Вооружённая водой и бумагой

Чтобы я не ехала в Окуру босиком и в окровавленной юкате, Оками вытряхнул из мешка заранее приготовленную одежду. Я посмотрела на пару дыр на капюшоне ветровки диаметром с мои пальцы.

– Вы грызли её вместе с манекеном?

– Скажи спасибо, что не отгрыз её с человека. Думаешь, легко научиться быть оборотнем? То зубы, то клыки появляются!

– А как же жизнь в тысячу лет?

– Тысячу лет живёт память волка, которым я стал. Каждый оборотень когда-то был человеком.

– Как вас звали, когда вы были человеком?

– Сато Киро.

– Киро-сан? Вы… может быть, вы дадите мне какое-то оружие?

– Мур-р-рдрая, – отозвался Чиби, – мур-р-рдрая девочка!

Оками положил свою расправленную ладонь между моими ключицами.

– Твоё оружие, Мэй, – вот тут.

Чтобы дотянуться до сердца, ему пришлось положить руку мне на грудь, которая и без того слишком уж часто вздымалась, стоило мне услышать голос оборотня и пересечься с ним взглядом.

– Глупый волк, – резюмировал Чиби, и Оками спешно убрал руку.

– Идём.

Оками отвёл меня к сталактиту в глубине пещеры.

– На этой воде заклинание. Умойся, а то вся… в кошачьей слюне.

– Чиби сказал, что она лечебная, – покраснела я.

– Вода лучше залечит шрамы… Это возьмёшь с собой, – протянул он мне флягу. – Трать разумно… Вот, сикигами[66] тоже пригодится, – опустил он мне в сомкнутые ладошки сложенную оригами бабочку.

– Вода и бумага? А танто[67] не осталось?

– Ты знаешь, что такое танто?

– Я рисую много оружия, а позже узнаю, как оно называется.

– Самураи, которых ты рисуешь… какие они?

Пытаясь вспомнить, я опустила взгляд на белоснежные крылья бабочки. На одном из рисунков точно такая же кружила над синей свечой. Свеча была вырезана в форме девушки, объятой мышами.

– Они… сначала весёлые, а потом напуганные… Я рисую четверых всегда чёткими, а пятый…

– Какой он?

– Я много раз макаю кисть в воду, пока не останется чуть ощутимый след краски, как белая пыльца на крыльях мотылька. И тогда самурай получается прозрачным… дымчатым… парящим…

– Призрачный самурай, – произнёс Оками, и я согласилась.

– Да! Он как призрак. И если я рисую его глаза, то…

– Что?

– Он смотрит как… хищник.

– Как я?

– Нет. Вы не охотитесь, Оками-сан.

Я зажмурилась:

– Тот Призрачный самурай… он смотрит на меня как на добычу.

* * *

В кармане рюкзака лежали деньги (я купила в дорогу бэнто), блокнот с ручкой и пена для бритья.

– Что?.. Оками-сан положил в мой рюкзак пену для бритья! А осколком тарелки отец пытался мне бороду сбрить?

На всякий случай я провела рукой по щекам. Борода не выросла, но и кожа больше не была гладкой и ровной, как вчера. Прежде чем сесть на поезд, я зашла в небольшой супермаркет комбини. Мне срочно нужно зеркало!

На улице лицо моё закрывала матерчатая медицинская маска, но не всегда ведь я смогу прятаться за ней. В отделе с заколками и краской для волос я взяла баллончик с красным оттенком и две большие толстые резинки. Теперь надо было набраться смелости увидеть себя.

В секции с очками посетителей не оказалось. Я остановилась возле зеркала, перекинула рюкзак за спину и стянула маску ниже подбородка. Глаза не отводила. Не знаю, чем облизал меня Чиби, какой волшебной кошачьей слюной пятисотлетней выдержки, и что за вода капает на сталактит, но глубокие раны затянулись полностью. Остались две розовые борозды слева и справа, сделавшие меня немного похожей на мышь. Пальцами я провела по ним и улыбнулась. Всю жизнь обожаю котов, а теперь познакомилась с одним котом-демоном и его другом оборотнем и сама стала похожа на грызуна.

Кивнув своему отражению, я оплатила резинки и спрей. В ближайшем туалете сделала два высоких хвоста, потом два пучка и оставила свисать длинные пряди. Получившиеся шарики-ушки выкрасила в ещё более насыщенный красный. Уверена, теперь я точно не буду выглядеть копией матери, только со шрамами поперёк обеих щёк.

Поездка до Окуры заняла два часа. Пришлось сделать две пересадки на автобусе. Я всё время сверялась с картой, чувствуя себя студенткой в разгар учебного дня.

Мой третий за сегодня автобус остановился возле вендинговых автоматов. Съев на лавочке бэнто, я купила в автомате апельсиновую шипучку. Пока пила, рассматривала автомат с сувенирами.

В прошлый раз на экскурсии времени на развлечения не хватило. Помню, что у меня всё время кружилась голова, пока мы с одноклассниками ходили по музею, а потом Сори и Сумико начали валять дурака и… осквернять один из экспонатов. Они оторвали кукле волосы, которые свисали через щели саркофага. Помню, что я прогнала их и… обернулась.

– Точно… Обернулась.

Я повторила движение, как это было в музее.

– На меня кто-то смотрел. Мне в спину… Девушка…

Когда я полностью обернулась, девушка уже спешила к выходу. Только её длинная коса до колен колыхалась из стороны в сторону.

Я уставилась на автомат с сувенирными футболками, на панели которого красовалось изделие из чёрного хлопка с горящей синим пламенем свечой. Ещё были пеналы, ручки, значки, карандаши и целые кимоно. Всё с одним и тем же принтом.

– Серьёзно?

Вложив купюру, я купила футболку и принялась рассматривать переводную картинку с синей свечой, которую так часто рисовала в своих альбомах.

– Хм… Как связаны Окура и синяя свеча?

Мой телефон остался дома, но разве глобальная сеть человеческого сознания хуже цифровой?

– Простите! – поклонилась я женщине на другой стороне остановки. – Госпожа, вы не подскажете, что значат эти сувениры? Рисунок в виде свечи?

– Вы туристка, да?

– Да, – поклонилась я снова. – Я студентка. Мне очень интересно про свечи узнать.

– Ох, тогда вы прибыли куда надо, девушка! Ступайте в чайную к Сюзи. Она расскажет вам и про свечу, и про легенду. В музей наш загляните. Он один такой на всю страну.

– Благодарю, – в третий раз поклонилась я.

Поднимая голову после поклона, я заметила небольшую серую мышку. Она лежала возле вендингового автомата на боку и не двигалась. Ротик её был открыт, усики еле колыхались, подрагивали розовые лапки. Я наклонилась к мышке и подняла её на ладони.

– Бедняга! Ты перегрелась, да?

И сразу же поняла, что мышка загнана, – так сильно колотилось её сердечко. Достав бутылку, я капнула мышке на голову водой, которую мне дал оборотень. Усики её зашевелились резвее. Она подобрала лапки и села серым клубочком. Я капнула ещё каплю, чтобы она могла попить и умыть мордочку. Если уж мне помогла вода из пещеры, то мышке точно полегчает.

– Ну вот, смотри! Всё хорошо! – улыбнулась я. – Теперь ты точно сможешь перебежать поле!

«Перебежать поле…» – прозвенела в голове мысль незнакомым мне голосом, а ноги загудели так, будто я сама совершила подобный подвиг.

Опустив ожившую, бодрую теперь мышку в траву недалеко от речки, я направилась в центр городка. Окура небольшая, всего три тысячи жителей, но здесь есть отели и туристы, которых привлекает природа. Мне попадались небольшие парники возле домов, палисадники с редкими цветами. Окна первых этажей, закрытые циновками или ставнями. Никаких заборов. Домишки все близко, вдоль дороги, но их совсем немного, и ютятся они кучками, как рисинки, застрявшие в разных углах коробки. Я ударила носком ботинка по стёсанной белой разметке на пешеходном переходе. Слишком много серого, бетонного и закрытого. Людей почти нет. Возле продуктовых – потрёпанные автоматы и навесы с обшарпанными и выцветшими балдахинами.

Вскоре я обнаружила нужную мне чайную. Кто-то из одноклассников заходил сюда, испугавшись отправиться в музей.

Оставив обувь во внешнем гэнкане, я обула похожие на чешки увабаки и вошла в помещение. Внутри пахло соломой, деревом и мятой. Столы сплошь были в форме пеньков. Слышался свист чайника. За одним из столиков сидела женщина, а рядом – две девочки-близняшки лет десяти, что-то активно обсуждающие и рассматривающие журнал.

– Прошу, проходите! – пригласила меня сотрудница в белом фартуке до пола и в платке, завязанном на затылке. – Присаживайтесь! Я подам вам чай и кайсэки[68].

– Спасибо, – поблагодарила я, надеясь, что от внезапно разыгравшейся головной боли местный чай мне поможет.

– Травы сами собираем. Таких полей, как у нас, нигде больше нет. Располагайтесь!

– Вы путешествуете одна? – спросила меня женщина за столиком. – Или с экскурсией?

– Я приехала, чтобы посетить музей. Я… студентка. Мне двадцать лет.

Я надеялась, что щёки от вранья не покраснеют. Но женщина встала, чтобы поклониться, и я ответила тем же.

– Меня зовут Аои, я работаю в музее. Я смотрю, вы сувенир купили? В музее было бы дешевле.

– Я… да… Вы не знаете, почему на всех сувенирах синяя свеча?

– Она злых духов отпугивает, как же иначе! Пока горит, ничего дурного с нами не случится… Простите, я не узнала ваше имя.

– Куроки Мэй.

Я всего лишь назвала своё имя, но обе близняшки-десятилетки тут же опрокинули свои чашки с чаем на журнал и разрыдались. Вторая женщина, очевидно, их мать, стала извиняться перед Аои за беспорядок, суетиться, просить девочек перестать плакать, а на меня даже не посмотрела. Она так низко пригнула голову и прижала подбородок к груди, что я испугалась, как бы позвонки её не хрустнули или инсульт не прошиб. Беспорядочно кланяясь во все стороны, женщина схватила детей за запястья, а не за ладони, и всей толпой, еле помещаясь в сёдзи, они покинули чайную.

– Я что-то не так сказала? Приношу свои извинения…

– Ваша фамилия Куроки?

Я чувствовала себя так, словно нарушила закон, украла торт и побила семерых милейших детёнышей единорога, всего лишь представившись.

– Моя прабабушка когда-то жила в Окуре, но я плохо знаю историю своего рода со стороны мамы… Она болеет… не разговаривает. А больше некому рассказать.

– Ясно, милая девушка, сила рода привела тебя в Окуру. Ну что ж, слушай, почему местные боятся твою фамилию… Много столетий назад, когда и села здесь ещё не было, в полях, которые ты видишь, собрались лучшие буси. Друзьями они были, сильными воинами. Что делали они в поле, никому не ведомо. Над полем мелькали голубые огоньки, совсем как этот. Было их много, потом становилось всё меньше, а когда последний остался… В ту ночь умерли все молодые девы-невесты. Все, кого родители сосватали, проснулись поутру, лишённые волос. Подняли головы с подушек, а локоны их рухнули к земле. После чего тела девиц вспыхнули огнём. У каждой сгорело что-то одно: у кого печень, у кого мозг, у кого-то лёгкое, кости или кожа, кому-то не повезло умереть с кипящей кровью.

– Но что это за страшилка? При чём тут Куроки?

– Древний род Куроки основал музей, в который ты приехала.

Я пила чай, пока в голове метались изображения девушек с моих рисунков. Сплошь невесты. А ещё самураи и синий огонь над свечами.

– Все невесты в роду Куроки были обречены сгорать. Легенда привирает! В наше время так теперь о болезнях говорят. «Сгорел от хвори» – вот как врачи изъясняются. Глядишь, и в прошлом не полыхали девы, а заболевали и гибли.

– Сгорали от хвори?

– Чего ты так испугалась? – усмехнулась Аои. – Веришь в мифы?.. Да не бойся, что Куроки уродилась! На экскурсии мы об этом не говорим, – перешла Аои на шёпот, – но куклы в музее нашем – совсем не игрушки. Пойдём, – поднялась она из-за стола. – Я покажу тебе. – И не позволила мне расплатиться за чай: – Нет, не нужно! Ты моя гостья сегодня.

Мы вышли из чайной и направились вниз по земляной дороге. Я любовалась треугольными соломенными крышами, сложенными на манер ладоней, застывших в мольбе. Правда, когда обернулась, за спиной опять был только серый асфальт.

– Аои-сан, а где крыши?

– Везде, Мэй-сан! Везде, если знаешь, куда смотреть.

Стены домов исчезали, и я видела золотые поля. В траве носилась босоногая ребятня, махала мне сачками с застрявшими в сетке белыми мотыльками. Я махала им в ответ, плотнее сжимая второй рукой оригами в форме бабочки, отданное мне Оками. Журчащие речки, перекидные мостики, аромат влаги и прохлады и всё больший туман, застилающий мне разум…

– Аои-сан, тут словно две разные Окуры. Вы разве не видите? Вон там золотое поле…

Аои была одета в традиционное кимоно и деревянные сандалии. Причёска у неё была марумагэ[69], и я только сейчас увидела, наблюдая за Аои со спины, что волосы её украшены не дешёвыми заколками с искусственными хризантемами, а черепашьим гребнем, шпильками оттенка слоновой кости и серебряными цветами. Чёрные изгибы прядей блестели от липкого масла бинцукэ. Спина Аои была ровной, а шаги – короткими, но естественными и плавными.

Я же, наоборот, споткнулась о булыжники дважды.

Аои распахнула сёдзи продолговатого здания раз в десять больше чайной. Я сразу увидела вендинговые автоматы с сувенирами со свечой и кассу с терминалом для оплаты банковской картой.

– По понедельникам музей закрыт, а завтра у нас большая группа из Киото.

– Сколько за билет?

– Студенты проходят бесплатно. Но они хорошо покупают сувениры, – улыбнулась Аои. – На эти средства мы содержим музей, оплачиваем счета за электричество и платим зарплату гидам. Идём.

Аои включила свет, и мы сменили обувь. Она раздвинула красные сёдзи, и я оказалась в прохладной комнате в четыреста татами[70]. В прошлый раз тут было слишком много людей, а теперь – только я и Аои. А после летнего зноя было приятно оказаться под кондиционерами и в сумраке.

Саркофаги были одинакового размера, прозрачные, из стекла, а подсвечивались снизу.

– Как живые! Но это…

Аои провела длинными пальцами по крышке саркофага.

– Муляжи. Есть те, которым более двух сотен лет. Прототип давно умер, но изделие живёт до сих пор.

– Прототип?

– Вот, посмотри.

Аои подвела меня к саркофагу, завешенному чёрной тканью, и резко её сдёрнула. Внутри в несколько слоёв лежали связанные разноцветными шерстяными нитками скелет, мышцы, лимфатическая система, органы дыхания и пищеварения, кровоток. В сторонке пирамидой громоздились мозг, печень, селезёнка и многое другое.

– Чтобы не сгореть от хвори, невесты рода Куроки шили копию себя. Техник здесь – до сотни. Плетение, вышивка, квилтинг, пэчворк, аппликация. Приходящие в музей хирурги не могут поверить в точность воспроизведения. Одна такая кукла шьётся десять лет. И помощь просить нельзя, ведь защищаешь куклой себя, а не кого-то.

– И это работало? Невесты Куроки не «сгорали»?

– Жили они долго и счастливо. Но везло не всем. Род Куроки обширный, много девушек, не веривших в обряд, погибло. Пять лет назад мы получили весть, что Куроки Сироганэ двадцати лет из Саппоро в ночь перед свадьбой попала в больницу. Она лишилась голоса. Горло её стянуло. Кроме Сироганэ, другие умерли в молчании. Хорошо, что Сироганэ оказалась борцом и раскрыла правду. За минуту до смерти она шептала, раздирая связки в кровь, что её убили синяя свеча и явившаяся с ней мёртвая невеста, одетая в лохмотья.

– И вы не боитесь свечи?

– В этих землях, Мэй-сан, мы боимся всегда и всего. Поэтому чтим традиции.

Вероятно, она имела в виду музей, свою одежду и причёску.

Я ходила между саркофагами. Лица невест были неотличимы от живых. Какая тонкая работа! Филигранная вышивка! Я обошла музей дважды, насчитав сотни кукол. Некоторые были подвешены под потолком, но все они, казалось, смотрят сейчас в одну и ту же точку.

И точкой этой была не я. Ею был саркофаг за жёлтой лентой, который не выставлялся из-за брака. Я пошла к саркофагу за лентами, пока Аои продолжала свой рассказ. Приблизившись к нему, я вытянула голову над стеклом. На меня смотрело лицо моей мамы! Я точно знаю, что это она! Мы так похожи!

– Имя своей убийцы Куроки Сироганэ тоже успела назвать.

– Что?..

Не верилось, что я смотрю на свою точную копию – вышитую из нитей куклу.

– Задыхаясь, Сироганэ сказала, что её убила Юко… Куроки Юко, твоя мать.

– А?