Удар. Стекло. Я врезалась в окно и оказалась внутри дома.
Не знаю, сколько прошло времени, как долго меня тянул магнит к тому, кто будет мёртв после нашей встречи.
Сев на корточки, я подняла осколок. На втором этаже послышались голоса.
– Кто там?
– Звони в полицию! У нас воры!
Скрипя зубами, я призвала пауков:
– Цутигумо! Приказываю вам свить сеть и женщину с мужчиной замотать в коконы!
Под ногами задрожал пол. Два паука разрушили его и проникли в гостиную. Они явились на зов, и я добавила, поняв, что они просят:
– Нет! Жрать их запрещаю! Обезвредить и связать!
Пауки скрылись на втором этаже, и после коротких выкриков стало тихо. Я поднялась по лестнице. Справа от меня в проёме сёдзи виднелись два болтающихся кокона. Мужчина и женщина висели вниз головой, но они были живы, только рты перетянуты паутиновой нитью.
Я отодвинула тонкую перегородку и вошла в соседнюю спальню, освещаемую ночником.
– Прошу!..
Я сдавила стекло сильнее. Кровь закапала на мои голые ноги. Каждая капля приземлялась туда, где располагались коричневые родимые пятна. У колен меньше, возле стоп больше, пока они не сливались в единую массу на моих босых ступнях. Вот что это были за родинки – отметки, следы, оставленные моей собственной кровью. Я бы не пожалела её всю до последней капли, только бы рука продолжила ранить себя, только бы я не тронула мальчика, мирно спавшего, единственного, кого я всю жизнь любила, – моего братика Анихико.
– Нацуми… – раздался голос мальчика, – сестрёнка…
– Хи-тян… – выдавила я, пытаясь скрыть рыдание. – Хи-тян… уходи… прошу тебя! Послушай, ты должен убежать! Беги к соседу, Оя-сану! И ни за что не открывай мне дверь!
– Нацуми! – не услышал он или проигнорировал всё, что я велела сделать.
Анихико бросился ко мне с объятиями, и, чтобы он не испачкался моей кровью возле колен, я подняла его свободной рукой. Ноги его обвились вокруг моей талии, Хи-тян крепко меня обнял вокруг шеи.
– Нацуми, я скучал по тебе! Ты мне снилась! Много раз снилась!
– И я скучала, Хи-тян, братик мой…
Моя рука с осколком вытянулась и поднялась за его спиной.
– Во сне ты была взрослой! А ещё знаешь что?
– Что?
– Ты делала цветочки! Красивые! Синие! Они из твоих пальцев появлялись. Ты сделаешь для меня такие же, Нацуми? Сделаешь для меня синие цветочки?
– Да, Хи-тян… Я сделаю всё, что ты попросишь.
Я слышала стук его сердца, прижатого к моему, и в голове билась только одна мысль: «Убей! Убей его! Убей! Проткни его шею стеклом!»
По щекам текли слёзы. Хи-тян положил голову мне на плечо и зашептал слова какой-то песенки. Он покачивал одной ногой. Его дыхание высушило мои слёзы. Я уставилась на свою занесённую за спиной Анихико руку.
«Прошу, нет! Воткни стекло в себя, Нацуми! Не убивай брата!» Но ничто не принадлежало мне. Ни рука, ни мысли, ни сила внутри моего тела.
Ни голос, раздавшийся рядом.
– Нацуми…
Рука опустилась мне на плечо, и я зажмурилась.
– Останови меня! Отгрызи мне локоть, оборотень! Не дай мне сделать это!
Дремлющий Анихико был между нами. Оками встал так, что я могла смотреть на него, но я не открывала глаз. Моя окровавленная рука ходила ходуном из стороны в сторону, пока я продолжала бороться и протыкать осколком свою кожу, а не шею братика.
– Я люблю тебя… Нацуми, – произнёс Оками и положил свою ладонь поверх моей с осколком. – В каждом перерождении я люблю тебя.
– Неправда! Ты этого не знаешь!
– Киро не знает, но память Оками не ошибается.
Ко мне приходило осознание его слов. Он пытается спасти ребёнка! Если он любит меня, а я его, то лучше погибнем мы с ним, чем Анихико.
– А я… в тех перерождениях… я тебя любила? Я люблю тебя?
Его ладонь сжала сильнее мою окровавленную руку. Красные капли напитали его белое кимоно и сделали его мгновенно алым до самого пола. Оками приблизился к осколку и коснулся его края своей шеей.
– Ты знаешь ответ, Нацуми. Ты знала его все пять столетий.
Распахнув глаза, я посмотрела на него. Не как на оборотня, не как на Киро или Оками, не как на ёкая. Я видела синие всполохи огня внутри его глаз, и сердце ответило вместо меня.
Удар.
Я сделала то, что должна была. Убила того, кого люблю.
Под ноги Анихико упали две тени, когда лезвие осколка рассекло шею Оками и мою собственную. Мы не выжили, но и не умерли. Тел не осталось в комнате брата. Мы с Оками провалились ниже линии мира. Став бестелесными, мы провалились сквозь пространство и время, туда, где не ступала нога человека. Только ёкая. Мёртвого ёкая.
Падение остановилось, когда я почувствовала твердь под руками. Аромат леса ударил в нос. Я была рада оказаться где угодно, только не в комнате братика.
– Анихико…
Я огляделась, но вокруг была только Тиндзю-но мори – священная роща, от которой шли вибрации жизни. Я видела кодама – души деревьев. С интересом они наблюдали за мной, держась поодаль и сидя на ветвях.
– Оками!.. Оками!!!
Что произошло в детской? Я не убила брата… Я смотрела на Оками, и…
– Ну да, так оно и было, – подтвердил голос Оками, явившегося в образе волка. – Ты убила не брата, а меня. А я убил тебя. Мы убили тех, кого любим. Друг друга.
– А как же Касуми и Хатиро?
– Они пока не здесь.
Он ткнул носом в мою окровавленную руку.
– Слюна оборотня целебна. Могу зализать твою рану.
– А подорожником можно?
Если бы так легко получалось зализать раны в душе.
Волк сбросил шерсть и снова стал человеком. Сказать по правде, я уже не различала, когда он волк, а когда человек. Каждый раз я смотрела в одни и те же глаза, а значит, он никак не менялся.
Он достал флягу. На руку потекла голубая, почти синяя вода. Глубокая рана начала затягиваться, края её зашипели.
– Я что, правда люблю тебя? – задала я вопрос.
От удивления он плеснул чуть в сторону, но логика его была на высоте, как обычно.
– Не знаю… Но то, что твой брат жив, – уже победа для ёкая-убийцы.
– Где мы, Оками?
– Мы между двух миров. Между миром живых и миром ёкаев. Раньше я не был здесь.
– Мы умерли?
– Нет. Но мы и не выжили.
Я подставила ладошку, и по ней невесомо юркнул прозрачный дух кодама.
– Вот что значит: выжить и не умереть.
– В тебе умер человек… Нацуми. Но как ёкай ты жива.
– Что я за ёкай, Киро? Не бывает таких.
Он смотрел на меня так, что я была готова попроситься на последнее место школьного рейтинга по успеваемости из-за того, что не могу понять что-то совсем простое.
– Ты не поняла?
– Нет.
– Ты – Лето Красоты. Ты – создательница священной рощи сакур. Как только сакуры зацветут синими цветами, ёкаи, призванные предками, найдут здесь своё успокоение. Они вернутся в рощу из синего воска, который их оживил пять столетий назад.
Я не могла принять такую правду.
– Разве мы заслуживаем успокоение после всего, что сделали?
– Не пробуй оправдать хищника или вирус. Они не имеют морали и совести. Только врождённую жажду. Существуют ёкаи, которым вообще не нужен повод для убийства. Человек и пальцем его не тронет, а уже лишится всех кишок.
– Как во времена древних самураев… Оками, а где роща голубых сакур? Как нам попасть туда?
Ответ дало само небо, а точнее – спустившийся оттуда дух по имени Мико. Она нашла нас даже здесь и не собирается оставлять в покое.
– Никак. Вы не получите рощу. Вы получите смерть!
– Мы и так мертвы! – принялась обороняться я. – Выжить и не умереть – не одно и то же! Нас больше нет в мире людей! Чего ещё тебе нужно?!
– Вас не будет и в мире ёкаев. Ты, – стрельнула она в меня взглядом, – убила моего отца! Дважды!
– Ты пыталась заставить меня убить брата!
– Твоя сущность убийцы, Нацуми, а не я!
– Я пыталась спасти твоего отца… я отдала ему амулет купола жизни!
– Он выбрал тебя. Он выбрал прошлое, а не нас с матерью в настоящем. Она сказала ему о ребёнке, а он только бубнил под нос, что нашёл в Окуре торговца антиквариатом по фамилии Ито. Только твой род интересовал его, а не собственный!
Мико ходила вокруг нас с Оками, и вокруг неё собиралась сотня чёрных туч. Те самые, что коптили небо над поляной, где самураи затеяли свою игру.
Пришлось применить последний аргумент – доказать Мико, почему она так же несчастна, как я, Киро, Касуми и Хатиро.
– Твой отец не принял тебя, Мико. Как мать не приняла меня или Касуми, которой исполосовали лицо, а Оками – избили дети из приюта. Потому что ты тоже ёкай, Мико! Ты такая же, как мы! Твой предок был там! Он видел игру! Ты проклятая, как все!
– Мой предок Кудо – единственный, кто не позволил злу вырваться пять столетий назад. Я убью всех потомков, Нацуми! Всех до последнего! Я должна! Ты убиваешь людей, а я убиваю ёкаев!
– Акио! – призвал Оками верховных ёкаев, умеющих блуждать между мирами. – Акио! Я призываю тебя!
Мико издала смешок, срикошетивший болью от остатков сердца в груди Оками.
– Твой дорогой нурарихён мёртв, – усмехнулась Мико. – Никакое сражение невозможно без потерь! Я его убила, – посмотрела она на меня, повторив: – Я – убийца ёкаев.
Её пальцы из дыма превратились в кинжалы.
«Стреляй!» – услышала я свой лук по имени Тысяча звёзд. Рука метнулась к колчану, выпущенная стрела разбила сотканные из чёрной материи ножи Мико. Тетива натягивалась без всякого давления с моей стороны, а прицел самопроизвольно поправлял траекторию.
Нас с Оками было двое. И самураев стало столько же. А потом их число увеличивалось до тех пор, пока лес не заполонили атакующие нас с Оками воины и выпущенные ими чёрные ножи.
Оками выхватил из своих волос самурайскую заколку и отправил тысячи клиньев по врагам, пока возвращавшимися стрелами я палила по целям, превращающимся в дым.
Оками запыхался.
– Она сильнее, чем мы! Она – аякаси! Сильнее неё никого нет. Нужно бежать!.. Нацуми, держись!
Став оборотнем, он перехватил меня пастью вокруг талии и подбросил себе на спину.
Из туч на священную рощу хлынули потоки ливня. Облизав губы, я ощутила вкус неба и зажмурилась, когда ударила молния. Нет, небо не плачет по ёкаям. Оно подчиняется охотнице, решившей убить нас навсегда во всех мирах разом.
Дерево перед нами разнесло на щепки, и всё, что осталось, – выстрелить в острые пики, не дав им проткнуть меня и Оками. Все четыре стрелы Тысячи звёзд попали в цели. Все летевшие на меня осколки дерева размером с автомобиль превратились в труху, кроме одного. Щепка ударила меня в бок и сбила со спины Оками.
За спиной полыхал пожар, устроенный молниями. Бурей управляла сила аякаси – стихийного бедствия, которым стала Мико. Спасаясь от пожара, я бежала в ту сторону, откуда доносился вой волка.
Я вспомнила Обон и то, как подумала, что стать духом в день мёртвых – самая плохая идея из всех. Катясь тогда с холма, я думала, что сломаю шею, но Оками окутал меня собой и спас.
Я разогналась быстрее, видя, как приближаюсь к пропасти с водопадом. Вокруг были только пламя и вой. Вскинув лук над головой, с разбега я сорвалась с обрыва скалы. Решив не смотреть в последние мгновения жизни (хоть и в шкуре духа) под ноги, я перевела взгляд в небо. Где-то там, за бурей, безмятежно светили звёзды. Я видела их, пока мрак не поглотил меня.
Стало очень мокро, жарко и темно, но не потому, что в меня попала молния и сварила из меня суп. Меня швыряло то вверх, то вниз. Что-то грохотало вокруг, лес проносился мимо, деревья мелькали то корнями, то кронами, пока горная гряда не выросла острыми пиками и не проткнула бурю.
Кувырок. Ещё кувырок. И ещё две сотни кувырков. Резкое торможение и мягкая шерсть под пальцами.
– Держись!
Он опустил меня себе на спину.
– Держись крепче!
Ощетинив холку, Оками закрывал меня от ударов камнепада. Его лапы загребали по скале, пока он преодолевал вертикальную стену серого камня с редкими выступами. Я держалась за его шерсть со всей силой. Несколько булыжников чиркнули Оками по холке, но он продолжал карабкаться. Он опережал бурю, мы были выше туч и облаков, пока камень в тысячу раз больше оборотня не начал падение.
– Нацуми, – услышала я, – прости меня…
Отпустив шерсть волка, я встала на ноги на его спине и сорвалась вниз. В падении я выстрелила девятью стрелами, выструганными для меня Оками, в центр валуна.
– Помоги мне, Тысяча звёзд! – заклинала я лук. – Помоги потомку самурая Ито!
И лук услышал меня. Он выстрелил не стандартной силой в семьдесят пять процентов натяжения, а силой с тремя нолями. Стрелы пролетели со сверхзвуковой скоростью, раскололи валун, и он стал гравием, который окропил волка.
Воя, Оками оттолкнулся лапами и теперь бежал по скале вниз. Отталкиваясь, он придавал себе ускорение. Я падала вниз спиной и только могла вытянуть руку к нему.
Земля всё приближалась, как и зубы Оками, пока его шерсть не обдала меня мягкой волной и вместо неё не появилась рука. Крепко сжав моё запястье, Оками притянул меня к себе и теперь смог перехватить второй рукой точно так же.
Мы с ним держались в тот момент за что угодно, но не за руки. Мы держались за души, за взгляды, за бьющийся пульс, трепыхающийся под тонкой кожей запястий. Мы держались за последние мгновения нашего сближения. Мы ожидали этого мига пятьсот лет, и ещё пятьсот я ждала бы его во всех существующих мирах, ведь если что-то светлое ещё было в моей душе, то это любовь. Пусть и пары хищников, вирусов, убийц.
Я пробовала карабкаться вверх, а он – вниз. Вот мы уже держим друг друга за локти. А теперь за плечи. Окровавленной щекой я прикоснулась к его щеке.
Он перевернул меня, чтобы, упав, разбиться первым.
– Киро! – прошептала я его настоящее имя, и кожа его щеки от моего голоса пошла мурашками. – Ты тоже держись! Держись крепче!
Я достала оставшуюся стрелу, натянула тетиву и выстрелила в приближающуюся землю под нами, посреди которой стояла «босоногая» серая сакура, лишённая цветов. Глаза Киро дрогнули, и, чтобы он ничего не увидел, я коснулась его губ своими, ведь целуя кого-то, мы закрываем глаза.
Босые ступни оставляли коричневые кровавые следы. Вот почему кожа тёмная. Я впитывала кровь, по которой двигалась всю неосознанную жизнь. Вокруг были бесконечные тишина и пустота и трепещущий голубой огонёк где-то впереди.
– Оками! – закричала я.
– Тише, дитя, тише, – услышала я голос стоявшей ко мне спиной женщины.
Её длинные волосы окутывали сложные украшения на затылке и возле висков. Длинные косы опускались до щиколоток.
– Шёпот звучит сильнее крика, дитя. Его раскаты слышатся на небе и во всех мирах.
Я озиралась.
– А это что за мир?
– Тот, где тебя всегда будут ждать.
Она обернулась.
– Но… – выдохнула я, – но как?!
Я смотрела на саму себя, только старше. Если сейчас мне семнадцать, то девушке передо мной было около тридцати. Я, то есть она, улыбнулась.
– Иногда мне кажется, Нацуми, что люди не стареют. Увеличивается цифра возраста, а душа всё так же мечется между желанием и долгом.
Взрослая я соединила три пальца, большой, указательный и средний, и легко и плавно макнула их в серебристую чашу. Подождав секунду, она подняла руку и прикоснулась всеми тремя пальцами к сухой тонкой ветви сакуры.
– Расплавленный воск! – сразу узнала я субстанцию у неё в серебряной миске.
Женщина опустила ветку, и на той после её прикосновения остался голубой цветок, так похожий по размеру и форме на цветок сакуры. Только он был синим, а не розовым. Повторив, она добавила новым прикосновением восковому цветку лепестков.
Закончив с одним цветком, она принялась за следующий. И снова, и опять. Я смотрела по сторонам, понимая, что вокруг меня появляется прекрасная роща из синих деревьев, из сияющих голубым соцветий сакуры.
– Я виновата, – прозвучал мой голос. – Что, если Мико права и мы недостойны быть здесь?
– Мико права, – согласилась женщина. – Эта роща выросла из огарков ста свечей, которые отправились в землю.
– Но самураи не доиграли в игру, госпожа! – Я не знала этикета для обращения к себе самой, только взрослой. – Огарок свечи есть у Хатиро, у Оками. Огарок сотой свечи и…
– …и тот, что остался у человека.
– Ода-сан! Следователь Ода Нобутака-сан! Он жив?
– Умер он или нет – какая разница? Он человек, решивший последовать за ёкаями.
– Нет, вы не правы! Важен каждый из них!
Она обернулась.
– Ты – ёкай, злой демон мононокэ, воплощённый злой дух.
Пусть я была духом, но семнадцать лет я этого не знала. Я не была готова смириться со всем, что на меня обрушилось.
– Верните меня обратно! Я не дам следователю погибнуть! Он просто человек! Человек, а большего и не нужно!
– Ты всего лишь ёкай, Нацуми.
– Нет, – дрогнули мои губы в улыбке. – Я – Лето Красоты.
Сакуры с синими цветами стали небом, и небо рухнуло сквозь чёрную тучу и выплюнуло меня на место обрушенного храма. Здесь было не так, как в мире ёкаев. Бушевала гроза. Земля под ногами пропиталась водой, она хлюпала от каждого шага.
Почти сразу я увидела тело мёртвого Акио. Он до последнего защищал храм сотой свечи, исполняя свой долг. Я провела рукой по его голове в форме тыквы.
– Акио, я посажу для всех нас рощу, я обещаю! Она не будет «босоногой»! Не будет! И мы встретимся там.
Поднявшись на ноги, я повернулась к лесу и сделала то, что было моим долгом. Я призвала ёкаев.
– Призываю воплощённый дух Касуми, оборотня Оками и тэнгу Хатиро!
Растерянные, они не понимали, почему снова на обломках. Хатиро бросился ко мне, а Касуми уставилась на оборотня, но не решилась к нему подойти.
– Нацуми, – произнёс Оками, – ты повелеваешь нами.
– И всеми ёкаями, если я правильно прочитала «Введение в специальность для ёкая».
Я повернулась к обломкам.
– Спасите Оду Нобутаку! – велела я ёкаям, призывая всё больше и больше монстров.
Я призвала к храму всех, кто был вылит из воска пять столетий назад. Животные, люди, призраки, духи – сейчас каждый боролся за жизнь одного человека.
Хатиро с энтузиазмом, Касуми через силу, Оками с безнадёжным настроением принялись за расчистку обломков.
– Слишком много времени прошло… Нацуми. Ему не помочь.
– У него на шее был медальон, ты видел? Этот медальон – купол жизни. Он достался ему от брата, а потом Ода-сан передал его дочери Огавы-сана.
– Как ты узнала про купол жизни?
– Это я отдала его Огаве.
– Ты?
– В детстве. Хотела спасти его от ёкая, а оказалось, спасала от себя.
– Кулон прошёл от твоих рук к Огаве-сану, к его дочери Мико и оказался на шее Оды-сана?
– Да, – кивнула я. – Мико уважала своего начальника и отдала ему купол, чтобы защитить. Она одна из нас. Она прочитала «Введение в специальность» раньше, чем мы.
Ёкаи расчистили завал. В главном зале на ступеньках возле огарка сотой свечи лицом вниз, сжимая рукоять катаны, лежал Ода Нобутака. Оками положил руку мне на плечо.
– Нацуми, купол мира подчиняется только тому, кто передал его. А значит, он подчиняется Мико.
Я подняла огарок свечи.
– Хорошо, что Мико подчиняется мне. Она убила Акио. Убила нурарихёна. И теперь она ёкай из рощи «босоногих сакур» и будет делать то, что я ей прикажу.
Оками дёрнул краешком губ.
– Всё ради человека?
– Не знаю, какой из меня ёкай, но…
– Ты пыталась. Ты предупреждала всех, но тебя никто не слышал. Может, твоя злая сторона посылала ёкаев, но добрая пыталась каждого спасти.
Я кивнула и посмотрела на чёрную тучу над нами.
– Приказываю Мико явиться ко мне!
Крутясь и вереща, туча выплюнула вращающуюся вертолётом Мико.
– Верни его к жизни, – потребовала я, когда Мико поднялась с колен. – Ты убила Акио. Теперь ты – ёкай из рощи «босоногих сакур» и подчиняешься мне!
Мечась в круге ёкаев, Мико не могла уйти, не могла встать дальше, чем в паре метров от меня, и не могла противиться приказам, но она и не хотела. Мы с Мико обменялись взглядами, как смотрят друг на друга воины, кому приходилось убивать и кто сам умрёт вот-вот, но сделает это с честью и с уважением друг к другу.
– Ода-сан будет жить. Я бы не отдала ему купол жизни, если бы не предвидела этого.
Её рука коснулась медальона, и синий свет из него превратился в шаровую молнию и вонзился в спину следователя.
Издав стон и даже задымившись в месте удара током, Ода перевернулся на спину. Он лежал на том самом месте, где пять столетий горела сотая свеча, и смотрел на всех выпущенных предками ёкаев.
– Жаль, Огава не увидит этого… – хрипло произнёс Ода.
– Он видит, – посмотрела я за спину следователя на дух явившегося Огавы. – Он говорит, что благодарен за помощь его дочери Мико. – Я повернулась к ней: – И что он любит свою изобретательницу[87].
Ода Нобутака поклонился мне и снял с шеи шнурок с огарком свечи.
– Реликвия семьи Кудо. Возьми её. Благодарю тебя, Лето Красоты.
– Прощайте, Ода-сан, – поклонилась я ему в ответ, и он ответил поклоном мне и Мико, благодаря за спасение своей жизни.
Его брат Огава Кудо потрепал кузена по плечу, и Ода поёжился, пока из глаз его срывались слёзы, напитывая священную рощу чувством, на которое способен только человек, – прощение, понимание, прощание.
Из чёрной тучи на нас посыпались синие лепестки цветов сакуры. Выстрелив стрелой, я открыла проход туда, где синий воск превратился в соцветия, где сакуры больше не стояли «босыми».
Там найдут своё пристанище ёкаи.
Оками держал в руке свиток, а я сдавливала в кулаке четыре синих огарка (один принадлежал Киро, второй – Огаве, третий – Хатиро, и четвёртый был сотой свечой). Цифра «четыре» произносится так же, как «смерть», но мы были немного мертвы уже пять столетий.
Призовите нас, и мы вернёмся снова. Вернёмся, когда наступит Лето, красоту которого способны видеть сердца людей и, казалось бы, бессердечные ёкаи.
– Наконец-то! Сотый кайдан! – воскликнул Ито, потирая руки в предвкушении. Свиток с самой страшной историей достался именно ему, и он уже представлял, как напугает друзей сильнее, чем это удалось всем предыдущим рассказам.
Четыре ночи самураи не знали сна, пленённые игрой. Каждый из них жаждал услышать, чем закончится очередной ужасный вымысел, а теперь остался последний, самый загадочный. Ито набрал в грудь побольше воздуха и начал читать, спотыкаясь на незнакомых словах:
– «В священной роще “босоногих сакур” частенько происходит необъяснимое. Деревья назвали так из-за того, что они никогда не цветут, никогда не покрываются листьями их ветви. Кто-то побаивается этого места, кто-то пытается его изучить. Только бесполезное это дело. Разве можно изучить мечту, любовь, чувство долга, преданность, дружбу и особенно судьбу? А если это судьба не живого человека, а призрака – духа, нечисти, монстра? Я знаю о призраках всё».
– Ты или кайдан? – раздались смешки со стороны друзей.
– Так тут написано! – отозвался Ито и продолжил: – «…Мои предки родом с этой земли, где когда-то началась история нескольких самураев, которые отважились вступить в игру с силами, не подвластными боевой катане и выпущенным стрелам лука-юми. Сто свечей было зажжено самураями, и сто страшных кайданов было прочитано ими ради развлечения и мурашек в ночной летний зной в дни поминовения мёртвых. Но сила, таившаяся в свитке с кайданами, и опасность свечей, горевших синим огнём, отказались подчиниться самураям. Навлекли они на свои земли страшную беду»…
Ито замолчал и пробежал взглядом по строчкам. Перед началом кайдана был выведен крупный иероглиф с числом «сто».
Куроки поднялся с места и нахмурился:
– Это сказание какое-то чужеземное. У нас так не говорят… Чего умолк, Ито?
– Кайдан этот… – Самурай сглотнул и поднял глаза на друзей. – Он про нас. Про Ито, Накамуру, Куроки, Сато и… Кудо. Тут даже Кудо есть! А ведь мы его в игру не взяли!
– Что значит «про нас»?! – раздался голос Сато.
– Сам смотри! Про тебя тут сказано, что ты станешь волком! Оборотнем!
– Кем я стану? – заглянул Сато в свиток.
– Вот, – ткнул Ито, – тут наша история пересказывается и тебя сжирает белый оборотень, а у Куроки невеста умирает…
Куроки побледнел, поперхнулся саке и вырвал свиток из рук друзей.
– Нет! Я не верю! Какие волки и смерти!
Ито ткнул пальцем в свиток.
– Видишь этот иероглиф? Это сотый кайдан. Самая страшная история из всех. Самая последняя. Когда мы её дочитаем, всё, что написано тут, станет правдой. Наши потомки окажутся ёкаями, духами, мононокэ, оками, тэнгу и прочей нечистью! Они поприбивают и друг друга, и кучу людей в придачу!
Куроки недоверчиво уставился на текст.
– Это всё произойдёт из-за нас?
Иероглифы сменялись перед глазами каждого самурая, кто брал свиток в руки.
– Ёкаи… потомки… тэнгу… мононокэ… оборотни… аякаси… храм… сотая свеча… освобождённые пять столетий назад духи… – шептал Сато, читая вслух отдельные слова.
Все пятеро уставились на горящие свечи.
– Мы выпустили монстров! Мы! – выкрикнул Накамура.
– Этот кайдан ещё не окончен, – заговорил Куроки. – Он о будущем. Все эти люди родятся через пять столетий, когда наступит истинное Лето Красоты.
Накамура быстро нашёл нужное место в тексте:
– Вот тут сказано: «Кайдан прочтёт только тот, для кого написан. И завершить игру сможет только он».
– Или она, – вспомнил Ито свечу в форме девушки с длинной косой, с луком точь-в-точь как его лук Сэн хоси. Это означало «Тысяча звёзд».
Ито был уверен, что девушка-свеча держит именно его лук и именно ею станет потомок рода Ито.
Он протянул свиток остальным, и каждый увидел строки, предназначенные именно ему. Никто не произнёс ни слова – лишь перечитывали текст снова и снова.
Ито заметил вдали силуэт.
– Кудо! – позвал он громко. – Кудо, сюда!
Кудо был удивлён: его редко звали к общим делам самураев. Но сейчас что-то изменилось.
– Дым не рассеивается, – заметил он, глядя на свечи.
Над игровым полем повисло чёрное облачко – плотное и зловещее.
– Не до дыма сейчас! – отмахнулся Накамура. – Кудо, этот кайдан… что нам делать?
Самураи наперебой рассказали ему о сотом кайдане, о том, что их потомки станут ёкаями и убийцами.
Кудо нахмурился:
– Я говорил вам не грабить храм… Но вы не послушали! Тот монах знал всё заранее. Видите? – Он указал на строки свитка. – Роща «босоногих сакур» и синие цветы. Эти деревья вырастут там, где мы закопаем огарки свечей и посадим семена сакур. Ровно сто деревьев, для каждой свечи. Когда придёт время, они зацветут синим цветом. А пока… – он оглядел своих товарищей строгим взглядом, – мы принесём клятву: будем защищать земли Окуры и наши семьи до последнего вздоха. Мы обязаны оберегать мир от ёкаев!
Пятеро самураев вытащили свои катаны и нагрели лезвия над пламенем сотой свечи. Затем каждый сделал надрез на запястье и пролил кровь на землю вокруг свечей.
– Клянёмся! – произнёс Кудо первым.
Остальные повторили за ним.
Так началась последняя игра – игра с судьбой и долгом перед будущими поколениями.
Сотая свеча догорела, и её пламя затухло в последний раз, оставив после себя лишь едва заметный дымок, который растворился в ночном воздухе. Лес вокруг замер, словно затаив дыхание, а луна, казалось, стала ярче, освещая их лица, пока вокруг выли белоснежные волки оками и чёрные, как ночь, били крыльями птицы тэнгу.
– Мы связаны теперь, – сказал старший из них, Кудо, его голос был хриплым и полным тяжести. – Наши судьбы переплетены с этим проклятием.
– И с этой силой, – добавил Ито. – Мы дали клятву. Теперь мы не принадлежим только себе.
Каждый из них чувствовал жжение на месте ранок – след от капель крови, упавших на землю и смешавшихся с воском последней свечи. Это была их печать, их связь с рощей «босоногих сакур», которая однажды должна расцвести.
– Но что будет с нами? Мы не сможем умереть? Никогда?
– Мы не умрём, пока наша миссия не завершится, – ответил Кудо. Его голос звучал твёрдо, но в нём чувствовалась тяжесть понимания. – Пока роща не распустится, пока наше дело не будет завершено, мы будем здесь. В этом мире. Мы будем защищать Окуру и наших потомков.
– Это не жизнь, – пробормотал кто-то из них.
– Но это и не смерть, – возразил Кудо. – Это наша клятва, наш долг.
– Клянёмся! – выкрикнули все хором, и глаза каждого полыхнули голубым светом в тот самый миг, когда сотая свеча передала каждому роду свою силу.
Силу и проклятие, чтобы выжить и не умереть. Что совсем не одно и то же.