Хочу и ненавижу Лето Красоты

Родители всегда кричали друг на друга. Казалось, если я не услышу с утра их ор, то наткнусь на два бездыханных тела. Раз орут, значит, живы. Понятно, почему они решили поселиться в частном доме. Никакие соседи не потерпели бы такого неуважительного поведения. Но у матери и отца не осталось слов друг для друга, только интонации. Повышенные интонации всех вариаций фальцета. Я перестал вслушиваться в их ругань лет в пять.

Мне нравилось, когда меня увозили к дедушке, и, словно в ответ на молитвы, в один прекрасный день там меня и оставили. С дедушкой. Там я пошёл в школу. Там научился кататься на велике. Там я мог засыпать и просыпаться в тишине.

А ещё там я встретил особенную девочку и узнал дедушкин секрет. Оба события произошли в один и тот же день.

По земляной дороге бежала девочка. Она пробовала запустить самодельного воздушного змея, но ей не хватало скорости. Мне понравился змей. Он был голубого цвета, с драконом. И девочка. Она мне тоже понравилась, пусть кожа на её ногах была похожа на гольфы или чулки, ну или как там эти штуки у девчонок называются. Её тёмные коленки покрывала корка заживших болячек, а значит, она не боялась падать. Значит, она не неженка и можно брать её на рыбалку или в поход за светлячками. Девочку звали Нацуми, что означает «Лето Красоты». Духи подкидывали мне подсказки, что это лето я запомню навсегда. Самое тёплое и красивое лето за всю мою жизнь, прошлую и будущую. «Это будет самое лучшее лето! – мечтал я. – Лето без родителей! С дедом и девочкой по соседству со сбитыми коленками!»

Когда я разбежался с холма со змеем и тот наконец-то взлетел, Нацуми радостно завизжала и расплылась в улыбке. В тот момент я понял, что сделаю всё что угодно, чтобы видеть её всегда такой – улыбчивой, застывшей в прыжке над бабочками и стрекозами, в жёлтых шортах и белой футболке. И чтобы её глаза смотрели на меня вот так, как никогда не смотрят мои мама с папой друг на друга.

– Хатиро! – позвал меня дедушка и помахал рукой. – Хатиро, обедать!

Дед стоял у подножия холма с поднятой вверх клюкой.

– Там мой дедушка!

Я поднял приземлившегося змея и смотал красную верёвку в удобное кольцо, используя локоть, как делали ковбои по телику.

– Держи! – протянул я ей верёвку. – Завтра запустим снова?

– Конечно! Спасибо!

Она поклонилась, и мне стало неудобно. Никто раньше не был настолько благодарен мне. Говорю, Нацуми была особенной, и я покраснел в тон жгута её змея.

– Хатиро, – поучал меня дед, – ты обещал вернуться к пяти, ты забыл?

– Прости, дедуля! Я с девочкой подружился, она по соседству живёт.

– Очень хорошо. А как её зовут?

Он наливал в миску суп с лапшой, пока я мыл руки.

– Её зовут Ито Нацуми.

Я услышал, как что-то упало и ударилось об пол. Испугавшись, что это дед, а не половник, я вбежал в кухню.

– Дедуля! Ты чего?!

Тот стоял, оперевшись одной рукой о стол, а второй схватившись за сердце.

– Лето… Лето Красоты… – простонал он. – Аптечку, внук… Дай мне аптечку…

Паникуя, что дедушка умрёт и меня снова вернут орущим друг на друга родителям, я затараторил:

– Деда, не умирай! Не умирай!

Он принял таблетки, и я помог ему доковылять до кушетки. С обеденного стола стекали на белый пол коричневые разводы, и от моих босых ступней разнеслись коричневые отпечатки по всей кухне.

– Нужен врач? Мне сбегать за помощью? – метался я от телефона к прихожей.

– Успокойся, Хатиро, сядь, – велел дедушка, и я послушно сел напротив него. – Я стар и впечатлителен. Удивился… имени удивился… Нацуми… Ито Нацуми…

– Ну да, а что? Они плохие? Ито что-то натворили и мне нельзя дружить с Нацуми?

– Ито натворили, – шмыгнул дедушка красным опухшим носом, который был невероятно длинным и ярко выделялся на его морщинистом лице, напоминая гриб. – Да все мы натворили, Хатиро. Все натворили дел.

– Дел? Каких, дедуля? Ты о чём?

– О ссорах твоих мамы и папы, – ответил он, не отводя взгляда от коричневой суповой лужи, уже успевшей высохнуть.

– В их ссорах виноваты Ито?

Мои кулаки сжались, а в груди кольнуло оттого, что придётся в один и тот же день обрести Лето Красоты и потерять его.

– Ну что ты, что ты… Виноват тот, кто виноват, а не тот, кто рядом. Это всё равно что объесться мороженым и слечь с ангиной, а обвинить в этом продавца пломбира. Нет, внук, в ссорах мамы и папы виновата она.

– Она? Кто? – побоялся я произнести имя девочки.

– Она, – кивнул дед на место, где недавно была суповая лужа. – Она спрятана вон там, под полом. Я храню её пламя всю свою жизнь, а после меня продолжишь хранить ты, раз папа твой отказался.

Я почесал макушку, вспоминая, что слышал что-то о стариках, потерявших рассудок.

– Деда, давай врача вызовем?

– Сумбурно объясняю, да? Думал, что позже расскажу, но раз уж наступило Лето Красоты, ты увидишь её сегодня.

Дед перевернул свою клюку, снял защитный набалдашник и появившимся крюком поднял плитку с пола, потом ещё одну и ещё. Теперь я увидел крышку люка, а заодно и понял, куда утёк весь пролитый суп.

Дедушка рассказал мне, что наша семья, род Накамура, вот уже пять столетий следит за тем, чтобы синее пламя этой свечи не погасло. Что предки Накамура дали обет на крови охранять огонь всю свою жизнь. И что из-за этой свечи мои родители не могут найти общий язык. Отец отказывался верить в древнюю легенду и кровную клятву. Он хотел жить в большом городе и путешествовать, а не следить за огнём, собирать воск в банки и складировать их.

Дедушка ткнул в старую гравюру, висящую над ступеньками лестницы.

– Вот они – четыре самурая. И один из них – твой предок. В тебе его кровь, а значит, и его клятва.

Я не мог отвести взгляд от картинки, которую всё детство считал украшением из мебельной лавки.

– Деда, а что случится, если свеча погаснет?

Тут у старика случился новый приступ, и задавать новые вопросы я зарёкся. Если есть клятва, значит, есть долг.

В отличие от отца, я не нарушу данное самураем Накамурой слово. В отличие от отца, я исполню клятву самурая.

* * *

Секрет, который горел синим пламенем у меня в кухонном тайнике, не давал покоя. Секрет этот выжигал изнутри. Стали болеть рёбра, и школьный врач посоветовал дедушке отправить меня на обследование. Врачи поставили диагноз гастрит. Полыхало в горле и в желудке с такой силой, словно я сам проглотил полыхающую свечу. Пришлось пить одни лекарства, потом другие, потому что первые не действовали.

Спустя пять лет, когда мне было шестнадцать, осложнение старой болезни и «побочка» от лекарств сказались на мне ночным приступом. Проснувшись в час ночи, я ощутил, что горит не горло и не живот, а спина. Мне снилось, что всё вокруг полыхает, что мы с дедом сгораем заживо и синий огонь запертого в подполе секрета пожирает нас, вырвавшись на свободу.

Я встал с футона и обнаружил, что подушка и простыни покрылись чёрным. Чем-то склизким вперемешку с кусочками трубчатых костей. Первое, что пришло в голову, – я убил какую-то птицу и сожрал её. Но почему кровь у неё чёрная? Может, это была каракатица?

Я пошёл в спальню к дедушке.

– Дед… Дедушка, проснись.

– А?.. – сонно откликнулся он. – Хатиро? Что, желудок?

– Кажется, я сожрал каракатицу или дрозда…

– Что? О чём ты говоришь?

– У меня по простыням что-то… размазано.

– А, ну… такое с юношами бывает в твоём возрасте. Это нормально. Возьми чистые простыни.

– Деда! Я не про то! Там что-то чёрное! С костями!

Теперь он наконец включил ночник и сел на футоне. По его глазам я понял, что он увидел нечто страшное. Сам посмотреться в зеркало я не додумался.

– Что? – спросил я.

– Идём.

И он потащил меня прочь из дома. Мы оба были в пижамах и без обуви, когда оказались во дворе.

– Только не ори, – велел дед, – нельзя тревожить сон соседей. Это неуважительно.

Решив, что он будет изгонять из меня злых духов, я плотно прижал к губам ладони и кивнул. Но, кажется, это я проделал зря.

На моих глазах дед отрастил чёрные крылья, а его красный нос вымахал на полметра и почти ткнул меня в лоб. Появившиеся жёлтые когти обвили мои предплечья, и, оттолкнувшись второй лапой (!) от земли, дед взмыл в небо, унося за собой и меня, болтающегося без чувств послушной молчаливой тряпочкой.

* * *

Раньше понятие «семейное гнездо» носило для меня чисто абстрактный характер. До тех пор, пока я не оказался внутри сплетённого из веток лукошка. Ещё оставался крохотный шанс, что всё случившееся – мой кошмар, но здоровенная чёрная птица обернулась и окинула меня взглядом из-под морщинистых глаз деда. Я был готов отключиться снова, но птица начала говорить, а это показалось мне интереснее, чем впадение в забытье.

– Дыши, Хатиро, просто дыши, – вырвались слова из клюва птицы. – Почувствуй, как свеж поутру наш лес.

– Кто ты? Дедушка, кто ты такой?

– Я тот же, кто и ты, Хатиро.

– Дедушка, нет! Я не такой! Не хочу огромный красный нос! Мне и так подростковых проблем хватает! Вот прыщ на ляжке. И почему он там? Что вообще делать с ляжкой и прыщом? Он не вымахает, как твой нос?

– Что уготовано тебе природой, Хатиро, то и вымахает. Перестань давить прыщ на ляжке и слушай, когда человек старше тебя говорит!

– Но ты птица, а не человек…

– Нас называют тэнгу. Кто-то считает нас посланниками неба, кто-то – тератологической сущностью.

– Ого! Круто звучит! А что за наука такая, про тера… что-то там?

– Она изучает уродцев.

– А-а-а… А-а-а?! То есть я не человек, да ещё и урод?! И нос у меня вымахает до неба?!

– Ты тэнгу. Тэнгу обучали воинов с древних времён, но мы можем быть опасными и несём беду.

– Ещё бы! Уродства нам мало – так пусть нас ещё и ненавидят!

Я тут же получил дедовским посохом по макушке.

– Это расплата за силу. Мы делаем добро, но рано или поздно оно оборачивается злом. Скажи, разве ты не замечал, что тебе трудно сделать выбор? Купить сливу или взять её просто так? Списать домашнюю работу или получить плохую оценку?

Дед решил пнуть меня по самому больному. Не по прыщу и не по учёбе. Он добавил:

– Пригласить на свидание девушку или попусту её ревновать к каждому прохожему?

– Девушку? Ты про что? Нет у меня девушки!..

Тэнгу вздохнул:

– И не будет, если ты не видишь летом красоту и не замечаешь красивое лето.

– А-а-а! Хватит! – схватился я за волосы, зарыдав, как младенец, выброшенный из гнезда людей и упавший в гнездо тэнгу.

– Перестань орать! Это невежливо!

– Мы в лесу! Тут никого нет!

– Ошибаешься. Тут есть все, и их даже больше.

– Почему только сейчас ты решил рассказать мне, что я…

– Ёкай, – произнёс дед именно то, что я боялся услышать.

– Ты говорил, что я предок самурая! Гравюру показывал! А сегодня я уже ёкай!

– Каждый в роду тех четверых ёкай в том или ином виде, а их, как тебе известно, сотни и сотни.

– Что?.. Все самураи стали демонами?

– Не они. Их потомки.

– Но почему?

Он вздохнул тем особым вздохом, с каким родитель смотрит на успеваемость плетущегося в хвосте, но любимого чада.

– Свеча, Хатиро. Мы храним огонь свечи уже пять столетий. Всё началось в тот день, когда самураи подожгли сто свечей, решив сыграть в игру. Они читали кайданы, страшные истории из свитка, пока не осталась последняя, сотая, история и сотая свеча. В тот день произошло несчастье, Хатиро.

– Какое? – спросил я, будто всего рассказанного для полноценного несчастья было мало.

– Не знаю, внук. Ты выяснишь это сам.

– Я?! А почему не ты? У тебя и крылья, и когти, и нос, – покосился я на пупырчатую жердь. – Давай я помогу, а выяснишь ты сам.

– Не смогу, Хатиро, – поник он. – Никто не смог. Ни один наш предок.

– Почему?

– Потому что только ты встретил её.

– Кого?

– Лето Красоты.

* * *

Вот такой вышла беседа с дедом в ночь перед Обоном.

Днём ранее Нацуми призналась, что видит призраков. Мы разговаривали с ней про мёртвую или сбежавшую учительницу Хагу Рику, а ещё Нацуми увидела за моей спиной мёртвую сестру отца с перерезанным горлом. Я же целился стрелой в её сердце, но не понимал, хочу я быть с ней или меня просто бесит, что этого хотят другие. Я не знал, как рассказать обо всём Нацуми, и боялся, что мой пубертат обратит меня в тэнгу и, целуя её, своим шнобелем я проткну ей глаз.

Не знаю, что послужило причиной – то, что дед мой тэнгу и я рано или поздно стану им, признание Нацуми в её способностях или приезд моих родителей, которые поругались в первые же полчаса, как переступили порог дома дедушки, – но на следующий день я снова оказался у Нацуми.

В гнезде, когда дед вывалил на меня правду, я спросил его:

– Лето Красоты, дедушка… что ты имеешь в виду?

– Чувства, Хатиро, – вздохнул он. – Те, о которых мы не говорим… Мы, предки самураев, обращённые в тэнгу, забыли, что означают понятия любви «аи» и «кои». Кои только желает, в то время как «аи» всегда отдаёт.

Внутри меня борцы сумо Аи и Кои боролись, держа друг друга за маваси[76]. Я не понимал, желаю я быть с Нацуми или желаю ей счастья с другим. В такие моменты я кричал, срывался и ненавидел Нацуми за то, что Лето Красоты выпало на мою долю. Но стоило мне расстаться с ней больше чем на одну ночь, и я начинал тосковать и жаждал её увидеть.

– Твои крылья, Хатиро, уже начали расти. Это их след остался на простыне. Отсюда и чёрная слизь. Проклюнутся полностью – тогда ты поймёшь.

– Что, дедушка? Что пойму?

– Для чего тебе, собственно, нужны эти крылья.

* * *

Прогулка с Нацуми на Обон прошла просто ужасно! Мы поругались. У меня всё время чесался нос. Как назло, в одной из лавок попались маски тэнгу. Их создатель совершенно точно не знает, как мы выглядим. Увидел бы разок моего деда – до конца жизни бы запомнил, как лепить тэнгу!

– Нацуми! Дурацкий белобрысый парень! Дурацкое письмо! – выдохнул я, прекратив чесать спину между лопаток о торчащие в ванной крючки для полотенец. – Я никакой не тэнгу! Не нужны мне эти дурацкие крылья! И Нацуми мне не нужна!

Когда я выкрикнул про Нацуми, в районе правой лопатки раздался пугающий треск, и я был уверен, что именно такое ощущение испытывает человек, сломавший руку. Вцепившись зубами в полотенце, я издал стон и вой. «И почему от девчонок столько боли? Не могу даже имя Нацуми произнести, чтобы кость не треснула!»

На этот раз хватило одной только мысли, чтобы у меня «треснула» кость справа.

– Хватит!.. Прошу!.. Не надо!..

Я полз по полу ванной, чувствуя, как по спине сочится что-то тягучее. Чёрные капли скатились к ладоням, я поскользнулся, ударился носом об пол и взвыл от боли. А потом кончик носа остался на полу, тогда как лицо отъехало сантиметров на десять.

На пальцах чёрное смешивалось с красным. Задыхаясь, я тем не менее смог выбить ногой сёдзи. Лёгкие с трудом наполнялись кислородом, пока я заставлял себя успокоиться и просто дышать. Раз дед пережил такое, то и я переживу. Я посмотрел вниз. На летящие в чёрном месиве, в таком же, как жижа на моей спине, алые точки – капли крови, льющиеся из ноздрей.

Я посмотрел в небо. Свечи внутри фонариков отправляли послания предкам. Закрыв глаза, я прошептал:

– Предки моего рода, прошу, дайте подсказку. Зачем я становлюсь тэнгу? Зачем я подружился с Нацуми? Кто она мне?.. А я? Кто для неё я?

Один из предков, видимо, сжалился надо мной, отчаявшимся отроком, и дал ответ на мою мольбу. Один из фонариков залетел в сёдзи. Он был не красным, как все остальные, а голубым. Его бок украшал рисунок самурая, на голове которого были шлем и маска. Я вытянул руку, но фонарик скользнул выше ладони. Купол ударился о ширму из бамбука, огонь свечи коснулся дерева, и вокруг меня стало невыносимо светло… горячо… и почему-то тихо.

* * *

Следующее, что я помню, – это как открыл глаза, лёжа на земле. Дом деда полыхал. Он был охвачен огнём, словно сам стал фитилём свечи.

Рядом со мной возвышалось что-то белое. Это белое рычало, а когда я открыл глаза и попробовал встать, оно обдало меня рыком из распахнутой пасти.

– Она там, – ответило белое, и я наконец-то рассмотрел, что это волк. – Она спасает свечу Накамуры, а не ты.

– Она?..

– Нацуми. Она в доме. Борется за синий огонь внутри алого.

Может, я всё ещё не пришёл в себя, но голос у волка был точь-в-точь как у парня в белом кимоно на Обоне. Я сразу понял, что он ёкай, и не ошибся.

У меня задрожали коленки, но я вскочил на ноги.

– Нацуми!..

Волк сбил меня опять с ног, ударив лапой.

– Ты не готов, ты выдашь себя.

– Мой дедушка! Он там! Нацуми! Дедушка!..

– Он мёртв, – ответил волк.

– Нет! Не надо! Помоги Нацуми! Почему ты просто смотришь?!

– Её перерождение – её путь. Каждому выпадает пережить боль.

– Мне нужно к ней! Отпусти!

– Посмотри на себя: слева – половина крыла, справа только прорезалась кость. Ты ещё не тэнгу.

– Кто ты такой? Кто?!

– Зови меня Оками.

– Ты оборотень! Ёкай!

– Как и ты… А сейчас уходи.

– Нет! Я не брошу Нацуми и дедушку!

– Дедушка умер. Я заберу… Нацуми. Найдёшь меня, когда будешь готов.

– Боги, там же свеча! В тайнике! Свеча!!!

– Уже нет, – ответил волк.

И тут я увидел, как волосы выбежавшей из дома Нацуми горят синим пламенем. Пожарные схватили её и затушили огонь одеялом.

– Твоя свеча потухла, – констатировал оборотень.

Не знал, что можно столько потерять за один вечер, сколько потерял я. Умер дедушка, сгорел дом, погасла свеча, я больше не был человеком и вот-вот потерял бы Нацуми.

– Это… она?.. Она меня вытащила?

– Да, – ответил волк. – И отказалась уходить без свечи.

Теперь я без его помощи рухнул на землю.

– Нам конец, оборотень! Без свечи этому миру конец! Чума, радиация – я не знаю, что будет, но оно уже началось!

– Есть ещё одно пламя, – ответил волк. – Твоя свеча была запасной. Есть сотая свеча… А теперь уходи. Делай, что я говорю, улетай в лес. Вернёшься, когда станешь тэнгу.

– Но у меня нет крыльев…

Волк обернулся человеком, и я снова узрел его лицо – слишком красивое и тонкое для убийцы. А именно убийцы и становятся оборотнями.

Оками произнёс, сузив серые глаза:

– Крылья окончательно прорезаются в первом полёте.

Он взял меня за кисть и ступню, словно я вешу как клочок его меха, раскрутил вокруг своей оси и запульнул меня в сторону лесной чащобы. Сначала я орал, потом падал, а потом орал, потому что больше не падал. Я летел.