Имя – Судьба, судьба – это имя

– Она открывает глаза! Доктор, видите? Я не просто так позвала вас! Она реагирует на свет! Проверьте зрачки, она только что моргала.

Фонарик врача осветил, кажется, мой мозг. Я взвыла от боли и задёргалась, понимая, что не могу говорить из-за трубки в горле. Мне ввели что-то через капельницу, и я снова уснула.

К счастью, когда сознание пнуло меня обратно в реальность, на глазах была светонепроницаемая маска. Наверное, это лучше, чем перевязывать глаза майкой.

В кресле возле койки сидела женщина. Её окутывал всё тот же оранжевый тёплый свет, которым я смотрела на мир, заменив им человеческое зрение. Голову с коротко остриженными волосами удерживала надутая подушка для путешествий.

Обездвиженные пальцы юркнули по моей руке, когда я пошевелилась, – движение пробудило и её.

– Мам?.. – прошептала я. – Это правда ты?

– Мэй, девочка моя!

Она прильнула лбом к моей руке и сползла на колени.

– Прости, ребёнок мой, прости меня! Я виновата! Виновата перед тобой!

– Мам, как ты… себя чувствуешь? – спросила я, хотя из нас двоих на больничной койке лежала именно я. – Ты не устала?

– Устала быть уставшей, дочка. Шестнадцать лет пролежала в постели, не видя тебя, мужа и жизни. Ты спасла меня! Спасла!

– Мам… можно тебя спросить?

– Да, родная, всё что угодно!

– Ты знаешь девушку по имени Куроки Сироганэ из Саппоро?

– Нет, родная, не знаю. Она наша родственница?

– Ты клянёшься, что никогда не видела её?

– Да, родная. Клянусь. Если нужно, я найду её. Это тебе поможет?

– Нет, не нужно… Мам, а где кукла? Со мной была кукла в поле. Ты ведь…

Она продолжала гладить меня по руке, целовать волосы.

– Тебя нашли с ней. С куклой из Окуры. Отец принёс её ко мне в комнату, сказал, что ты в больнице и… твоё зрение пострадало. Я узнала её. Я шила куклу десять лет, но кто-то её искромсал. Тогда я взяла нитки и стала исправлять. Стежок за стежком, и с каждым стежком я чувствовала себя всё сильнее.

– Ты её починила? – улыбнулась я. – Навсегда?

– Это ты меня починила. Навсегда.

Мама не сводила с меня тревожный взгляд.

– Девочка моя, полиция найдёт тех, кто тебя похитил. Тех, кто издевался над тобой. Их всех найдут.

Я прочистила горло.

– Я… плохо помню… что там случилось…

– Мы вам объясним, – раздался голос, и в палату вошли двое. – Ну а вы поправите нас, если мы ошибёмся.

Мама поднялась с колен, взволнованная, что посторонние люди застали нас в такой щепетильный момент.

– Мэй, познакомься, это следователь Ода Нобутака-сан и его коллега Симадзу Мико-сан.

– Прошу прощения, Куроки-сан, – поклонился следователь, – но дело не терпит отлагательств. Можем ли мы с коллегой поговорить с вашей дочерью?

– Конечно, – кивнула моя мама. – Только не утомляйте её. Она очнулась сутки назад после недели комы.

Я чуть не подпрыгнула.

– Что?! Мне нужен…

Где же Оками? А Чиби где?

– Мой кот Чиби! Где он?

– Про кота… Дочка, папа обзвонил все приюты и поисковые службы. Он лазил по канализациям, чтобы найти кота, но… тот убежал.

– Убежал… – повторила я и перевела взгляд в окно, за которым моросил лёгкий дождик. – Понятно.

Мама вспомнила, что два сотрудника полиции ждут возможности поговорить. Она поцеловала меня в голову и вышла из палаты. Я снова посмотрела в окно.

– Зонтик не забудь.

Присутствующие решили, что я слышу капли, ведь глаза мои скрывала светонепроницаемая маска.

Женщина из полиции поставила возле моей койки два стула. Она села на один и закинула ногу на ногу. Обувь у неё была красивая – серебристые туфли с чёрной пряжкой на высоком каблуке. Юбка и блузка стандартные, офисные. Лицо её излучало почтение и любопытство, даже заботу. У меня нет старшей сестры, но, скорее всего, именно так смотрят друг на друга сёстры.

Вот бы кто-то заботился обо мне как сестра!

Её спутник, старший по должности следователь, был высоким и плечистым. Он был выше моего отца на целую голову. Виски его были седые. Кожа – загорелая, немного щербатая. Наверное, ему хорошо под пятьдесят. Пока что я лишь единожды пересеклась с ним взглядом (за маской, но он посмотрел мне прямо в глаза); я ощутила неловкость с его стороны.

Следователю стыдно? Но за что?

Что ж, очень скоро я поняла за что. Он подсознательно винил себя в том, что не помог ни мне, ни другим.

– Зови меня Мико, – начала женщина, – хорошо?

Я кивнула.

– Скажи нам, Мэй…

Мне пришлось её вежливо перебить:

– Тогда вы зовите меня Касуми.

Следователь понуро опустил голову, а Мико поднялась за тремя стаканами воды для меня, себя и следователя.

– Касуми, ты уже знаешь? Знаешь, что за слово вырезали на твоей спине похитители?

Я пролила половину стакана.

– Что… Что-то вырезано на моей спине?! Слово?!

– Позвать врача? – обратилась Мико к старшему. – Истерика, да?

– Нет, я сам.

Ода забрал у меня из рук стакан.

– Касуми, тебя нашли изрезанную на ступеньках больницы. Ты держала в руках тряпичную куклу. В твоих вещах мы обнаружили пустую бутылку, баллончик с пеной для бритья и футболку с рисунком свечи.

– А полёвки?

– Полёвки?..

– Рядом со мной, когда меня нашли, были полёвки?

Следователь кивнул, а Мико закрыла руками рот. Он произнёс:

– Да, были… Ты числилась пропавшей без вести месяц. Кто оставил тебя у больницы, неизвестно. Но при тебе были документы.

Мико протянула коллеге пластиковый пакет. Он прочитал на двух стёртых пластиковых карточках имена девушек:

– Хига Сора и Сасаки Сумико. Их карточки были в твоём кармане.

– Они мертвы, – ответила я. – Эти девушки мертвы.

Я помнила их имена. Они были на класс старше. В последний раз я видела их в Окуре на экскурсии, когда они выдирали волосы одной из кукол, а я просила их прекратить.

– Ты это точно знаешь?

Я кивнула.

– Как в твой карман попали их документы?

Не говорить же ему, что полёвки их принесли мне, пока меня месяц держали в стоге сена в музейном подполе.

– Нашла в подвале, куда меня бросили после того, как я выпила чаю в чайной «У Сюзи» в деревне Окура. Кажется, меня опоили. Потом бросили в темноту. Там были сено и мышки. Я провела в заточении много дней. Не знаю сколько.

Я говорила, а Мико быстро записывала за мной в блокнот.

– Тебя кормили? Ты видела кого-нибудь?

– Я не помню… Кажется, я что-то пила.

– Наверняка дурман. – Следователь кивнул на блокнот Мико. – Запроси анализы на токсины, яды и тяжёлые металлы.

Я подтянула одеяло выше к подбородку.

– Вы ничего не найдёте. Наука бессильна.

– Почему?

Я коснулась пальцем виска.

– Разумом вы его не найдёте.

– Кого, Касуми? Твоего похитителя?

– Пространство, где обитают ёкаи, духи и демоны. Где невесты живьём горят пять столетий подряд. Где самурай вырезает имена на спинах своих жертв. Где полёвки даруют зрение.

– Самурай? Самурай нанёс тебе увечья? – ухватилась за слово Мико. – Опиши этого мужчину. Ты видела, чем он был вооружён? Оружие описать сможешь? Лицо, возраст, телосложение, рост?

– На глазах у меня всё время была чёрная повязка, а у него – маска. Очень старая. Шлем с солнцем. Я не видела его лицо, только маску и то мельком, когда убегала.

– Как ты поняла, что он самурай?

– Он пытался убить меня катаной.

Мико закатила глаза.

– Но ведь ты ничего не видела. Ты что, всё придумала, Мэй? Про меч и про шлем с солнцем? Врачи говорят, ты пока не можешь видеть.

– Меня. Зовут. Касуми!

– Это не твоё имя. Это порез на твоей спине, оставленный преступником, – возразила Мико. – Ода-сан, девочка придумывает. Возможно, стресс или стокгольмский синдром. Что за байки с горящими невестами? Если ей завязали глаза, как смогла она увидеть напавшего на неё?

Следователь спокойно посмотрел на коллегу:

– Симадзу-сан, позвоните в отдел, узнайте, что показала экспертиза образцов, взятых с тканей одежды.

Мико поняла, что её выпроваживают с допроса, но всё, что ей оставалось, – это кивнуть нам.

– Выздоравливайте, Куроки Мэй-сан! – снова назвала она меня старым именем.

Нет, всё-таки хорошо, что у меня нет вредных старших сестёр!

Когда напарница вышла, Ода спросил:

– Хочешь зваться Касуми? Тем именем, которое вырезали на твоей спине?

Я кивнула.

– Моё старое имя означает «Судьба», а новое «Дымка». Моей судьбой было оказаться там, в Окуре, и, чуть не сгорев, превратиться в дымку, встретить самурая… Мэй больше нет. Её дух просочился сквозь порезы и остался в поле. Выжил. Только. Дым.

– Касуми, тот самурай… Я верю, что он был. Но мне нужно что-то, с чем я могу работать. Как мне его поймать?

– Для этого вам нужно сделать то же самое, что и всем.

– Что?

– Вам нужно умереть.

Он едва заметно вздрогнул, но не ушёл и не закатил глаза.

– Я бы предпочёл сражаться на стороне живых.

– Но они – нет.

– Кто?

– Те, кто обитает в ином пространстве.

– Тебе что-то подсыпали в чай, Касуми. Если Сора-сан и Сумико-сан мертвы, значит, их (и тебя) похитил человек. Убийца, а не злой дух.

– Убийца не может быть добрым духом. Ищите Сору и Сумико. Ищите Хагу-сенсей. Они все остались в Окуре. Все!

– Если это правда и все они мертвы, то… почему? Почему убили их и хотели убить тебя?

– Меня?

Не говорить же ему, что из-за фамилии и подозрения, что моя мама кого-то там сожгла, хотя она и ходить толком не могла.

– Я думаю, что Сора и Сумико что-то узнали. И Хага-сенсей тоже. Они увидели что-то в Окуре, чего не должны были видеть. За это их убили.

– А что увидела лично ты?

– Женщину, одетую как гейша. И секту поклонников Призрачному самураю… Дайте мне, пожалуйста, бумагу и карандаш со столика, – попросила я, и он передал.

Рука быстро забегала по листу. Я отвернулась к стене, пока карандаш метался по чертам лица Аои и её помощника.

– Вот эти люди меня заперли.

– Как ты… как ты видишь через маску? – не удержался он от вопроса.

Я отвернулась от него.

– Пуговица на вашей рубашке плохо пришита. Вон та, у воротничка. Нужно пришить получше, пока она не оторвалась в четвёртый раз. Вы трижды пришивали её. Нитки все разных оттенков. Вроде белые, но отличаются. Одна нить – молочная, вторая – тонкая, оттенка снега, а третья – чуть-чуть телесная. Но вы не видите разницу. Вам главное – пришить пуговицу. Остальные на вашей рубашке пришиты нитью оттенка сто сорок пять-дробь-восемь. Я художница и различаю цвета. Купите такую в лавке.

По больничному полу проскребли ножки стула.

– Но… ты же не…

– Я не вижу. Такова моя судьба… Вот, держите, если это как-то поможет, – отдала я рисунки. – Это всё, что я знаю.

* * *

Спустя два месяца моя семья переехала в новый дом.

Первая встреча с отцом произошла в больнице. Он припал к моим ступням и целовал мою обувь, называя Касуми-доно. Отец вымаливал прощение за то, что порезал мне щёки битыми осколками тарелки. За то, что грозился отправить в интернат и сдать кота в газовую камеру, если я от него не избавлюсь. И я простила его.

Тот поступок стал началом цепной реакции. Если бы не скандал, если бы не искра, из которой разгорелось пламя, я бы никогда не превратилась в Касуми, не потеряла зрение и не стала предводительницей полёвок.

Мы с родителями заключили соглашение – никогда не вспоминать то, что было в прошлом. Они поклялись, что не будут донимать вопросами, не будут перечить, если я уйду из дома ночью, не произнесут ни слова, кого бы я ни привела. Когда решу, что они готовы, я расскажу им больше.

Мама с папой так соскучились по обществу друг друга, что сразу же оставили меня в покое. Я была рада, что они заняты друг другом, а не мной, ведь с того самого дня я начала учиться науке, которой не обучают в школе.

Науке быть частью мира духов.

* * *

– Живая, – произнёс голос у меня над головой.

Глаза я не открывала. Всё ещё боялась снять защитную больничную маску с глаз.

– Оками, – улыбнулась я.

В моей душе совершенно пропало волнение, что я больше не увижу Оками и Чиби. В новом доме они оба появились у меня в комнате в первую же ночь, забравшись через открытое окно.

– Я спасла маму, Чиби, ты слышишь?

– Мур-р-рдрая Мэй-сан! Мур-р-рдрая!

– Ты сильная, – прозвучал голос Оками. – Настоящий потомок рода Куроки. Теперь у тебя есть навык. Его нужно развить.

– Кто мы, Оками?

– Не мёртвые и не живые. Одной ногой там, одной здесь.

Я не торопилась принимать правила игры, не узнав даже её название.

– Что ты теперь от меня хочешь, Оками? Может, оставить всё в прошлом и просто жить?

– А у тебя получится, Касуми? Получится жить так, будто ничего не случилось?

– Попытаться-то можно.

– Пытка и получится. Пытка из твоей попытки! Твои глаза видят больше, чем глаза зрячих. Ты – потомок. Ты или играешь, или умираешь.

Выбор не ахти. Главное, что Оками будет меня учить, а значит, будет рядом. Я больше не рядовая школьница. Моя боль превратилась в силу.

Взглянув в угол комнаты, я позвала полёвку – ту самую, которую спасла в Окуре, напоив водой. Мышка забралась мне на голову, и я перевела её послание Оками:

– Лето Красоты, Оками. Лето Красоты тебя ждёт на праздновании Обона. И с ней, – переглянулись мы с мышкой, – кто-то красноносый.