Как только губ Касуми коснулись капли живой воды, глаза её распахнулись. Пусть маска всё ещё закрывала половину лица, я точно знал, что она смотрит прямо на меня. Грудную клетку Касуми наполнил глубокий вдох, кожа порозовела, синий цвет губ сменился алым, когда она прошептала:
– Хочу снять… это…
Её рука поднялась к лицу и прикоснулась к горнолыжной маске с покрашенным чёрной краской стеклом.
– Мои глаза больше не видят так, как глаза людей. Но я хочу, чтобы ты видел меня, Оками. Когда посмотришь на меня, ты увидишь моё лицо, а не чёрное пятно.
Я ответил:
– Во мне чёрных пятен в тысячу раз больше, чем одно твоё. Не обманывайся, Касуми. Я не белый и не пушистый. Я оборотень. Ты знаешь, что это значит.
– Значит, ты…
Я повернул голову и посмотрел прямо в то место на маске, где должны быть её глаза. Никакая маска не спасёт от правды.
– Да. Я убил человека.
– Ода-сан был прав?
– Я убил Гэ Тоси-сенсея. Единственного, кто дал мне шанс перестать чувствовать себя калекой на костылях.
Она вскочила на ноги.
– Мне всё равно! Всё равно, что ты сделал! Пока жила с именем Мэй, я чувствовала, что проживаю чужую историю. Настоящая я – здесь, рядом с тобой. Ради тебя я готова умереть!
– Касуми… не говори так…
– Про то, что я люблю тебя, или про смерть?
Невидимый подшёрсток вздыбился по всему телу, несмотря на то, что я был сейчас человеком.
Касуми приблизилась на расстояние меньше метра и сдёрнула с глаз горнолыжную маску. Впечатавшиеся следы расчертили её кожу красными рытвинами. Шрамы от ударов осколком тарелки сделали её лицо похожим на мордочку полёвки. Распахнутые глаза уставились на меня. Их уголки наполнились влагой. Слезами, внутри которых светился голубой огонёк.
– Касуми-сан, – произнёс я, надеясь, что не обижу её, но уважительное обращение вырвалось само собой, к тому же я ещё и поклонился, – ты юная, совсем молодая девушка. Твой муж должен быть надёжным и заботливым. Он не должен быть… монстром.
– Мне решать, кем он будет!.. И… – потупилась она, – тебе тоже… Тебе решать. Как и любому, кому признаются в любви.
Я вздрогнул. Я был готов убить тысячу ёкаев, сразиться с якудза, но точно не был готов к признанию в любви.
Касуми была прекрасна. Если я что-то понимал в красоте, то она была замечательной – нежной, заботливой, смелой. Она умела видеть своей верой, открытым сердцем, не лишившимся способности восхищаться. Но своё сердце я давно похоронил. Может быть, вместе с Гэ Тоси, может быть, с моими родителями, а может быть, с подростками, покалечившими меня в детстве. Может быть, это всё было нужно, чтобы я стал тем, кто я сейчас. Но я точно не был тем, кто нужен Касуми. Моё тёмное сердце поглотило бы её целиком, не оставив в ней света. Я бы разорвал её душу на куски.
Я смотрел на Касуми, на то, как ветер вздымает слои её воздушного одеяния. Как в лабиринте тканей теряются локоны её волос. Нет, я не мог похоронить такую красоту, не мог лишить её столь необходимого ей воздуха. Киро не был рождён для любви. Я боролся с привязанностью к людям всю свою жизнь, получая от них только боль, нравоучения и уроки. Больше прочих уроков преподал мне Гэ Тоси своим не то танцем, не то боем и молчанием, которым он кричал о боли, о том, что невозможно быть убийцей и кого-то любить. Я чувствовал шкурой волка одиночество Гэ Тоси, пронесённое им через всю свою жизнь.
– Я никого не люблю, Касуми-сан. Никого, – ответил я интонацией Гэ Тоси, уже не понимая, я произношу всё это или он.
Гэ Тоси предрекал мне встречу с девушками. Предупреждал о каком-то выборе. И чтобы этот выбор не делать, я должен отказаться от любви.
Раздвинув пальцами волны волос и юбок, не дававшие ей посмотреть прямо на меня, она бросилась ко мне и обняла обеими руками. Духи леса! Её сердце колотилось опутанной силками птицей. Пусть птица не могла взлететь – пока будет биться её сердце, оно заменит ей оба крыла.
Я не знал, что нужно делать, когда девушка кидается тебе в объятия.
– Ты спас меня, Оками.
– Я отправил тебя в Окуру. Ты могла там умереть.
– Там я стала собой. Стала Касуми. Получила силу повелительницы полёвок. Я спасла маму от болезни. Всё это я сделала бы снова… И я бы снова истратила всю силу, чтобы оградить тебя от полицейских. Если увижу их снова, я их убью!
– Касуми-сан…
– Просто Касуми. Не называй меня Касуми-сан, прошу! Ты никогда не будешь мне коллегой. Ты мой учитель и тот, кого я люблю. Можешь не отвечать. Знаю, ты не обязан любить меня в ответ, но… может быть, ты увидишь, кто я. Почувствуешь то же самое, что чувствую я… Поклянись, что запомнишь: моя жизнь – в твоих руках. Навсегда.
Она говорила и не сводила с меня взгляда. Восходящие потоки трепали её чёрные волосы с красными пучками, похожими на ушки мышей. Я развязал на запястье коричневый кожаный шнурок и обмотал его вокруг её волос, сделав бант.
Но бант продержался недолго, превратившись в узел. Касуми прикоснулась к моему запястью, с которого я только что снял шнурок. Её пальцы дотронулись до красной резинки. Вот и ответ на вопрос Касуми. Моё сердце не станет для неё подарком с бантиком, оно станет для неё удавкой и узлом, который задушит любовь юной девушки.
Я не сразу понял, что сердце, биение которого проникало под мою кожу, играя на струнах-жилах, принадлежит совсем не Касуми. Всё это время, что длилось моё объяснение с ней, я ошибался. Это колотилось не её сердце, а совсем другое, в десятке ри[78] от меня.
Сердце, которое я услышал, принадлежит другой. А я? Кому принадлежу я?.. Нет! Невозможно!!!
Всё моё тело напряглось, и Касуми отпрянула от моей груди. Щёки её были влажными, как и моё кимоно в районе сердца. Оно горевало, что не способно подарить Касуми желаемое. Пальцами я вытер слёзы с глаз девушки, и мы оба повернули головы на всхлип.
Прислонившись к парапету крыши, развалился Чиби. Он кидал в распахнутую пасть попкорн и утирал кошачьи щёки бумажной салфеточкой.
– Мур-р-ржественная Касуми-сан! Мур-р-ржественная девушка!
– Чиби…
Выдохнув, я превратился в волка, не став запускать в Чиби ничего тяжёлого. А хотелось половину крыши в него швырнуть. Ровно столько весит половина сердца Касуми, отданная тому, кто не готов полюбить её в ответ.
Касуми встала на протянутую мной лапу, и я подсадил её себе на спину.
– Пора в путь.
– Ты знаешь куда? – спросила она. – Храм может быть где угодно.
– Но место, где родился ёкай, всего одно.
Всю дорогу, пока бежал сквозь лес, я повторял: «Я никого не люблю… Никого… Я никого не люблю!»
Чиби нёсся впереди, выплёвывая круглые комья фиолетового света. Огонь не трогал растения и не обжигал животных и насекомых. Когда бакэнэко хочет, он может быть полезным, а в лесу полезно иметь вместо фонарика кота-ёкая, освещающего путь.
Я чувствовал, как руки Касуми впиваются мне в шерсть, и слышал, как бьётся совсем другое сердце. Притом очень быстро. Закрыв глаза, я отправил в небо стаю сов, забившихся по дуплам. Их зрением увидел, что мы в лесу не одни, ощутил витающий дух охоты, а точнее – присутствие мощной силы. Это был не ёкай, как я, не демон, как Чиби, и не мононокэ, как Касуми и Нацуми. Это был кто-то выше нас, следующий в иерархии. Аякаси – единственное, что пришло мне в голову. Наделённый сверхсилой дух, способный принимать облик человека.
Из-под лап, ударяющихся оземь, к носу вздымались облачка пыли вперемешку с листвой. Потревоженные светлячки взмывали в небо, но не становились звёздами. Достигнув верхушек поросли, они срывались вниз и прятались в темноте, становясь мраком.
– Оками…
Моя голова вертелась из стороны в сторону с такой скоростью, что Касуми почувствовала нарастающее во мне «бешенство».
– Здесь кто-то есть?
– Аякаси! – ответил я. – В лесу сильный дух аякаси, и он идёт по нашему следу! Призрачный самурай… он знает, он рыщет в поисках храма!
– А как же Нацуми и Хатиро? Они же где-то в этом лесу, совсем одни!
То, что они одни, я воспринял двояко. Вспомнился красный конверт, который я забрал со стола Нацуми и передал ей вместе с луком. Что этот Хатиро написал ей? А что он говорит ей прямо сейчас?
– Аки-и-ио! – разодрал мой вой ночную мглу. – Я призываю хранителей нурарихёнов!
Я опустил Касуми на землю, и теперь она стояла рядом. Вместо маски она перевязала линию крыльев носа и щёк со шрамами чёрной тонкой повязкой с махровым краем. Один из пучков её волос по-прежнему был обмотан моим шнурком с запястья.
Я наблюдал за Касуми. Заглядывал ей в глаза и в душу. Я мог видеть миг, когда она появилась на свет. И её мать. И мать её матери. Послушание, покорность, красота – вот что отличает род Куроки. Художественная одарённость и семейность каждой девушки, последней из которых стала Касуми… Нет, девушка передо мной была воином и только потом художницей, матерью и женой. Я смотрел на переродившегося воина, понимая, что её признание, её любовь – пусть к демону, такому, как я, – и есть тот узел, сдерживающий её силу, могущество которой сейчас неведомо и самой Касуми.
Из темноты появились трое. Ноги молодых парней с вытянутыми головами, чьи затылки топорщились балконами на полметра в длину и были обрамлены волосами цвета молний, не касались земли. Медленно приблизившись, я поклонился нурарихёнам.
– Оками, – поклонился в ответ тот, которого звали Акио. – Переродившийся оборотень, хранитель гор и лесов, рек и озёр, неба и земли нашего края. Мы знаем, кто ты. Знаем, чья душа внутри твоего тела.
– Назови моё имя, Акио! – прорычал я.
Он снова поклонился и ответил, не поднимая головы:
– Киро-сан, чем могу быть полезен?
– Я чувствую присутствие аякаси. Он правда здесь?
– Верно, Киро-сан. И он не просто аякаси. У него физическое воплощение. Он аякаси в теле человека.
– Кто он?
Но ответил не Акио, а Касуми:
– Призрачный самурай. Он сильный и такой же живой, как мы. Он убийца, который напал на меня в Окуре и вырезал катаной по спине имя «Касуми».
Акио поклонился с уважением ей, как и двое его спутников.
– Призрачный самурай… Скоро его демоны выследят неопытного тэнгу, – продемонстрировал Акио чёрные перья.
– Найдите их! – велел я. – Тэнгу и его… спутницу, – не стал я произносить слово «девушку». – Приведите их к скалам священных земель и сопроводите в храм.
Лес тяжело дышал, выдыхая стайки кричащих сорок.
Пока не стал оборотнем, я не знал, откуда взялся. Но если мог увидеть рождение любой души, то и от видения своего прошлого не был вправе отказаться.
Я жаждал правды. Обыскивал, будучи якудза, дома полицейских, судей, следователей. Шарил по сейфам директора детского дома. Переворачивал погреба и тайники, разбивал копилки. Где угодно могла быть спрятана правда о Киро. А потом эта правда открылась мне вместе со смертью Киро и рождением Оками.
Но правда не дала успокоения. Что-то совсем другое поселилось внутри. Тёмная горошина. Зерно сорняка. Предчувствие смерти…
Сороки обрушились камнем с неба, как мои воспоминания.
Семнадцать лет назад
Если и могло случиться что-то хуже, чем роды жены, заставшие семью путников в дороге, то только разбушевавшаяся гроза, сломанная телега и убитая молнией кобыла. Чёрная туча преследовала супругов. Куда бы они ни сворачивали, к какой бы деревне ни держали путь, гром стоял такой, что женщина не могла расслышать слова своего мужа.
Зато он расслышал вопль от боли начавшихся схваток. Жена рухнула на тюки соломы, и в тот же момент рухнула замертво лошадь. От кобылы пошёл дым, и запахло горелым мясом, когда молния убила животное.
– Держись! – перекрикивал мужчина бурю. – Ну же! Ты должна встать!
– Нет… перестань… – отвечала жена, не понимая, где находится. – Отпусти меня… Или убей! Я готова отправиться к духам!
– Ты не умрёшь! Не сейчас!
Мужчина накрыл молодую жену всем, что могло хоть как-то оградить её от ливня, хлеставшего со всех сторон. Он оставил жене два клинка и заточенное копьё, которое выстругал в дороге.
– Обороняйся! Не дай волкам напасть на тебя!
Сам он бросился через деревья вниз с холма, просто потому что вниз бежать проще. Где и что находится в этих незнакомых местах, мужчина не знал, поэтому он отдал свою жизнь судьбе и карме.
– Если поможете выжить моей жене и нашему ребёнку, я буду молиться вам, боги! Я буду чтить каждый дух и каждую силу этого леса! Прошу, помогите! Дайте знак, что я на верном пути!
Удар молнии расколол надвое тысячелетнюю секвойю. Дерево рухнуло мостом, и на противоположном конце дерева замигали голубым свечением огоньки. Мужчина ступил на дерево и перебрался по нему на противоположную сторону к высоким вратам храма. Там тоже светились огоньки.
– Пустите меня! Откройте! Прошу, помогите! – кричал мужчина, пока монахи не услышали его и не выбежали.
– Путник! Кто ты таков и как оказался в наших краях?
Дрожащий и промокший до костей мужчина упал на колени.
– Моя жена… у неё роды! Прошу, помогите! Наша телега сломана, а лошадь убила молния!
Пара монахов помладше переглянулись, готовые отправиться на помощь, но седовласый остановил их, выставив посох.
– Как мне проверить, что ты не злой дух и не пытаешься выманить нас?
– Дух? Я?!
– Твоя карма, путник… – принюхался старик. – Я чувствую в тебе мрак… темень похуже грозы в твоём сердце. Что ты наделал? Ты вор? Убийца? Преступник?
Продолжая стоять на коленях, мужчина под всеобщий выдох ужаса согласился со всеми выдвинутыми обвинениями.
– Да. Ты прав. Я преступник. – Он говорил всё громче. – И вор, и убийца!
Тут же монахи подняли бунт:
– Пошёл прочь!
– Закрыть ворота!
– Уходи, пока мы тебя не закидали камнями!
Удивил всех тот самый старик, выдвинувший обвинения. Он произнёс, всё ещё втягивая влажный воздух носом, почти вдыхая воды обрушившегося ливня:
– Нет. Ты всего лишь серого цвета. Не чёрного. Говори! У тебя минута! Рассказывай, кого ты убил и ограбил?
Понимая, что единственный шанс – признание, мужчина начал говорить, и голос его был твёрд, без капли дрожи, сожаления или слезы. Его зубы перестали биться от холода. Сейчас он мог спасти жену и ребёнка только правдой.
– Я убил, чтобы спасти Ханако. Я крестьянин, а она дочь хозяина земли. Ей было шестнадцать, когда отец проиграл свою дочь в карты. Он играл с человеком из большого города. Тот часто приезжал в нашу деревню. Он был коллекционером. Покупал предметы старины за хорошие деньги. Хозяин земли хотел, чтобы богатый покупатель из города взял Ханако в жёны, но тот уже был женат. Когда хозяин проиграл богачу, на кону стояло четырнадцать миллионов йен[79]. Ками игры помогали приезжему. Он обыгрывал хозяина в любую азартную игру и в карты, и в кости. Коллекционер потребовал вернуть долг, но у хозяина не было такой суммы. Тогда горожанин предложил взять в уплату долга Ханако – провести с ней одну ночь и лишить невинности, – и отец её принял условие. Мы с Ханако выросли вместе и были влюблены. Она пришла ко мне в ночь уплаты долга и поцеловала, разделась, сказала, что хочет быть только со мной. Мы познали друг друга. Босая, с распущенными волосами и хаори на голое тело, она явилась на ужин её отца и городского гостя и крикнула во всеуслышание, что больше не невинна и не собирается ублажать должника своего отца. Гость, который не получил Ханако, бросил в девушку миску супа и обозвал шлюхой. Ханако ответила, что проклинает тех, кто купил её и продал. Гость кричал, потом вдруг начал кашлять. Он ел суп и подавился, не ожидав услышать ответное слово от женщины, которую считал вещью. Гость хозяина умер. Прямо за столом. Его лицо покраснело, шея раздулась, изо рта закапала пена. Он захлебнулся. Ханако приковали на цепь, а меня избили палкой с торчащим гвоздём. Он хотел уморить дочь голодом. Собакам давал еду, но миски ставил так, чтобы цепь Ханако не могла дотянуться. Я носил ей еду каждую ночь, когда хозяин засыпал. В ночь, когда он напился и крепко уснул, я выкрал ключ от замка Ханако. Мы забрали телегу, в которую я положил из запасов хозяина два мешка риса, одежду Ханако, несколько кувшинов с водой и овёс для лошади. Псы знали, что или они будут сидеть голодные на цепи, или дочь хозяина, которую они стерегут. Они кинулись, покусали мне ноги и разбудили хозяина. Он вбежал в сарай, но я думал, что это свора собак, и выставил вилы… Я убил его. Он упал на спину и умер… Мы скитаемся девять месяцев в поисках пристанища. И везде я боюсь, что люди хозяина отыщут нас и убьют.
Закончив говорить, мужчина повернулся к лесу.
– Если вы не поможете нам, ребёнок и Ханако умрут. Помогите! А меня верните в деревню, и пусть я понесу расплату за содеянное! Я готов вернуться в Окуру! Готов ответить за свои грехи!
Серебряный всполох молнии сорвался с неба и рухнул между старцем и ночным путником. Шаровая молния застыла между ними. Монах не шевелился. Он с интересом смотрел за шаром, пока тот медленно поднимался и пока из-за храмовой стены не донёсся вой стаи волков.
– Ступайте! – велел монах молодым ученикам. – Приведите женщину. Аккуратно, не навредите ей. И дайте ей горного чая.
Мужчина бросился к ногам монаха, вытянув перед собой руки. Он вдыхал воду. Он был готов подставить своё тело великодушному монаху, и лицо, и голову, чтобы тот ходил по нему, как по татами. Он готов был стать его вещью, только бы выжили те, кого он любит, только бы они пережили эту ночь. Закруглённый край посоха опустился к лицу мужчины.
– Поднимись и назови своё имя.
– Да, сенсей! Конечно! Меня зовут Хина.
– Назови имя мужчины, который выиграл Ханако в игру. Как его звали?
– Того, который захлебнулся супом?
– Да. Ты знаешь его имя?
– Конечно, сенсей. Когда жил в нашей деревне, он хвастался, что его предок – самурай. А звали его Ито Тэцуя.
Шаровая молния повисла над монастырём. Она была небесным оком без зрачка, словно следящим за роженицей неотрывно, пристально, въедливо. Ханако разрешилась на рассвете, подарив жизнь здоровому крепкому мальчику. Прижимая его к груди, она обняла своего мужа, прошептав:
– Твой сын… Какое ты дашь ему имя?
Мужчина поднял на руки тёплый кулёк, пытаясь осознать, как их с Ханако любовь могла превратиться в этот комочек счастья. Что за волшебство? Что за таинство?
– Держи, – улыбнулась Ханако сыну и сняла с шеи верёвку с огарком свечи, которую ей передала её бабушка. – Свеча защитит тебя, мой сын.
Отец мальчика улыбнулся, не в силах отвести от него взгляд.
– Я назову его…
Но мужчину перебил вскрик. Ханако увидела шаровую молнию. Та самая «полная луна», сотканная электричеством, замерла в последний раз, после чего ринулась на молодую мать. Закрыв её собой, Хина получил удар тока в спину. Энергия прошла по его костям, костям Ханако и новорождённого мальчика, нанеся ему травму, сделав сухожилия почти водой или желе.
Вбежав в комнату, монахи увидели два мёртвых тела. Стояла гробовая тишина, и только волки выли так, словно больше никогда не увидят полную луну над лесом и выть им осталось только в этот последний час.
Монахи высвободили тело малыша из скорченных судорогой рук его матери и отца. Из крошечных пальчиков мальчика выпал огарок свечи, отданный ему матерью перед смертью. К удивлению монахов, ребёнок закричал, и волки за стенами тут же умолкли.
Огарок свечи поднял вошедший в комнату старик.
– Ребёнок выжил от удара ожившего света луны. А значит, имя ему – Киро – «Господин света».
– Но что теперь делать? Без матери младенец умрёт. Ему нужно её молоко.
Старик закрыл окно.
– Отправляйтесь сейчас же. Через сутки будете на месте. Оставите ребёнка там, где его смогут вырастить.
Старик поднял с пола лукошко, уложил ткань с кровати и оторвал кусок от кимоно Ханако, чтобы младенец чувствовал запах матери. Он приколол записку с именем и вложил огарок свечи на верёвке, но перед тем, как выпустить воск из пальцев, произнёс:
– Мы ещё встретимся, Киро. Ты всегда найдёшь дорогу в край, где родился.