Шрамы – усы

Я привыкла, что мне не разрешается тревожить маму, когда она отдыхает. Нельзя было перемещаться по дому – стены тонкие, всё слышно. Нельзя включать радио или телевизор. Нельзя было даже читать, потому что в пять лет я умела читать только по слогам и вслух. И даже поход в туалет не одобрялся – звук сливания воды мог потревожить маму.

Если честно, мама отдыхала… всегда. Большую часть дня сёдзи в её комнате были плотно прижаты друг к другу. На окнах – светонепроницаемые ставни. Рядом с отцом постоянно тихо шипела детская рация. Такими пользуются, чтобы услышать проснувшегося младенца, а отец использовал её, чтобы услышать жену, если та произнесёт хоть слово.

Мама не разговаривала.

В детстве я, играя, охотилась на её тень и долгими часами выжидала момент, когда она выйдет из душа, куда мама наведывалась раз в месяц по ночам. Шаги её были медленными, фигура – истощённой, дрожащие руки она вытягивала перед собой, чтобы ничего не задеть. Я наблюдала за тенью острых коленей матери, треугольных локтей, круглой головы.

Как тень от головы может быть круглой? На ней же волосы, пучок или коса! Но у мамы на голове не было волос. Только островки торчащих патл.

– У мамы рак? – спросила я у отца, когда подросла и научилась пользоваться интернетом. – Она умирает?

– Мама не болеет, – в обычной грубой манере ответил отец, не удостоив меня взглядом. – У неё нет диагноза, нет болезни – ничего нет.

– И волос тоже нет.

Опустевшая чашка саке рухнула на стол и не разбилась только потому, что была из камня.

– Не кричи, Мэй! Ступай к себе! Останешься без ужина до конца недели!

Каждые пару недель я оставалась без ужина. Меня наказывали за любой вопрос про маму. Не разрешали говорить с ней, заходить к ней в комнату, спрашивать про неё. Моё тело привыкло довольствоваться малым. Организм был закалён, и я могла жить на одном крекере вместо ужина, которыми научилась запасаться с пяти лет, распихивая их по комнате, сумкам, карманам.

Мама тоже почти не ела. По продуктовым закупкам в лавке отца считали холостяком и не знали, что он живёт с женой и шестнадцатилетней дочерью.

Всё, что я знала про маму, – уставать она начала сразу после моего рождения. Отец пробовал её лечить, но быстро сдался. Или он знал что-то, чего не знаю я. Иногда мне удавалось найти врача, совет или получить рекомендацию онлайн, и каждый специалист отрицал, что у мамы рак. То, как она выглядела, было похоже на четвёртую стадию, но пятнадцать лет с таким никто бы не протянул. Когда папа оставил меня без ужина и без обеда за вопрос «папа, а мама умрёт?», он всё-таки ответил: «Она не больна! Она просто устала!» Это же что такое надо было сделать, чтобы не отдохнуть и не набраться сил за целые пятнадцать лет?

Я увидела лицо мамы лишь однажды. Произошло это ночью. Я уснула возле двери на полу, а она шла в сторону своей спальни из ванной и споткнулась о мою вытянутую в проходе ногу. Мама не издала ни звука, но, падая, порвала перегородку в мою комнату. Бумага впитала мокрый след её ладони.

– Мам?.. – заспанно произнесла я. – Мам, это я… Мэй.

Я протянула к ней руку, но мама отшатнулась. Обе свои руки она подняла к голове и выдернула по пучку волос вместе с кожей. На мою протянутую к ней руку упала пара капель крови.

– А-а-а! – взвыла мама. – Мононо-о-окэ-э-э!

Чем я так её напугала? Что она увидела, когда на меня посмотрела? Почему назвала меня мононокэ? Я живая! Я не какой-то злой дух с телесной оболочкой!

За этот проступок отец запер меня дома на неделю. Я не ходила в школу, ни с кем не общалась (смартфона у меня и не было никогда). У меня не было ни птички, ни кота. Но всё, что мне было нужно для общения, у меня имелось.

Мои кисти и бумага.

Я рисовала собственные миры, счастливые семьи, девушек, которые держат на руках щенков и котят, нарядные платья, крылья, землю и небо, куда мои девушки упархивали, ведь они не сидели в клетке, как я. Я рисовала портреты невест. Неуловимую вуаль в их взгляде, заглянув под которую сразу видишь, как прекрасна невеста в день торжества.

Не знаю точно, любила я рисовать их портреты или нет, но руки требовали. Пальцы сами вели карандаш туда, куда он хотел.

– Нет же! – хваталась я левой рукой за запястье правой, пробуя передвинуть точку. – Я не это хочу рисовать! Прекрати!

Но одержимая рука уже металась по пергаменту, пока голос в голове подсказывал: «Самое важное – определить, где небо, а где земля. И только после этого делать взмах кистью».

– Что понять?..

Я тянула руку сильнее, но она меня побеждала, несмотря на шлепок по тетради и даже опрокидывание на лист белой замазки.

Однажды рука изобразила не невесту, а самурая. Пальцы повернули карандаш ластиком вниз и вывели из контуров кляксы белой замазки волка с распахнутой пастью. С его зубов капала кровь на растерзанное возле лап тело воина, и чтобы изобразить кровь и раны, действующая по своему усмотрению рука снова опустила карандаш грифелем вниз, с размаху проткнула мне левую ладонь и стала рисовать моей кровью выпавшие из буси кишки и внутренние органы.

– Хватит! Прекрати! Я не могу смотреть на это!

Что я рисую, почему и зачем, я не знала. Понимала по доспехам буси, что событие произошло сотни лет назад, но что это за белый оборотень? Кто тот погибший в пасти волка самурай? А кто все эти девушки-невесты?

Перевязав куском белой футболки свою рану, я вытащила из тумбочки другие рисунки. Больше сотни их были покрыты изображениями свечей. На каждом эскизе – новая свеча, и не просто вытянутая жердь или приземистая свечка-пенёк, а идеально проработанная, повторяющая линии лиц и эмоции. Даже шёрстка на полёвках размером с горошинку была идеально прописана.

В отличие от портретов невест и истекающих кровью самураев, рисовать свечи мне нравилось. Иногда я закрывала глаза и позволяла кисти удивить меня, показать готовую работу, как подмастерье демонстрирует своё изделие мастеру.

Или мастер показывает работу ученику? Я не могла поверить, что мои руки способны сотворить такую красоту. В детском саду мне не верили, что рисунки, которые я приношу, сделаны мной. Считали меня врушкой.

Как-то раз я нарвала целый подол головок жёлтых одуванчиков и нарисовала их пыльцой и соком прямо на асфальте портрет нашей воспитательницы. Весь детский сад сбежался посмотреть. Кто-то фотографировал, кто-то хвалил меня и советовал учиться на художницу. Но нашёлся и тот, кто отругал. Мой отец. Он взял в кладовой садика ведро и тряпку и велел мне отмыть государственное имущество, то есть дорожный асфальт, который я не имела права трогать. Я мыла. Ползала на коленях и мыла. Окислившаяся коричневая кровь с моих колен добавила воспитательнице Рике Хага-сенсей веснушек на щеках, и портрет стал ещё более правдоподобным.

Позже Рика Хага-сенсей уволилась из детского сада, перешла работать в школу, а моя семья переехала. Папе не нравилось водить меня в сад, где его считали тираном, хотя кто-то и поддерживал его строгость родителя.

Мне было пять. Это был тот самый первый урок, научивший меня запасаться крекерами.

В последний день работы перед увольнением Рика Хага-сенсей села на корточки и крепко меня обняла. Я не знала, что нужно делать в ответ. Мама с папой никогда так не делали. Что-то щёлкнуло вокруг моей шеи – это Хага-сенсей сняла свой кулон и повесила его на меня.

– Ты очень талантливая, Мэй. Одарённая. Не забывай об этом. А моя маленькая мышка защитит тебя, договорились? Вот, смотри!

Я перевела взгляд на кулон. Он был магнитный, состоял из двух половинок – Микки- и Минни-Маусов. Воспитательница поделилась со мной половинкой Микки, а Минни осталась на её шее.

– Я купила его, чтобы отдать половинку особенному для меня человеку, Мэй. Ты – особенная. Я никогда не забуду тебя и твой рисунок.

– Я ещё увижу вас, Хага-сенсей?

Она улыбнулась, как может улыбаться только женщина, способная заменить мать тридцати детишкам половину каждого дня.

– Конечно, Мэй. Наши мышки притянутся друг к другу. Мы обязательно встретимся.

– Спасибо вам, – поклонилась я, как учил отец, намного ниже, чем было необходимо, будто она божество.

Когда я поднялась, Хага-сенсей уже ушла. Между пальцами я крутила кулон в форме Микки-Мауса, чувствуя, что её слова – правда. И не про нашу встречу, а про то, что мышки найдут друг друга снова.

Больше, чем мышек, я любила только котов. К счастью, став взрослой, мне повезло подружиться с одним. Он был чёрный, очень пушистый, и у него было два хвоста. Наверное, он не нашёл особенную кошечку или человека, чтобы поделиться хвостиком с ним, как поделилась со мной мышкой Хага-сенсей.

* * *

– Мэй…

Отец передал мне плошку риса, назвав полным именем. Никаких тебе уменьшительных Ма-тян.

– Завтра отвезу твою мать к доктору Сиба. Останешься за главную… И ещё кое-что.

Я не смотрела на отца. Когда он произносил «и ещё кое-что», я знала – дело плохо.

Он сделал паузу, как перед оглашением приговора.

– Вот номер, – протянул он мне записку с цифрами. – Позвони и договорись о встрече с Окамото-сан.

– Кто это?

– Не перебивай! – строго ответил отец, и я перестала моргать.

Удерживая чуть дрожащей рукой рукав юкаты, он подлил саке и продолжил:

– Я предупредил Окамото-сан о звонке. Она моя коллега, хороший человек. Она согласилась взять животное.

«Животное? – задумалась я. – Какое?» Разговаривала я сама с собой, боясь перебить отца. Сам он никогда не вёл себя тихо, когда мама отдыхала, особенно если находился повод поорать, требуя тишины от меня.

– Не смотри так, будто не понимаешь, о чём речь. В этом доме только одно животное. Все остальные – люди.

– Чиби?.. Но…

– Никаких «но». От кота много шума. Он твоей матери мешает отдыхать!

– Не отдавай его! Прошу!

– Перестань ныть! Не стыдно? Сколько тебе лет? Скоро в институт учиться уедешь, а я за котом смотреть не собираюсь! И мама не может. Ты должна быть взрослой и ответственной.

– Мне ещё три года учиться в школе. Я возьму его с собой, когда уеду. Я спасла Чиби. Поступила ответственно, взяв заботу о нём на себя.

Кота я подобрала на улице, когда увидела, как его тельце отскочило от бампера скрывшейся машины. Минус одна жизнь для кота – плюс одна для меня. Одна жизнь, за которую я буду в ответе.

– Заботится она, – скривился отец. – На мои деньги заботишься! Содержание твоей матери, думаешь, бесплатно? Деньги только я зарабатываю! Кот – обуза! Грязь от него, шерсть и шум!

Я не смогла вспомнить ни одного момента, когда Чиби шумел. По ночам он выпрыгивал в окно, а к утру возвращался. Он не таскал задушенных мышей и почти всё время спал у меня на коленях или грелся на солнышке. К слову, он никогда не ел оставленную мной для него еду. Миска была, но корм никогда не уменьшался. Через неделю я перестала покупать корм, не так уж и сильно разорив отца, ведь денег он давал ровно на обед в школе, чтобы хватило на рис и сок. Целую неделю я не пила сок, покупая корм, но Чиби был уличным и знал, как себя прокормить своей «кошачьей работой».

– К тому же твой кот болен, – брезгливо покосился отец на животное, в особенности на его хвост. – Хватит одной убогой в этом доме. Чтобы завтра же договорилась о встрече и увезла кота, поняла? Или обоих вышвырну! Отправлю в приют! – Он покачал головой. – Давно надо, но я верил, что мать твоя… А, чтоб вы провалились! И весь род Куроки!

Он вёл себя как человек, который не любит золовку, но при этом бьёт её кошку. Да, он устал. Устал от матери, которая не встаёт и всё время молчит. Которая не умирает, но и не живёт. Устал приходить в холодный дом, где никто не смеётся, а еда – разогретая вчерашняя и позавчерашняя. Устал смотреть на меня, с возрастом ставшую копией мамы до её болезни. Я всегда чувствовала, что рано или поздно он выставит меня вон, чтобы я не напоминала о счастье, которое ему не досталось. Пятнадцать лет в доме с лежачей женой, лишившейся волос, и ни один врач не может даже поставить диагноз, не то что вылечить. Казалось, если я улыбнусь отцу, он и меня отдаст какой-нибудь «хорошей коллеге».

– Значит, так, сядешь на… – начал было отец диктовать мне адрес из СМС, куда отвозить Чиби.

– Нет, – тихо прошептала я.

К такому он не был готов. Его кулак ударился об стол.

– Что?! Что значит «нет»?! Перестала понимать родной язык?!

Я посмотрела на него, чувствуя, как щёки становятся тёплыми от слёз.

– Я перестала понимать родного человека. Можешь ненавидеть маму за то, что она болеет. Меня – за то, что так на неё похожа. Но кота ты выгоняешь, потому что нас с мамой выгнать не можешь.

– Как ты смеешь так разговаривать?! И ещё кое-что…

Я поднялась из-за стола.

– Да, и ещё кое-что, отец. Чиби останется со мной.

Я не смогла произнести слово «здесь», ведь в этом «здесь» для нас с Чиби места не было.

– И я согласна на интернат.

Кулак отца вновь обрушился на стол.

– И отдам! И согласие мне твоё не нужно!

– Уверена, там нам с Чиби будет лучше, чем здесь.

– Неблагодарная девчонка! Кота отдам на усыпление в газовую камеру!

Я подскочила.

– Кот – проекция твоей жены? Ты хочешь её усыпить? Я напишу заявление в полицию и социальную службу! Меня, Чиби и маму заберут!

– Она – моя! Моя жена!

«Не его», – мурлыкнул кот. Или это у меня в ушах звенело от отцовского ора. Но почему-то губы мои повторили услышанное:

– Не твоя.

– Что ты сказала?! Пошла вон!

– И я не твоя! И Чиби не твой!

Крикнуть «пошёл отсюда сам» у меня не хватило духа. Всё, что получилось, – заменить слова жестом. Взяв миску с рисом из свадебного фарфора родителей, я швырнула её в стену. Отец инстинктивно пригнулся, но я не целилась в него. Я целилась в прошлое, в котором когда-то давно заболела мама.

Он подобрал расколотую надвое миску – олицетворение того, чем стали они с супругой. Два разбитых куска. Он не заметил ещё одну крошку, отлетевшую от самого донышка, третий осколок, – не заметил меня.

Размахнувшись, ударил осколком мне по лицу. Дважды. По левой щеке и по правой. Я не закричала. Я привыкла быть тихой – не мешать отдыхать маме, не беспокоить уставшего отца, не доставлять неудобство соседям.

Игнорируя раны, отец теперь пробовал вырвать кота у меня из рук.

– Я убью эту тварь! Убью! Я всех вас убью!!!

Из моих глаз текли прозрачные слёзы, но щёки плакали алыми каплями. Потоки прозрачного и красного, смешиваясь, ниспадали на мои руки, которые не отпускали дрожащего Чиби, пока я уворачивалась с ним от попыток отца дотянуться до него.

– Отдай мне его! Отдай, пока уши тебе не отрезал!

Кот всё понимал и дрожал, став сильно горячим. Понимал больше, чем я тогда думала. Я не отдам его! Никогда и никому не отдам!

Возможно, он не остановился бы на осколке, возможно, он нашёл бы нож, но Чиби не стал дожидаться, когда меня зарежет собственный родитель, лишив ушей и носа. В одну секунду в комнате стало тесно. Чиби, что означает «кроха», вырвался у меня из рук и увеличился в размерах, разрушив тонкие стены. На наши с отцом головы посыпались краска, крошка цемента и остатки бумажных перекрытий.

– Тро-о-онешь её, человек, ещё хо-о-оть раз тро-о-онешь, и я сделаю игру-у-ушку в форме бантика из твоего кише-е-ечника! – прошипел Чиби, пока я металась между его передними лапами высотой с колонны. – И украшу её бубенца-а-ами! Рассказать, от какого твоего-о-о места я их отгрызу-у-у? Буду дёргать за ба-а-антик и бубенчиками звене-е-еть!

Чиби расхохотался. Отец бился во все стены, но никак не мог попасть в сёдзи, чтобы выбежать из квартиры. На тот момент от двери ничего не осталось, но отцу было важно сделать всё правильно, как он привык, – отодвинуть створку и уйти, а не выпрыгнуть через дыру.

Перестав метаться между лапами Чиби, я села на корточки и закрыла голову руками. Почувствовала только, как моя одежда натянулась вверх и ноги перестали чувствовать татами. Продолжая подтягивать колени к груди, я зажмурилась, ощущая удары ветра, бьющего в лицо. Подглядеть сквозь плотно сдавленные веки я решилась всего на секундочку. В этот момент Чиби бежал по вертикальной стене дома, и я наконец-то обмякла и перестала различать сон и явь.

* * *

Обнимая плюшевую игрушку, я открыла глаза. Ну и сон мне приснился! Точнее, кошмар. Ссора с отцом, шрамы, боль, а потом говорящий Чиби размером со слона…

– С добры-ы-ым утром! – услышала я знакомый бархатный голос из сна.

– А-а-а!!! – стало моим ответом, и тут же задёргало порезы на щеках.

Ну… собственно, что другое собирался от меня услышать говорящий кот?

– Кто ты?! Где я?! Как мне проснуться?! Ай, щёки болят!

Обволакивавший меня чёрный хвост, к которому я прижималась во сне, исчез.

– Ш-ш-ш! Девочка, уймяу-мись! Ско-о-олько вопросов, оба хвоста свело-о-о!

Кот уже не был размером со слона. Он уменьшился до размеров лошади. Глаза его оказались трёх цветов: синего, зелёного и красного. Цвет менялся, переливался и гипнотизировал.

– Какие у тебя глаза… Ты бакэнэко?

– Только что ора-а-ала, а теперь не орё-ё-ёшь?

– Я знаю, кто ты. Я читала про котов с двумя хвостами. Сколько тебе лет?

– Более пяти со-о-отен.

Кот приблизился.

– Закрой глаза, де-е-евочка, не бойся.

Привыкнув к послушанию, я сделала, как он просит. Ничего не произошло, и я приоткрыла глаз.

– Вчера ты была настоя-я-ящей, а сегодня снова послушная Мэй.

– Кем я была вчера?

– Воином. Ты была то-о-ой, что заступилась за слабого. Не позволяй дирижи-и-ировать собой, Мэй-сан.

– Но, – потупилась я, – это правильно – быть послушным ребёнком. Уважать родителей. Почитать старших. Не доставлять хлопот, быть поводом для гордости. Стараться, добиваться, достигать.

Кот кивал в такт моим словам.

– Ты пластилин или глина, чтобы лепить из тебя идеальную ста-а-атую? А может быть, ты… свечной воск?

– Я? Воск? Не знаю…

Я старалась говорить, не открывая рот слишком широко. Во-первых, это неприлично, а во-вторых – больно.

– Нет. Не ста-а-атуя ты, Мэй-сан. Для чего людям ста-а-атуи? Золотить их и хвастаться. Ты не лицо в перпендикуляре ра-а-амки с надписью «почётная грамота». Не выбитое в бронзе имя у двери рабочего кабине-е-ета. Так заиграешься, Мэй-сан, не заметишь, как окажешься выбитой в перпендикуляре гранитного ка-а-амушка.

Кот ходил вокруг меня. Его длинные хвосты, трижды длиннее, чем у обычных котов, извивались, рисуя чёрные иероглифы с описанием моего будущего.

– А почему моё посмертное имя такое длинное? – только и спросила я, когда он дошёл до части про гранит.

Чиби только скосил глаза: «А чего ещё ты ожидала от такого отца, как твой?»

– Ну да, – кивнула я, – он бы не стал платить за редкое и короткое.

– Закрывай глаза, Мэй-сан, когда доверяешь, а не когда приказывают.

И я закрыла глаза, потому что доверяла моему бакэнэко. Горячий язык кота молниеносно обрушился на мои израненные щёки. Тут же их перестало дёргать, они прекратили ныть и болеть.

– Болеть не бу-у-удет, но шрамы останутся. И не только на лице.

Я открыла глаза.

– Спасибо, Чиби… Или у тебя другое имя?

– Мо-о-ожешь звать меня Чиби. Идём, Мэй-сан.

Кот махнул обоими хвостами в глубь опушки леса, возле которого мы оказались после побега из дома, где отец собирался запихнуть кота в газовую камеру, а меня – в интернат.

– Но куда?.. Чиби, куда мы идём?

– На поиски настоя-я-ящего ёкая. Это он послал за тобой.

– Что? Нет! Нельзя! Чиби, ёкаи убивают таких, как мы! То есть таких, как я! А у меня ещё экзамены впереди! Мне нельзя сейчас умирать!

– Ты должна сдать другой экза-а-амен. Без прошлого, Мэй-сан, не будет бу-у-удущего.

– А моё прошлое можно… исправить? Переписать? Сделать работу над ошибками?

– Нельзя-я-я.

– А можно сделать так, чтобы ссоры с отцом не было?

– Не-е-ет.

– Ну хотя бы чтобы стены дома стали целыми?

– По-о-оздно.

Кот прыгал по широким стволам туй, словно он не кот, а белка.

– Что же тогда можно исправить в моём прошлом?

– Где ты услышала, что я сказал про твоё про-о-ошлое? Я говорю о прошлом семьи-и-и, о трагедии Юко-сан.

Я остановилась и замерла.

– Юко-сан? Ты говоришь о прошлом моей мамы?

– Мя-я-я.

– Ну хорошо. Моя мама болеет. Много лет. Мне был год, когда она начала… «уставать».

– Ёкай, к которому я тебя веду, зна-а-ает об этом. Он знает всё, Мэй-сан.

– Никто не знает всего! Не хвастайся!

– Он знает. Он направил меня к тебе, чтобы я выяснил, кто ты-ы-ы.

У меня из мозга выветрился весь мой незатейливый разум.

– А? А… кто я?..

– Потомок самурайского ро-о-ода, детёныш Юко-сан.

* * *

Пришлось Чиби посадить меня себе на спину и снова вырасти, чтобы к сумеркам мы успели добраться до всезнайки ёкая. Как я мечтала увидеть мудрого старца или статную принцессу!

В итоге Чиби скинул меня со спины, придерживая лапой, возле огромной пещеры, вокруг которой были разбросаны обглоданные кости, выщипанные перья, скелетированные черепа животных и клоки шерсти, торчащие из подсушенных солнцем остатков шкур.

– Умоляю, пусть это будет прекрасный кицунэ!

Кицунэ бы идеально подошёл. Во-первых, они умны и обладают магией. Во-вторых, они превращаются в людей и, хоть мне было не до романтических настроений (одежда вся в шерсти, потёках крови и грязи, на лице, наверное, шрамы, а в волосах сверчки с кузнечиками да пара полёвок свила гнездо, пока мы с Чиби пробирались через чащобу), всё-таки было бы здорово увидеть интеллигентного молодого человека с томной чёлкой на пол-лица и ясными, как звёзды, глазами.

Чиби открыл пасть и выпустил огненный шар, следом за которым мы отправились в глубь петляющей мрачной пещеры. Сверху капала со сталактитов вода, а под босыми ногами хрустели мелкие косточки. Те, которые были, вероятно, от рыбы, впивались в пальцы ног, но я стискивала зубы и молчала.

За огоньком из пасти Чиби мы шли двадцать минут, а потом свет резко погас. Погас он после того, как на всю пещеру кто-то громко рыгнул, зевнул, а потом издал пронзающий кости долгий рык. Чиби только успевал выпускать шары, но новый рык и удар в лицо зловонного дыхания тушил его огоньки.

Блик – и я вижу гору какого-то тряпья. Ещё блик – и гора превращается в мех. Снова блик – и в центре белой меховой горы распахивается алая пасть. Ещё блик – и челюсти, клацая, смыкаются перед моим лицом. Затем следуют зевок, отрыжка и рычание. Н-да… Определённо не принц в облике лисицы кицунэ.

Моё тело парализовано. Дышать приходится такой вонью, будто голову сунули в помойку с перегноем. Я пытаюсь сосредоточиться только на рыбной кости, попавшей под ноготь большого пальца ноги, и это ощущение занимает меня полностью, пока я фантазирую, как именно меня сожрут.

– Чиби… – шёпотом позвала я.

Кот выпустил пять огоньков. Наконец-то стало светло, но гора меха со зловонной пастью куда-то исчезла. Вместо пасти появилась рука, и она толкнула меня в грудь. Чиби поймал меня, я плюхнулась в его хвост. Быстрые холодные пальцы выдернули из-под ногтя кость и ловко нацепили пару сандалий на мои босые ноги. Я поднялась с хвоста Чиби.

– Размер в размер… Меня зовут…

– Я знаю, – ответил мужской голос, который больше не принадлежал волку.

Теперь я видела перед собой молодого парня, не старше меня. Волосы его были светлые, даже седые. На нём были штаны хакама белоснежного цвета (я часто рисовала такие на самураях) и распахнутая накидка хаори. На поясе висел длинный веер с белой шерстью.

– А вас как зовут… господин? – вежливо поклонилась я.

– Я тебе не господин! – рявкнул он.

– Она удо-о-обная, – промурлыкал Чиби. – Удобное и вежливое дитя.

Я решила напомнить, зачем мы с Чиби тут.

– Чиби сказал, вы можете помочь… исправить прошлое моей мамы.

– Не могу, – дал ответ оборотень.

– О… простите…

– Удобная, – пнул меня Чиби хвостом.

Я исправилась:

– Прости, что прошу прощения, Чиби… но мы зря побеспокоили господина ёкая-оборотня…

Тут Чиби расхохотался, а парень дёрнул уголком рта и молниеносно оказался возле меня.

– Шрамы не те. Будут другие.

– Ну простите! – язвительно произнесла я. – А вам какие нужны?

Оборотень повернулся к коту, совершенно потеряв ко мне интерес.

– Слишком рано. Она не готова узнать.

– Что я должна узнать? К чему не готова?

Я догнала парня-ёкая и, помня, что хватит с меня быть для всех удобной, резко его развернула.

– Скажите, что я должна узнать? Я готова!

– Своё имя.

– Я знаю, как меня зовут. Куроки Мэй. Но я не знаю, кто вы – господин или учитель.

– Ёкай, как ты сказала. Я ёкай. Зови меня Оками.

– Оками-сан…

– Просто Оками.

– Оками-сенсей!

Оборотень закатил глаза, а я к тому же ещё непроизвольно поклонилась.

– Оками, – исправилась я, – прошу, скажите, что мне нужно сделать? Я не могу вернуться домой. Отец отдаст меня в интернат или окончательно зарежет – у нас в доме ещё много посуды осталось. А Чиби отправит в газовую камеру. Скажите, что я должна сделать? Как мне помочь маме?

Оборотень покосился на кота.

– Прошлое, которое ты ещё не вспомнила, никто из нас исправить уже не сможет, Куроки Мэй. Но… – осёкся он, – спасение матери откроет тебе путь к правде, если ты готова принять её. Но я не уверен.

– А я уверена!

– Тебе всего шестнадцать, а мне больше тысячи лет.

– Мне семнадцать.

Я вспомнила свой рисунок из пролитой замазки, когда нарисовала оборотня, пожирающего самурая.

– А вы видели настоящих самураев?

– Видел. Но лучше бы они не призывали меня в ту ночь.

– В ту ночь?.. Я часто рисую самураев. И девушек. Они все невесты, но я не знаю, как их зовут. Ещё свечи. Красивые, синие. И каждая вырезана в форме мифического существа, мононокэ или ёкая.

– Ты рисуешь, Куроки? – обратился он ко мне по фамилии.

– Да.

– Твой предок тоже рисовал. Он изобразил на портрете девушку и замазал ей чёрным глаза.

– Почему? Она ослепла?

– Нет, но видеть стала иначе. И ты станешь видеть иначе всё вокруг, Куроки. Ты увидишь, кто ты на самом деле.

Нервничая, я теребила на шее кулон с половинкой Микки-Мауса.

– Я найду ответ, Оками-сан. Кто эти невесты? И поможет ли это моей маме?

Он кивнул:

– Не гарантирую, что будет легко. Я не смогу пойти с тобой. И кот не сможет. На той земле древняя защита.

– Я… могу там погибнуть?

Оборотень задумался.

– Там погибло много людей, не лучше и не хуже тебя. И они свою судьбу не спрашивали.

Я хотела извиниться, но вспомнила, что больше не собираюсь быть удобной.

– Ясно. Говорите, Оками-сан, что нужно сделать?

– Ты отправишься в Окуру и зайдёшь в чайную «У Сюзи».

– Окура? Я была там на школьной экскурсии. У меня голова кружилась в их музее кукол. – Я вдруг вспомнила кое-что. – В новостях говорили о пропавших старшеклассницах в Окуре. Там что, проклятие какое-то? Злые духи?

– Всего один, – ответил Оками. – В Окуре всего один убийца.