением встречаться, но я отказалась, исполнив церемониал приличий, которому научилась по аниме, а не из жизни.
Я отказала Ямамото, а обиделся на меня Хатиро.
Он обиделся на то, как быстро я повзрослела. Мне больше было не семь, а почти семнадцать. Я выросла стройной и спортивной. Отменное зрение позволило заниматься стрельбой из лука в школьной секции, выигрывать призы, медали и грамоты. Мы с Хатиро больше не были сорванцами-проказниками, запускающими воздушного змея с рисунком синего дракона.
Я всё чаще задумывалась, какого рода дружба у нас с Хатиро. Он только одноклассник для меня? Он тот, кто хранит синюю свечу, к которой меня тянет будто магнитом? Он хочет со мной встречаться? Или он просто не хочет проблем и трудностей, довольствуясь общением с одноклассницей, соседкой и соратницей в одном флаконе?
Настроение Хатиро в последний год стало резко меняться. То он счастлив и смеётся, то замкнут и молчалив.
Он не пошёл вчера на плавание. Принёс справку, а мне сказал, что ударился спиной и рассёк кожу. Ему наложили пару швов, и мочить их было нельзя. Я осторожно изучала его повязку и бинты, просвечивающие сквозь рубашку.
– Сильно болит?
– Нормально. Не обращай внимания. Переживу как-нибудь.
Он накинул пиджак и ударил ногой по дереву и побеспокоил кодама[43], за что тут же получил шишкой по макушке, и я наложила ему ещё один пластырь – на царапину поперёк лба. Он коснулся пальцами моего запястья, пока я примерялась, как поаккуратнее приклеить его.
– Нацуми… ты ведь… никогда не исчезнешь?
– Куда я денусь, Хатиро? Акира-сан перестал грозиться психушкой или другой школой. После того как Киси и Ниси без вести пропали, я автоматически поднялась на первую строчку рейтинга.
Теперь он обвил пальцами мою руку.
– И по экономике нет проблем, ты хорошо подтянула предмет.
Свободной рукой и я обвила его запястье.
– Ну давай, Хатиро, скажи, что исчезновение Ниси, Киси и Хаги-сенсей мне было выгодно! Скажи! И тебе придётся искать пластырь размером с собственный рост!
– Перестань, Нацуми, ты и мухи не обидишь.
– А ты?
– Что я?
– Ты обидел бы муху?
– Думаешь, я мог… убить трёх человек? Нацуми, я даже червя не могу вокруг рыболовного крючка завязать!
– Его крючком протыкают.
– Фу! Перестань!.. Ты особенная… Для меня ты особенная, но я не убийца, расчищающий тебе школьный рейтинг телами… Боги, как я вообще произношу всё это вслух?.. Если я провинюсь перед тобой, Нацуми…
Он схватил мой лук и коряво натянул тетиву, подставив стрелу. Прицеливаясь, он двигал остриём во все стороны, пока стрела не повернулась к моей груди на уровне сердца.
– Ты так не пробьёшь рёбра. И не попадёшь в сердце. Хочешь убить – целься сюда.
Я поправила его руку. Теперь натянутая стрела уставилась мне в лицо. В самую глубокую точку между бровями и носом.
– Это назеон, место пересечения линий черепа. Попадёшь сюда, и стрела пробьёт мой мозг. Моментальная смерть.
Он опустил лук.
– Нацуми, пообещай, что мы не потеряем друг друга.
– Ты живёшь через два дома – как я могу тебя потерять? Мы с шести лет смотрим друг на друга каждый день.
Но как мы смотрим? Как друзья? Может, достаточно проказничали в детстве, чтобы сейчас стать кем-то больше, чем напарниками по неприятностям?
Хатиро снова нацелился в мой назеон. Интересно, существует ли проступок, за который он не раздумывая выстрелит в меня?
– Я боюсь, Нацуми…
– Чего?
– Что мы не будем вместе. Что ты… бросишь меня. Что я останусь рабом синей свечи, как мой дед.
– Ты даже не знаешь, что она такое.
– И знать не хочу. Ты любишь смотреть на неё, а я… Я хотел бы, чтобы её никогда не было… В ней боль… В ней пять столетий страданий.
– Пять столетий?
– Столько мы храним её.
– Она не гаснет пять столетий?
– И не погаснет никогда… Я рассказал о свече тебе одной, больше никому. Я никогда не буду врать тебе, Нацуми. Пообещай, что и ты будешь честной, когда я тебя спрошу.
– Нет, – тихо ответила я.
– То есть… как «нет»? Что именно «нет»? Мне… нельзя тебя спросить?
– Я не могу быть честной, потому что даже сейчас ты знаешь не всё.
– Это из-за Ямамото? Ты что… согласилась встречаться с ним?
– Ты знаешь, что я ему отказала.
– Тогда кто он? Кто ещё за тобой ходит? Кто?! Что за тип за тобой увязался?!
Он целился то в камень, то в лист, то в цветок, всё сильнее натягивая тетиву. Я забрала у Хатиро лук и вернула стрелу в колчан, пока он не рассёк неумело натянутой тетивой себе нос или предплечье.
– Тобико. Тебя устраивает мой ответ?
– Как его фамилия?
Я сделала вид, что пробую вспомнить.
– Не уверена, что у собак есть фамилия, но я спрошу у хозяйки фруктовой лавки, чей пёс за мной постоянно увязывается и провожает до дома.
– Пёс? А парень? Ты же поэтому…
– Нет, Хатиро.
– Опять «нет»?
– Не поэтому… Я не была честной, потому что… со мной кое-что происходит.
– Со мной тоже, Нацуми.
– Я не про то…
– Не про что? Откуда ты знаешь, про что я?
– Просто… догадываюсь…
– Давай ты начнёшь первой, пока мы оба окончательно не запутались. Я буду слушать тебя очень внимательно и ни разу не перебью. Хоть время засекай!
– Тогда слушай, Хатиро… Я вижу мёртвых.
– А?
– Икирё, о́ни, юрэй.
– Что-о-о?!
– И бесчисленных ёкаев.
– Ну хватит! – не выдержал он и десяти секунд. – Нацуми, перестань быть такой!
– Какой? Я настоящая сейчас… Поэтому мама меня не любит, а Акира-сан учил молчать и прятать свой дар. Они меня боятся. А ты?
– Я ничего не боюсь!
– Пять минут назад ты боялся потерять меня. А что, думаешь, случится, если ты не поверишь мне?
Я накинула колчан на плечо, убрала лук в чехол и побежала прочь. Но далеко уйти мне не удалось.
– Стой, Нацуми!
Хоть у него и была справка с освобождением для урока физкультуры, бегал Хатиро быстрее меня. Не помог даже забор, через который я перемахнула, надеясь, что с зашитой кожей на спине он не прыгнет.
– Ай! Больно! Да что же это!..
Я обернулась и увидела, как, прыгнув через забор, Хатиро сорвал пиджак, а на нём проявились две красные полосы. Я вернулась к нему.
– Пара швов?! Это не пара швов, Хатиро! И не пара десятков! Кто на тебя напал? Откуда такие серьёзные травмы?
– Я упал! – выкрикнул он. – Не смотри, они уродливые… Не смотри на меня, Нацуми!
– Но я буду смотреть.
Я не дала ему отвернуться, разом позабыв всю женственную скромность с покорностью. Нет, я никогда не была такой. Но сейчас, здесь, я могла быть собой. Говорить Хатиро правду и не бояться крови на его спине.
– Ты сказал, что не будешь врать мне, но ты врёшь! Это травмы от удара ножа или какого-то другого лезвия!
– Ещё скажи, что от катаны, – усмехнулся он. – Это уже не первый раз, заживёт.
Я опустилась на корточки, подогнув края короткой школьной юбки.
– Хатиро, я хочу поклясться, что никогда не буду тебе врать… Я в самом деле вижу ёкаев. Пробую предупредить тех, кому они угрожают, но мне никто не верит. Я видела в Окуре дух Рики-сенсей… Когда нам было по семь, ты показал мне впервые свечу и подарил тёплый зимний шарф, помнишь?
– Ты это помнишь? Тот шарф?
– Я храню его под подушкой.
– З-зачем?..
– Потому что так ты рядом… И свеча, которая…
– И свеча?
Я сделала вид, что не заметила нотку недовольства, и продолжила:
– У тебя в доме я увидела женщину. Она имя своё назвала – Фудзико. У неё было перерезано горло.
– Я помню. Ты спросила про неё, а спустя неделю дедушке позвонил отец и сказал, что Фудзико-сан ограбили и убили. Ей перерезали горло, а нашли её спустя несколько дней.
Я продолжила говорить, уставившись в сторону:
– Она говорила, что не знает убийц и что их никогда не найдут. Она просила твоего отца сделать подношение – принести на место её захоронения четыре лилии, – и тогда она перестанет сниться ему каждую ночь… Фудзико-сан просила передать, что завтра твои родители уедут через час, потому что снова поругаются, но ты не должен переживать.
Раздался звук, и я обернулась. Хатиро лежал на спине и глубоко дышал, уставившись в небо.
– Хатиро!
Он схватил мои ладони. Но встать на ноги сразу не смог, остался сидеть.
– Тот шарф… И десять лет… Ты не сказала тогда и молчала десять лет. Нацуми, почему сейчас?..
– Потому что, Хатиро, я слепила из синего воска ваш с дедушкой дом. Это значит…
– …что мы умрём, как Рика-сенсей?
Я прочитала его взгляд.
– Ты тоже не веришь мне?
– Я не собираюсь умирать, Нацуми. Я даже не знаю ещё… как мне жить! А ты – про смерть.
– Я обещала не врать и не буду!.. Ну а ты? Ты снова соврёшь, что упал спиной на пару катан?
– Да, – ответил он, – снова.
После того разговора я не ждала приглашения от Хатиро пойти с ним на празднование Обона. Но… Фудзико не ошиблась. Его родители поссорились, и сидеть в доме под храп дедушки и бубнёж телевизора он не собирался.
* * *
Я сидела над учебниками, когда в комнату заглянула мама. Малыш Анихико протиснулся между её коленями, спеша полистать мои учебники. Мама подняла моего братика на руки, не дав его ладошке чиркнуть по моей.
– Пришёл Хатиро. Иди погуляй, пока мы с папой будем принимать его сестру с мужем и дочерью. Они скоро переедут в наш город.
– Куроки-сан стало лучше? – спросила я, помня, что сестра Акиры почти не вставала с постели и ни с кем не разговаривала.
– Милостью богов всё обошлось. Она болела много лет, а потом их дочь исчезла. Какие трудности пережил её муж! Жена семнадцать лет в кровати, дочка не то сбежала, не то её похитили…
– Что с ней случилось? С дочкой?
– Неприлично про такое спрашивать. Главное, что девочка вышла из комы и… Какой бы она ни осталась, Куроки-сан тут же на ноги встала. Хвори как не бывало.
– А мне… можно познакомиться с… двоюродной сестрой? С их дочкой?
– Она двоюродная сестра только Анихико, а не тебе. Лучше иди на праздник, не путайся у нас под ногами.
– Как скажешь, – кивнула я, закрывая книгу, и улыбнулась малышу Анихико. – Привет, Хи-тян! – помахала я, и брат забился в руках матери, требуя его отпустить.
– Зачем ты его дразнишь? – разгневалась мама.
– Почему ты не даёшь нам общаться? Я же не… прокажённая! Я его сестра!
Мама засуетилась, преграждая братику юбкой дорогу ко мне.
– Ты слишком взрослая. Тебе семнадцать. Ходи на свидания, какой тебе интерес в песочнице ковыряться?
– Мне шестнадцать. День рождения у меня послезавтра.
– Хи-тян – ребёнок. Знаю я вас, подростков. Ты не углядишь, он покалечится, а мне его лечить?
– Может, ты боишься, что я угляжу то, от чего в шесть лет ты меня лечила, считая покалеченной?
Мать от растерянности и шока выронила края юбки, и Хи-тян наконец-то бросился мне в объятия.
Я любила братика сильнее всех в нашей семье и желала ему никогда не узреть того, что умею видеть я. Хи-тян звонко хохотал, пока я дула ему в шею, хватал меня за косу и строил из неё усы на моём лице.
Я бы не выпускала Хи-тяна с рук ещё пару часов, но в комнату вошёл Хатиро. Мама обрадовалась его появлению больше, чем я.
– Пойдём, Хи-тян, я насыплю тебе хлопьев, пока сестра играет с другом, который ей больше для компании подходит.
Хатиро поклонился моей маме и задвинул за ними сёдзи.
– Весёлый у тебя братик, – улыбнулся Хатиро.
– Да, я люблю его больше всех. Он единственный, за кого я бы умерла.
– А ты… единственная, за кого умер бы я, Нацуми…
– А?..
– Не перебивай, прошу… Ты говорила правду. Я передал отцу слова Фудзико-сан, но не сказал про тебя. Он поклонился, словно я божество, и стал спешно собираться. Мама обиделась, они поругались, но это не важно… Прости меня, Нацуми-сан. Важно то, что зря ты молчала так долго… Но я тоже… зря молчал.
Он достал из кармана красный конверт и с поклоном протянул мне его, почтительно держа обеими руками.
– После этого… признания… я пойму, если ты не захочешь со мной… общаться. Прочитаешь, когда вернёмся с праздника, хорошо?
– Хорошо, – ответила я и взялась за край конверта.
В этот момент с улицы донёсся клаксон автомобиля, и мы с Хатиро вздрогнули. Конверт рухнул между нами кроваво-красным пятном.
* * *
Мы с Хатиро вышли из дома через сёдзи с боковой стороны. Отчим выгнал свой автомобиль на солнцепёк, приготовив парковочное место для гостя.
Я видела сестру Акиры Куроки на её свадебных фотографиях. Мне рассказали, что она болеет. Врачи не могли поставить диагноз, не понимали, что за недуг приковал её к постели при том, что физически она совершенно здорова. Единственные симптомы – у неё не росли волосы и ни на что не было сил. Она не могла даже говорить и есть, из-за чего ей приходилось пользоваться треногой с капельницей. На своей свадьбе она была коротко острижена. Фату закрепили резинкой-обручем. Она улыбалась и не выглядела больной. Подумаешь, короткая стрижка. Она была прогрессивной и следила за модой. Через год после свадьбы в семье родилась дочь. Вернувшись из роддома, Куроки легла вздремнуть и, кажется, застряла в дрёме навсегда.
Мы с Хатиро встали у забора, уставившись на подъезжающую машину. Я уже успела рассказать ему про горе в семье Куроки, но больше, чем невыясненная болезнь, меня манил секрет невыясненных обстоятельств исчезновения их дочери.
Красная машина свернула в тень навеса. Из водительской двери вылез мужчина, разминая спину после поездки. Его жену скрывал корпус машины, виднелась только её остриженная голова, но та довольно резво крутилась, осматривая всё вокруг. Уже не такая, как на свадьбе, словно в купальной шапочке. Было заметно, что волосы начали отрастать.
Из задней двери вылезла девушка. Она была в коротких шортах, чёрной футболке и жёлтых ботинках. Волосы её были сложены на макушке в два красных пучка.
– Это она! – выдохнула я. – Я видела её в музее с куклами в Окуре! Она ругала своих одноклассниц, что те дурачатся с экспонатами!
– Ты уверена?
– Да! Та же спина, та же причёска! Ты позвал меня, и я не успела увидеть её лицо. Сколько прошло времени с той поездки в Окуру?
– Месяц примерно…
– И за это время она успела пропасть и найтись?
Хатиро не без ехидства спросил:
– Её ты хоть из воска не лепила?
– Нет, – ответила я тем же тоном. – Акира-сан сжёг всё, что у меня было. Как и макет твоего дома, ты не забыл?
– Но… у нас в доме не может возникнуть пожар. Сама видела, как внутри всё продумано. Сколько сигнализаций, датчиков, система раннего реагирования на землетрясение… Это самый безопасный дом во всей округе!
Мне не терпелось увидеть лицо девушки с красными пучками, и вот она обернулась и наконец-то, почувствовав наш взгляд спиной, уставилась на нас с Хатиро. Но то, что мы увидели, заставило нас обоих резко шагнуть назад, вжимаясь в забор.
Не знаю, что впечатлило (или ужаснуло) Хатиро, но лично меня сразу три вещи и ужаснули, и впечатлили. На её плече сидел двухвостый чёрный кот, глаза её закрывала горнолыжная маска с чёрным стеклом, а на её футболке красовался рисунок горящей синим пламенем свечи. Ровные перпендикулярные следы розовых шрамов на щеках девушки терялись в её облике.
Чёрный двухвостый кот заинтересовался мной и Хатиро. Он прыгнул на деревянные рейки забора и стал медленно приближаться к нам. Я уставилась в его глаза – алые угольки, – кот ощерился и спрыгнул с забора. Толчок его тела был таким сильным, что мы с Хатиро повалились вместе с забором.
– Нацуми!
К нам подбежал Акира, краснеющий перед семьёй Куроки.
– Прошу прощения за шум! Подростки!.. – пожал плечами Акира.
– А то мы не знаем! У самих такая же бедовая дочурка! – рассмеялся супруг Куроки.
Я лепетала извинения, пробуя собрать доски. Ну что за кот! Как он только умудрился целый забор опрокинуть?
Из окна выглянула девушка, успевшая уже войти в дом, – причина нашего с Хатиро падения.
– Танака-сан, вас зовёт ваша жена.
– Бегу, Мэй-тян! Бегу! – отвесил он поклон, пока мы с Хатиро отползали на тропу, прячась за его силуэтом.
Акира направился к крыльцу и скрылся в доме, но голова Мэй (именно так отчим назвал племянницу) всё ещё выглядывала из окна. Я обернулась. Глаза девушки всё так же скрывала маска, и её назначение осталось для меня непонятным, как и происхождение её шрамов на щеках. Лица её в музее я не видела, но маски точно не было, даже очков.
Несмотря на маску, девушка совершенно точно видела меня. Она кивнула, вытянула перед собой палец, изображая свечу, и… «задула» её.
* * *
Хатиро пинал носком ноги камушек перед собой.
– Странно… Почему вокруг столько всего странного?
– Ты про что?
Он стоял возле продавца масок, поэтому тут же выбрал одну и приложил к лицу. Маска была красного цвета с длинным носом и перевёрнутым озлобленным ртом.
– Не похоже на тэнгу. Ни капли не похоже.
Он вернул маску и принялся ощупывать свой нос.
– Девушка со шрамами… она странная, да?
– Как и мы с тобой.
Я решила остановить его, не дать пинать камень дальше.
– Прекрати! Что, если это цукумогами?
Я пошла по тропинке дальше. Ладонь Хатиро скользнула по моей, что было совершенно несвойственно нам. Мы дружили, но сохраняли дистанцию без всяких касаний.
Красный конверт! Точно! Боги, он что… решил признаться мне в любви и предложить встречаться? Как будто мне мало проблем с родителями, ёкаями, духами мёртвых, которых я вижу, девушкой, лишившей себя зрения, и вечно горящей свечой в подполе у лучшего друга, который норовит переквалифицироваться в парня!
– Хатиро, – начала я издалека, – думаешь, это хорошая идея?
– Пинать камень – хорошая идея, а приглашать в свой дом семью, в которой дочка такая, как Мэй, – плохая.
– Я не про это. Я про твоё письмо.
Его рука метнулась к затылку, а глаза смущённо забегали.
– А, это!.. Когда его прочитаешь, ты всё поймёшь. Может быть, ты поймёшь меня.
– Не надо так, Хатиро. Ты не должен…
– Нет?
– Ну да! Мы дружим с первого класса. Повезло, что мама после замужества больше ни разу не потеряла работу и наши скитания прекратились. Ты не… не думаешь, что ты и я… что это уже слишком?
– Это как?
– Ну так, слишком… Думать о… о любви… сейчас не время.
– О чём?! – разорался он так, что спугнул с веток горстку кодама.
Я сделала несколько шагов назад.
– Твоё письмо… разве там не признание в любви?..
– Признание?! – снова ответил он криком. – В любви?! А что, можно только в любви признаваться? Какая же ты…
Я чуть не расплакалась.
– Какая?.. Ну скажи! Какая?
– Какая же ты… девчонка!
– Я думала, ты…
Он начал трясти руками.
– Нацуми, я сказал, что умру за тебя, потому что ты мне как сестра! Ты заботишься о Хи-тяне, и я забочусь о тебе! Всегда буду заботиться и не дам в обиду! Но я… Это не то признание, о котором ты подумала!
– Не то?..
– Не то! Не то! Совсем другое! Похуже, чем любовь!
– Но… почему ты решил написать? Если мы дружим, можешь сказать вслух…
– Не могу! – огрызнулся Хатиро, как будто я виновата, что он написал мне странное письмо, и теперь я должна извиняться за его душевные терзания.
Пока мы шли по тропе, я старалась не смотреть в сторону леса. Духи одолевали в сто раз чаще и сильнее в дни Обона. Не хватало ещё встретиться лицом к лицу с ёкаем.
Я бегом обогнала приятеля.
– Хатиро, ты это видел?
Я была рада сменить тему. Если не о любви, то хоть о ёкаях я могу говорить с ним. Это же нормально – или рисовать сердечки с блёстками объекту поклонения, или лепить посмертную маску объекта из синего воска, поклоняться которому будут уже на кладбище.
– Где? Что?
– Вон там, – вытянула я руку, и голубой рукав моей юкаты[44] задрался выше локтя.
– Ты про звуки бон-одори[45]? Ну слышу, – обиженно цедил он сквозь зубы каждое слово.
На Обон не просто так зажигают бумажные фонарики с крошечными свечками внутри и отправляют их в небо или в океан. Каждый огонёк указывает духам тропу в иной мир. Но дверь не может открыться только в одну сторону. Этим пользуются ёкаи. Они сбегают в мир людей и не собираются возвращаться обратно, устраивают хаос или охоту.
Мы с Хатиро шли в сторону звуков бон-одори, но мне всё меньше нравилась эта идея. Красные фонарики, которыми украсили тропу, подняли скрип на ветру, и я, точно зная, что природа умеет говорить, тут же повернула голову на зов.
Из темноты мне в глаза уставились два красных глаза – два уголька, два фитиля с алыми огнями. И они приближались. Они парили над землёй на высоте человеческого роста. И как только они набрали нужную скорость, как только нас с Хатиро обдало потоком ледяного ветра, я закрыла лицо руками и вскрикнула.
– Не кричи в дни Обона – духов призовёшь, – услышала я мужской голос. – Твоя девушка слишком впечатлительна. Проводи её домой, – произнёс высокий молодой человек в адрес Хатиро. – И сам ступай.
Его волосы были белыми, как лепестки распустившихся цветов сливы. На нём красовалось дорогое кимоно с белым основанием и вышитыми серебряной нитью очертаниями снежных волков.
– Он мне не парень, – ответила я за присмиревшего и лишившегося дара речи Хатиро, который пусть и не боялся незнакомца, но совершенно точно почувствовал себя ребёнком в присутствии статного парня (на лицо он не был старше нас, но по его выдержке и осанке его можно было принять за бессмертного принца), одетого в дорогое одеяние. – Зачем пугаешь? Что за фокусы со свечами?
– Со свечами? – удивился парень.
Его пояс оби был выполнен из самой дорогой ткани нисидзин-ори, стоимость которой достигает миллиона йен[46], он был серебряным и украшен вышивкой с четырьмя самураями. На запястье висел веер, украшенный белой длинной шерстью, и та развевалась от моего частого дыхания, когда незнакомец вскидывал веер между нами.
И я не могла отвести взгляд от его лука и стрел одного из самураев на вышивке пояса.
– Твои глаза горели, как угли! Красным! Я видела!
Незнакомец ткнул в красные бумажные фонарики над нашими головами.
– У тебя блики из-за них, – ответил он под частые радостные кивки Хатиро.
– Да! Да! Нацуми всю дорогу смотрела на фонарики! Вы правы, господин!
Он что, пытается умаслить этого надменного истукана? Выказать ему своё почтение? За какие такие заслуги? Я совершенно не узнавала ещё минуту назад взбешённого тем, что я приняла его письмо с каким-то признанием за любовное, Хатиро.
– Никакого чувства самосохранения…
Блондин, оттенок волос которого совпадал с цветом седой шерсти на его веере, взглянул на меня. Он перекинул мою косу из-за спины на плечо. Я подняла на него глаза, но распахнутый веер тут же скрыл его лицо.
– …Нацуми, – добавил он, и голос его походил на рык.
Музыка бон-одори отвлекла нас с Хатиро всего на мгновение, но стоило нам снова посмотреть на тропу и фонарики, как незнакомец с веером исчез. Остался только недовольный Хатиро.
– Зачем ты заговорила с первым встречным? Он ещё и косу твою потрогал! – поморщился приятель.
– Тебе не всё ли равно, кто и за что меня трогает?
– Наконец-то мы общаемся как взрослые! И знаешь… мне всё равно!
– Час назад ты собирался за меня умереть! Да кто ты такой, Хатиро? Я тебя не понимаю! Ты ревнуешь меня, а сам не любишь! Вручаешь признание, а поговорить не можешь!
– Забудь про письмо! Ещё раз произнесёшь это слово, и я уйду!
– У тебя биполярное расстройство? Если мы друзья, тогда прекрати ходить за мной, когда Макото зовёт в кино, а Кацу приглашает в чайную! Я отказала им, думала, что мы… Но я всё поняла. Мы с тобой просто хорошие пока ещё друзья.
– «Пока ещё»?
Его тон снова сменился на тихий и вежливый, но всего на секунду.
– Давай помолчим, Нацуми! Ты кричишь и тревожишь мёртвых!
– Они такие же холодные и злые, как твой тон, Хатиро.
– Могу убраться отсюда вместе со своим тоном!
Он остановил меня, взяв за край юкаты.
– Запомни, Нацуми, вокруг тебя мир не вращается. У меня тоже могут быть… трудности.
– Расскажи!
– Нет! Всё изменится. А я не хочу… Или хочу, я не знаю.
Его лицо меняло выражение, как менялся тембр голоса. Даже нос, показалось мне, стал длиннее и краснее.
– Я помогу, Хатиро!
– Не нужна мне твоя помощь! Я сам могу всё решить! Сам! Не лезь ко мне, просто помолчи! Оставь меня в покое! Мне нужна тишина, а не ты! Не нужна мне ты!.. Прости… – захлопнул он рот и зажал его ладонями. – Ты нужна, но не так… Не сейчас, потом… Да что со мной?! Почему я говорю всё это?! Оставь меня в покое, Нацуми! – выкрикнул он с такой силой, что сила его выдоха откинула мою косу с плеча за спину.
Хатиро считал меня хвастливой эгоисткой и вруньей, не забывая ставить на место и затыкая мне рот. Такому зятю (в перспективе, которая Хатиро то ли нужна, то ли нет) мама и отчим были бы просто счастливы.
Мне ничего не оставалось, кроме как выдавить из себя хвастливо-лживо-эгоистичную улыбку и процедить сквозь зубы:
– Письмо.
– Что «письмо»?
– Я произнесла слово «письмо». Теперь уходи…
Я подняла на него глаза.
– …если твои обещания хоть чего-то стоят.
Он сжал зубы. Скулы его очертила тень, а красноту кожи залил свет праздничного фонарика. Тень и свет на мгновение сделали его нос невероятно длинным. Схватившись за него, ничего не ответив, он убежал и растворился в звуках бон-одори.
* * *
Пока я брела по тропе и думала о Хатиро, о свече, о Мэй со шрамами на щеках и немного о незнакомце с веером, пару раз врезалась в никому не видимые фигуры. Это были разноцветные тени, прозрачная дымка – умершие родственники тех, кто пришёл на праздник. От моего касания духи исчезали с недовольными выкриками, осуждая мою грубость, удивлённые тем, что я могу вступать с ними в контакт. Что я могу смотреть им в глаза и слышать их.
Я бежала в неудобных деревянных сандалиях и думала об огненных глазах в бамбуковой роще и о веере из шерсти, перебирая в памяти всех ёкаев, о которых слышала или читала, пока моя сандалия не зацепилась за один из торчащих камней брусчатки. Я только успела увидеть, что камень – с красными вкраплениями, похожий на глазки, а ещё он… насмехался! Камень надо мной насмехается?!
Что ж, сейчас не до этого, пока я кубарем лечу вниз с крутого холма, оставляя на своей юкате росчерки линий иероглифов «вагамама мусумэ»[47], как меня непременно назовёт мама за испорченную одежду. Хруст до сих пор не раздался, и я радовалась, что всё ещё не сломала ни одной кости. Наверное, счёт от врача маму расстроил бы ещё больше, чем счёт из химчистки.
Вместо хруста раздался «клац». Сначала возле уха, а потом и за спиной, когда я перестала ощущать удары о землю. Вместо твёрдого склона я оказалась на чём-то тёплом, мягком, белом и пушистом – на изгибающейся подо мной спине огромного зверя.
Не придумав ничего лучшего, я завизжала. Меня сразу же швырнуло вверх. Шерсть исчезла, и, сделав в воздухе несколько кульбитов и потеряв обе сандалии, я приземлилась на две человеческие руки.
– Сказал же, не кричи в дни Обона! Духи увидят! Мало тебе камня-цукумогами?
Голова закружилась, смешивая блики запущенных в небо фонариков с бликами под веками, стоило только открыть глаза.
– Что? Тот камень – цукумогами?
– Наверное, он отомстил тебе, вот и отправил кувырком с холма в память о нанесённой ему обиде одним из твоих предков. Ты видишь многое, но не очевидное, Нацуми.
– Я ничего не вижу! И отпусти меня! Отпусти!
– Пожалуйста.
Он разжал руки, и я полетела вниз, приготовившись к удару. Но приземлилась на огромный мягкий хвост, видневшийся из-под белоснежного кимоно незнакомца.
– Так и знала, что ты ёкай!
– Оборотень, – поправил он. – Волк-бакэмоно.
– Ещё хуже!
– Почему?
Он повернулся ко мне и принялся не спеша избавляться от хвоста и ушей на своей голове.
– Потому что бакэмоно могут становиться людьми. А чтобы стать оборотнем, нужно убить. Значит, ты…
– …убийца?
– Да! – твёрдо ответила я. – Ты такой же, как злые ёкаи! Убийцы под чёрными тучами, которых я пытаюсь остановить!
– Успешно?
– Скоро я научусь количество переводить в качество… Что тебе от меня надо? Зачем помог мне?
– Ты меня позвала.
– Я? Не было такого! Ёкая нельзя позвать. Они сами выбирают… жертву.
– Значит, я выбрал тебя.
– И ты… сожрёшь меня?
Он окинул меня взглядом с ног до головы.
– Что-то несильно тебе страшно… Нацуми. Какой интерес убивать тех, кто не испытывает страха?
– Я видела многих ёкаев, привыкла не бояться. Только со мной раньше юрэй и икирё говорили… Как я тебя позвала, ты скажешь? Вдруг опять с холма вниз кувырком покачусь и придётся позвать тебя.
– Во сне, – ответил он. – Ты выпустила в меня стрелу, горящую синим огнём, и назвала своё имя.
– Киро? – выдохнула я и отшатнулась.
Этот белогривый совсем не был похож на того парня из сна.
– Ты убил Киро! – завопила я, сделав привычное движение рывком, вынимая стрелу из-за спины, только её не было.
Волк услышал имя Киро, и глаза его вновь полыхнули алым. На него обрушились мои удары.
– Как ты мог! Киро был хорошим! Я отомщу за него! Клянусь, отомщу!
Снова став волком, он отодвинул меня одной лапой, и мои босые ноги проскользили по сырой траве.
– Хоть одной душе не наплевать на Киро. И это девушка из сна, которую он никогда не встречал.
Он опустил морду размером с машину.
– Как ты его убил? За что?
– Я его не убивал.
Волк отпустил лапу, и я впечаталась в его грудь, когда он резко снова стал человеком. Его лицо опустилось так низко, что если бы я чихнула, то сломала бы лбом его носовую перегородку.
– Он… во мне.
– В твоём желудке?
Я уставилась в глаза оборотню и увидела, что его взглядом на меня смотрит Киро.
– В твоём воплощении…
– А ты не так безнадёжна… Нацуми.
– Ты произносишь моё имя после паузы! Как будто кость выплёвываешь!
– Боюсь, одному из нас придётся стать паузой.
Его рука снова провела по моей косе.
– Во сне ты была с синими волосами до плеч.
– Я девушка! И мне семнадцать!
– Шестнадцать.
Даже оборотень, в отличие от матери, знает, сколько мне лет.
– Завтра мне будет семнадцать. И я могу менять причёску по четыре раза за день.
– Доменяешься, что четыре волосинки останутся торчать, как на синей свече.
– Что? Ты знаешь про свечу?!
– Твой парень тоже кое-что знает.
– Он мой друг.
– А как же кокухаку[48]?
– Ты что, подглядывал?
– Я просто знаю. Даже то, чего знать не хочу.
– Вот и не суй свой волчий нос в мою жизнь!
– Не получится… Нацуми.
– Опять? Опять пауза?!
Он смотрел в небо, с которого в руки ему опустились два фонарика с огоньками внутри.
– Видишь, что тут написано? Вот для кого уже наступила пауза.
Я прочитала имена: Ниси Сатоко и Ямада Киси.
– Они из моей школы. Они… пропали.
– Погибли. Я не слышу их среди живых, но знаю, что ты их знаешь. И твой парень.
У меня не было сил исправлять его. Я прикоснулась к фонарикам.
– Ниси-Киси – так их звали.
– Словно имя демоницы.
– Они школьницы! Просто… они… японские школьницы…
– Одержимые.
– А как не стать одержимым, если конкуренция доходит до двадцати человек на место?
– Ну что ж, Кисси-Мисси отправились в мир духов.
– Ниси-Киси! И почему ты такой бессердечный?.. Ты знаешь, кто их убил?
– Нет, я не вижу, кто и как лишил их жизни. Но знаю, что встречу убийцу.
– Ты отомстишь? Обещай, что ты отомстишь за Ниси и Киси!
– Ты просишь меня убить? Месть за смерть – лишение жизни.
В горле встал ком, но от ответа меня спас ещё один бумажный фонарик, ударивший меня в затылок.
С земли запустили тысячи воздушных фонариков из рисовой бумаги с огоньками внутри, и те устремились к падающим звёздам. Люди отпускали свет в небо, пока он падал с неба на них, а они ничего не замечали.
Люди никогда ничего не замечают. Для них нормально – не замечать. Слишком многое, слишком часто. На пути слишком короткой жизни от старта до финиша.
Оками раздул свечу внутри голубого фонарика, пока я растирала затылок. От его дыхания пламя разгорелось с тройной силой, и со стенок фонарика на меня посмотрел рисунок самурая, на голове которого были шлем и маска с надписью: «Дедушка, я по тебе скучаю».
– Этот фонарик сегодня превратится в убийцу.
– Что?! И ты дашь ему улететь?!
– Так суждено… Нацуми.
– Нет! Людей можно спасти!
– Но у тебя до сих пор это не получилось.
– Скажи мне! Скажи, кого убьёт фонарик? Кого?!
– Ты знаешь ответ. Ты узнала его раньше, чем я.
– Хатиро… – сорвалось у меня с губ. – Нет, прошу, нет!
Он сделал шаг в мою сторону, потом ещё один и ещё. Мне же пришлось отступить ровно на столько же шагов, пока я не уткнулась спиной в преграду. Ею оказался пушистый хвост Оками, которым он преградил мне дорогу. Лицо его вытянулось и теперь превратилось в морду белого волка с оскалом зубов, каждый из которых был длиннее моего пальца.
Я уткнулась руками в белый мех его хвоста у себя за спиной. Шее и голым лодыжкам стало щекотно, из-за чего я не сдержала смешок. Но это неприлично – смеяться кому-то в лицо (или в морду), – поэтому я тут же закрыла рот руками в извинительном поклоне.
Оками отшатнулся, хвост исчез, и я повалилась, как олень на разъехавшихся на льду копытцах. Раздался волчий вой, от которого свело в груди и из моих лёгких исчез весь воздух. Когда я перестала жмуриться и затыкать уши, оказалось, что оборотень исчез.
Я согнула колени и поправила многострадальную юкату. На небе вовсю полыхали стайки улетевших в мир мёртвых фонариков. Золотые искры протыкали сумерки, как пару часов назад глаза-угли врезались в сумрак возле тропы, ведущей на фестиваль. Как я протыкаю стрелами красный центральный круг мишени на тренировках по стрельбе из лука.
– Хатиро! – закричала я в небо с чёрной тучкой, надеясь, что наша с ним дружба не станет посмертным воспоминанием.
* * *
Моё первое воспоминание о тучке – день, когда я встретила ёкая Тэномэ, слепого сгорбленного старика, покрытого струпьями, одетого в лохмотья, с огромными, впаянными в ладони глазами. Он смотрел на маму, вытянув к ней руки, и пускал шипящую слюну, передвигаясь на скрюченных коленях, но как только пересёкся со мной взглядом, убежал в сторону дома семьи Огава.
Над их домом с самого утра зависло чёрное облако. Дул сильный ветер, но облако не исчезало и не двигалось с места. Как ни выгляну в окно – оно там. Я вытянула палец к тучке.
– Мама, будет дождь!
– Неприлично тыкать пальцами. Сейчас же прекрати!
Она сверилась с телефоном.
– Согласно прогнозу, дождя не будет. Опять врёшь?
– Но… там же туча! Она опасная и страшная!
– Нет там ничего. Небо ясное… Веди себя как взрослая! Тебе пять, а ты пальцем тыкаешь! Ни в какую приличную школу не поступишь с такими манерами!
Я умолкла и потупила взгляд, испытывая стыд, что снова довела маму до сдвинутых кривой крышей бровей, и убедившись, что тучу она не видит.
Но ёкай Тэномэ видел тучу. В дом Огава он отправился, ковыляя на согнутых коленках и локтях.
Наутро господина Огаву Кудо-сана обнаружили мёртвым. Мужчина был лишён костей, а органы, кожа, мышцы, жир и всё остальное подверглись сильному разложению. Умер он в ванне, откуда его вычерпали и разлили по банкам вместе с небольшим количеством воды. Остальное спустили в сливную трубу, куда уплыли кусочки кожи, волосы, ногти и зубы. Всё это в итоге засорило водосток, и на улице два месяца разбирали трубы, перекапывая бульдозером участки соседей. То здесь, то там из труб доставали зуб или клок волос Огавы-сана.
В новостях объявили, что пострадавший Огава-сан сорока девяти лет, вероятно, страдал заболеванием костей, а умер от укуса чёрной мамбы – змеи, чей яд разлагает внутренности жертв. Теперь вдобавок к раскопкам службы ремонта водопровода добавилась служба отлова змей. На всё лето были закрыты уличные детские площадки, а горожане перестали ходить в обуви с открытыми пальцами. Из всех магазинов пропали резиновые сапоги и яды против змей и на всякий случай крыс и кротов.
Огаву-сана похоронили с огромным трудом и по особому разрешению, какое оформляют для погибших, например, от взрыва в самолёте. В теле его не было костей, а после кремации очень важно их сохранить, они укладываются в урну по частям. Сначала кости ног, выше – кости головы, и никак нельзя пропустить подъязычную кость. Но у мёртвого мужчины не нашли ни одной.
Похороны без кремации обошлись бы в тридцать тысяч долларов, почти ни у кого в нашем районе не нашлось бы такой суммы. Деньги копились на каймё[49]. Чем сложнее и длиннее имя, тем реже его могут случайно произнести и тем дороже оно стоит.
Мой отец купил себе табличку ихай при жизни. Так можно. Мама часто отворачивалась от таблички в дни поминовения усопших, и я сделала вывод, что она против такого его поступка. Но не из-за предрассудков, а из-за цены на эту вещь.
Чем больше пожертвуешь для храма, тем сложнее имя получишь от монахов. Мой отец не переставал жертвовать, скрывая траты от жены. Иногда мне в голову приходила мысль, что он готовится к смерти, потому что знает точно, что скоро умрёт. Но вряд ли он знал, что умрёт из-за «утопления» в миске мисо-супа.
В детском саду и школе после происшествия в доме под тучей провели дополнительное занятие о том, как вести себя при встрече с ядовитой змеёй. Я сидела на том собрании единственная в обуви с открытыми носками, скучающе поглядывая в открытое окно. На подоконнике восседал Тэномэ, выставив свои ладони с глазами в сторону выступающего, посмеиваясь и роняя слюну на растения в горшках, цветы в которых увяли к вечеру. Я знала, что это ёкай Тэномэ высосал кости из Огавы-сана, которого теперь не могли ни кремировать, ни омыть водой для классического захоронения, ведь он сам стал жижей, разлитой по банкам.
– Пошёл прочь!
Я швырнула туфлю в сторону окна. Она прошла сквозь ёкая, а меня оставили за выходку после лекции в одиночку отмывать три коридора.
Тогда я впервые угодила к детскому психологу, который позже дал моей маме контакт своего знакомого врача Танаки Акиры-сана, который стал её мужем. Меня он учил молчать о ёкаях, с каждым годом всё больше теряя лояльность и терпение, когда из моих уст вырывалось что-то про тучи, смерть и духов.
Как-то раз Акира-сан сказал мне:
– Однажды какой-нибудь ёкай и тебя убьёт. Советую бежать от них со всех ног.
Он был таким же простофилей, как те, кто гонялся за несуществующей чёрной мамбой и не понимал, кто убил Огаву-сана.
