Повелительница полёвок

– А-а-а!!!

Мой крик смешался с треском пола. Сначала я подумала, что в музее отключили свет, но, судя по удару и растёкшейся по телу боли, эта версия была ошибочной. Свет исчез, потому что я рухнула в подпол. Приземлилась на стог сухой травы, кубарем слетела с него, и только лучик света остался последним пятном у меня над головой.

– Аои-сан! Пол рухнул! Что делать? Помогите! Есть лестница?

В квадратном оконце наверху появилось лицо Аои.

– Твоя мать – убийца! Мы испортили куклу Юко, но она не погибла! Но хоть так она никого не сможет больше убить!

– Моя мама не убийца! Она болеет!

– Потому что я лично изрезала её изделие в саркофаге! И ты станешь убийцей! Ты – копия матери!

– Аои-сан! Умоляю, помогите! Я не… Что вы такое говорите! Я же просто школьница! Вы ошиблись! Я пытаюсь маме помочь!

– Этого никогда не будет! Ты останешься, пока защитник Окуры не решит, что с тобой делать! Если он решит убить тебя – знай, никто не протянет руки! Никто!

– Вы не можете убить меня! Я же… Я ничего не сделала!

– Прощай, Мэй. Мне жаль, но тебе не повезло родиться Куроки.

– Стойте! Помогите! Прошу, не оставляйте здесь!

Я вскинула руки, но дверца колодца захлопнулась. Что-то лязгнуло, скрипнуло. Раздался шорох сандалий, и всё затихло. Затихло всё, кроме меня! Сначала всхлип, затем истерика, а после ор. И снова, и опять, пока я не осознала, что мне конец.

В полной темноте и кромешном мраке я могу и с открытыми глазами лежать. Тьма стала осязаемой, густой и тягучей. Она проникала под кожу, заполняя меня, как сосуд. Удивительно, что я не переломала ноги, упав с высоты шестого или седьмого этажа.

Будет ли отец искать меня? А Чиби и Оками? Им не пробраться. На этой земле защита от таких, как они. Значит, вот тут я и погибну? Здесь испущу дух от голода и жажды?

Аои ошиблась! Моя мама не могла никого убить! Пусть она Куроки – ну и что? Мы такие же, как все. Я пытаюсь получать хорошие оценки на годовых экзаменах, состою в школьном театральном клубе, где, правда, пишу сценарии и никогда не выступаю сама. Меня воспитали удобной и послушной. Как Аои только представить смогла, что я способна убить человека?

От этих размышлений полились слёзы и ладони покрылись льдом. Ну хоть к голове приложить есть что. Лоб и затылок продолжали изнывать от приступа мигрени, усиленной многократно истерикой. Моё пока ещё живое тело позволило провалиться в сон. Кажется, я отключилась на много часов, а проснувшись, уже не понимала – открыты у меня глаза или нет.

Я ничего не видела.

С тех пор как рухнула в стог, я боялась пошевелиться и потерять точку над головой, где вот-вот распахнётся (так я думала) спасительный люк, Аои-сан спустит верёвочную лестницу, и меня поздравят с прохождением квеста. Ведь всё это розыгрыш? Развлечение для туристов?

Только… Аои не приходила. В животе начало урчать, а ещё мне хотелось в туалет. Но я терпела и ждала.

Прошло ещё несколько часов, и терпеть дальше стало невмоготу. Я ничего не могла разглядеть. Ничего. Ни единого просвета, щели, лучика. Ни сверху, ни вокруг.

Щупая руками пространство, я ползла на коленях, когда раздался звук. Короткий щелчок где-то в двадцати сантиметрах от моей груди.

– Что это?..

Рука коснулась болтающегося кулона – половинки Микки-Мауса. Теперь он не был один, к его магнитному срезу прикрепилась Минни-Маус на свисающей цепочке. Вторая мышка примагнитилась к моей половинке.

– Кулон Хаги-сенсей! Моей воспитательницы! Как он сюда попал? Где Хага-сенсей? Неужели… она была здесь?

Я позвала её, но темнота не ответила. Накинув цепочку с Минни себе на шею, я поползла дальше. Соорудила из травы выступ и начала прокладывать руками тропу, убирая ладошками сено. По углублению я всегда смогу вернуться в ту точку, куда упала. Так я и двигалась, двигалась, но никак не могла упереться в стену или перестать ощущать траву под руками. Решив, что с меня достаточно, я вырыла круг и устроила в центре туалет, пометив это место двумя торчащими горками из травы.

Всё, что у меня было, – мои слух и обоняние. И никакого зрения. Кажется, я перестала моргать.

– Живая вода… Хоть что-то.

Но это «что-то» было собрано руками Оками. И глоток зарядил энергией столь мощной, что я еле сдержала себя, чтобы не перейти на бег внутри бесконечного склепа.

– А что меня сдерживает?

Я вцепилась руками в лямки рюкзака и побежала вперёд. Через пять минут сообразила вытянуть руку на случай, если врежусь в стену.

Но стена не появилась. Я запыхалась и рухнула, распластав руки. Почему-то рассмеялась – так мне было хорошо просто бежать, просто дышать, вдыхать аромат травы и махать руками и ногами, словно я делаю снежного ангела. Я смеялась, бегала, искала выход, хохотала, кричала, звала Хагу-сенсей.

Прошёл час.

Прошёл день.

Неделя, две, три.

Прошёл месяц.

Я научилась определять время, когда ко мне стали прибегать мыши-полёвки. Они всегда сбегались на рассвете, потом отправлялись на поиски зёрен, а в сумерки возвращались. Я позволяла им спать на моём тёплом теле, и в ответ они грели меня. Мы разговаривали, и некоторые мне отвечали. Они научили меня слышать то, что другие видят, и видеть то, что другие слышат. Полёвки принесли пластиковую карту, похожую на пропуск, потом ещё одну и два человеческих зуба. Не знаю, что это значило, но их дары я сунула в карман с благодарным поклоном.

Через две недели я не боялась бегать без рюкзака. Я всегда знала, где он и как его найти. Полёвки сбегались на мой немой клич. Одного глотка из фляги мне хватало на весь день. Голода не было, усталости тоже. И в какой-то момент я забыла, что должна выбраться на поверхность. Здесь был мой мир, мой дом, мои полёвки и бесконечное поле высушенной травы, от которой пахло расплавленным воском.

Когда полёвки заполонили всё моё тело – лицо, голову, волосы, и даже на язык села одна, – я распахнула глаза и увидела всё вокруг их глазками. И тем, что я увидела первым… был самурай.

Самурай сжимал кисть для рисования и выглядел, будто дымка, сотканная из тумана.

– Вы… видите меня? – еле выговорила я с мышью во рту.

– Кто ты? Ты… мёртвая? Дух! Злой дух!

Его голос дрожал.

– Вы тот самый самурай? Я вас узнала… я рисовала вас…

Я увидела, что у него такие же глаза, как у меня, и даже ямочка возле левой губы была точь-в-точь как у женщин по линии мамы.

– Самурай Куроки…

– Дух! Ду-у-ух!!!

Он уронил кисть на рисунок.

– Ты злой дух?! Говори! Ты мёртвая дева юрэй?!

Оставалось только пожать плечами.

– Это вы давно мёртвый, Куроки. Вы все мертвы. Из-за вас я здесь. Из-за вас я не знаю, где земля, а где небо. Так куда мне идти? Вверх или вниз? В прошлое или в будущее?

Он никогда не успевал ответить. Меньше бы визжал и носился! Ещё самурай называется! Испугался меня – девчонки, запертой в подвале, пусть и облепленной мышами с головы до ног.

Я научилась быть мышью. Целый день могла играть в прятки с новыми друзьями. Я приказывала им силой мысли слепиться в шар, гамак или катану. Они подчинялись мне, а я – им. Живой водой вылечивала раненых. Новорождённые прятались у меня в копне волос.

Как хорошо, что отец рассёк мне щёки! Вселенная будто знала, что здесь моё предназначение. И видеть я тоже стала. Не как человек. Я видела предметы в оранжевых чёрточках на чёрном фоне. Разве нужно что-то большее?

Кажется, об этом говорил Оками. Что я не готова. Я не была готова оказаться запертой. Не была готова узнать, что мою маму обвиняют в убийстве. Что кукла, её копия, покоится под стеклом. Не была готова жить во мраке на бесконечном высохшем поле, лишённая зрения.

И не была готова к вспышке света, ослепившей, когда крышка люка распахнулась, в то время как я покачивалась в гамаке из мышек. Впопыхах я сорвала с себя сувенирную майку со свечой и туго перевязала ею глаза. Полёвки разбежались, когда сверху рухнула верёвочная лестница.

– Она живая? Не умерла? – услышала я голос. – Как такое возможно?

Это был голос мужчины. Мои слух и зрение полёвки срисовали оранжевый силуэт тепла его кожи. Мужчина светил фонарём. Он быстро нашёл меня. Я не собиралась прятаться.

Мыши рассказали, что наверху готовится праздник. Что из музея вывезли всех кукол и поставили их в поле. А значит, там буду и я.

– Вот она! У девки завязаны глаза какой-то тряпкой! Но она стоит на двух ногах! Аои, ты мало подсыпала яда – не могла отравить её?

– Она тридцать дней без воды и пищи. Стоит, потому что в шоке. Хватай её и тащи сюда! Видишь, она с ума сошла! Обезумела от мрака.

У оранжевого силуэта возник отросток руки, и я почувствовала горячее прикосновение. Мужчина боязливо тронул меня за плечо, ткнув пальцем. Я чуть качнулась, делая вид, что от меня осталась только оболочка и внутри меня вышитые из нитей органы.

– Она как мумия. Еле жива.

Он вскинул меня на плечо мешком. Я приказала мышам отнести рюкзак в поле, туда, где праздник, и посильнее зажмурила глаза под повязкой.

Мужчина схватился за верёвки, и механизм лестницы утянул его вверх. Я же свисала с его плеча. Оранжевые силуэты Аои и мужчины продолжали говорить, пока мы выходили из музея и шли в противоположную чайной сторону.

– Она точно не убежит?

Мужчина скинул меня на землю. Трава здесь была свежей, ровной и гладкой. Как мне хотелось провести по ней рукой!

– Шутишь? Она не пила и не ела тридцать дней! Наш защитник решит её судьбу. Не моя забота, что он не являлся так долго.

Аои и мужчина, выставив руки вперёд, распластались на земле всем телом и начали активно кланяться. За пару минут до этого моё тело рухнуло второй раз, теперь на каменный пьедестал. Я лежала на боку и рассматривала мышиным зрением, что происходит вокруг.

В закрытых глазах рябило от оранжевых всполохов – человеческих тел. Здесь собралась вся община. Крупные и совсем крошечные фигуры обитателей Окуры напоминали колышущиеся огоньки свечей, но я всё ещё верила, что существует два мира: серый и реальный, но безопасный, и этот, где есть музей, заговорённый чай, золотые поля и деревенский колорит, давно исчезнувший в том мире, где нет оками, бакэнэко и девушек с мышиным зрением. Чтобы понять разницу и увидеть скрытое, мне было суждено ослепнуть.

«Сколько их?» – спросила я полёвок.

«Девяносто девять. Их девяносто девять. Девять и девять. Девяносто девять», – ответили мыши в моей голове.

«Девяносто девять огоньков свечей…»

«Ты сотая. Ты сотая. Сотая. Единичка и два нолика», – шептали мыши.

Конечно, жители деревни понятия не имели, что я вижу их мышиным зрением как оранжевые огоньки. Они продолжали кланяться и шептать одно и то же:

– Защитник, великий защитник! Явись к нам! Мы приготовили тебе подношение! Прими подношение! Прими и защити нас, великий защитник!

Среди развешанных надо мной кукол из музея и золотых всполохов появился ещё один. Он был синего цвета и в несколько раз больше остальных. Синий огонь передвигался не как человек, а резко, нервозно. Я была уверена, что местные вовсе не видят его. Синий цвет означает холод тела. Определённо, он был мёртв. Он был духом, у которого есть плоть, и только зрение полёвки позволило мне уловить его присутствие.

Ногти впивались в ладони, когда я сжала кулаки. Нижняя губа подрагивала. Я позволяла себе делать глубокие вдохи, а внутри меня сжималась и разжималась пружина. Если он подойдёт, если приблизится, нужно атаковать! Нужно быть смелой! Не лежать на камне подношением, не быть удобным ужином для изголодавшегося ёкая, которому на алтарь кладут школьниц и учительниц!

Синий огонь замер над моей головой. Металлический неспешный звук движущейся из ножен вверх катаны ударил в уши.

– Нет! – вскрикнула я.

Оттолкнувшись руками, я сползла с камня, и лезвие разрубило жертвенник надвое с первого удара.

– Не трогай меня! – произнесла я, глядя сквозь чёрную ткань на глазах на своего противника. – Никто не тронет меня без моего разрешения! Отправляйся в свой мир! Этот мир принадлежит мне!

«Мне» можно было бы произнести чуть громче и чуть увереннее, но я и без того прыгнула выше своей головы и выше ста тысяч голов полёвок. Я только что приказала злому духу не убивать меня!

Злому духу в обличье Призрачного самурая, жившего ранее только на моих рисунках. На нём был доспех самурая домару, но без «пластины трусости», то есть без чешуйчатой пластины на спине. Это как бронежилет без кевлара или стали. На голове – шлем кабуто. Центральной фигурой маэдатэ шлема было солнце с восемью лучами, покрытое золотом.

«Атакуйте, мыши!» – приказала я в мыслях.

– Убейте его! – выкрикнула я в полный голос.

Деревенские подняли головы и, открыв рты, уставились на меня. Аои и её подельник задыхались и вскидывали руки к небу, не веря, что я могу стоять и говорить, приказывая полёвкам подчиниться.

Теперь, когда хвостатые помощницы облепили синий контур самурая, я поняла, что смотрю на фигуру вдвое выше обычного человека. Он пытался отбиться катаной от мышей, но они были настолько малы, что проникли под его доспехи, и бить ему приходилось самого себя.

Размахивая оружием, самурай срезал нити, которые держали кукол из музея. Я побежала к той, которая была моей мамой. Крепко схватив куклу под руки, я закрыла её собой.

И тут самурай обернулся и взревел. Он направился ко мне, но я не двигалась.

– Я не боюсь тебя! Я больше ничего не боюсь!

Наконец-то получилось выкрикнуть с интонацией восклицания!

– Не меня ты должна бояться! – взвыл он с такой силой, что я зажмурилась под повязкой.

Деревня и все её обитатели, оранжевые огоньки, исчезли. Исчезли соломенные крыши и ухоженные клумбы. Пропала журчащая река с арками-мостиками. Босым ступням стало горячо. Я оказалась посреди выжженной земли – испепелённой, покрытой искрами, просыпавшимися в эту тёмную ночь с небес.

Стоны наполнили ночь. Стоны, похожие на плач и на песнь. Я не знала, куда смотреть. Откуда доносятся возгласы.

– Убили…

– Нас убили…

– Сожгли живых…

– Спаси нас…

– Помоги…

– Нам нет упокоения между мирами…

Я вертелась по сторонам, уже зная ответ, кто умоляет меня о помощи.

– Вы мёртвые невесты! Кто вас убил? Моя мама? Это сделала моя мама?

Вот сейчас они подтвердят слова Аои, и весь мой мир рухнет окончательно. Может, повезёт превратиться в полёвку? Или попросить Оками меня сожрать? А что! Умереть, глядя в его глаза… было сейчас моей второй мечтой, первой – выжить.

– Нет…

– Не-е-ет…

– Не ма-а-ать…

Ответы звучали, но поболтать с невестами подольше не получилось. Мыши швырнули рюкзак, который колыхался на их спинах, и, подхватив меня за ступни, швырнули и меня куда подальше. На том месте, где я только что стояла, Призрачный самурай рассёк катаной воздух.

Не обращая внимания на боль в ступнях, я побежала через полыхающее поле. Справа и слева от меня появились молодые девушки. И я узнала их. Все они были с моих рисунков. Каждая полыхала огнём в свадебном кимоно. Головные уборы цунокакуси были продырявлены и прожжены, будто в них тыкали окурками. Кожа оплавилась и струилась к ногам талым воском. Алые губы стекали на грудь, смешиваясь с рассыпавшимися углём бровями и кипящими глазами, от которых в черепах остались дыры.

Когда стена огня преградила тропу, я попятилась и упала. Из рюкзака вылетел баллончик с пеной для бритья. Я подняла его.

– Оками… Надеюсь, ты знал, что делал.

Со всей силы я надавила на кнопку распылителя. Из баллона вырвалась струя, потом ещё одна и ещё. Каждая новая раздваивалась, каждая её часть тоже делилась надвое, и так до бесконечности. Наконец защитная пена остановила стену огня и позволила мне бежать дальше.

Только, как я ни старалась ускориться, поле не заканчивалось. Я стала бурундуком – а точнее, полёвкой – внутри кольца пожара.

И пока я искала выход, на мою спину обрушились удары. Острые. Быстрые. Короткие. Болезненные. Словно росчерки кисточкой по рисовой бумаге. Только вместо кисточки – катана, вместо бумаги – моя спина. Я упала на живот, чувствуя располосованную катаной спину.

Перевернувшись, я посмотрела в глаза самураю, атаковавшему меня. В кармане оставалась только бумажная бабочка – дух сикигами.

– Защити меня! – приказала я о́ни.

Бабочка угодила в огонь и превратилась в белый пепел. Призрачный самурай гортанно расхохотался.

– Таков твой путь! Такова судьба!

Он снова замахнулся катаной, и тут из белого пепла взвилась сотня мотыльков. Сгорев, эта сотня стала тысячей, и так до бесконечности. Крылья сикигами обвились вокруг катаны и рук самурая, сковали ему ноги.

– Спасите меня! Не дайте ему вырваться! – кричала я, пока самурай пытался отбиться от бумаги.

– Найду тебя! Найду и убью, Касуми! – орал самурай, назвав меня иным именем, но он уже был повержен и опрокинут на спину.

Стоило мне приблизиться, как он превратился в чёрную тучу, и дым его рассеялся над Окурой.

– Спасибо, сикигами, – прошептала я, волнуясь, не пострадали ли в огне полёвки.

Прижав к груди куклу матери, я ушла в ставшее мне родным выжженное поле Окуры.