Пять буси, сто свечей и казнь одного монаха

Я вернула смартфон оборотню.

– Тебя разыскивает полиция, Киро.

– Тебя тоже, – лениво дёрнул он плечом. – Человек на видео – старший следователь по имени Ода Нобутака. Он уже нашёл Мэй, меня и скоро доберётся до тебя. До всех нас.

Оками поднялся на ноги, обогнул столик и своей невесомой походкой скрылся за прямоугольной колонной в соседнем помещении.

Когда он принимал облик человека, заподозрить в нём оборотня было невозможно. Лёгкая поступь, идеальная осанка, тонкий силуэт. Изящный наклон длинной шеи и опущенные веки. Улыбка тонких губ, тронутых цветом налившегося солнечным теплом майского персика.

Стоило мне ощутить слюноотделение, представив прикосновение к нежной шкурке тёплого персика, сорванного с влажной ветки, когда на лоб летит свежая морось утренней росы, я затрясла головой, будто бы сама волк, отряхивающий шкуру. Ещё и покраснела, когда Оками протянул мне чехол с моим луком и колчан со стрелами.

На его древке было выцарапано кем-то «Сэн хоси». Это означало «Тысяча звёзд» – именно столько отверстий лук пробьёт в небе, когда его стрелы коснутся небосклона или стана врага. Оружие с именем всегда обладает душой.

– Моё снаряжение! – удивилась я и поблагодарила Оками поклоном, принимая лук и колчан обеими руками.

– Ещё вот это.

Он скучающе плюхнул мне в протянутую ладонь красный конверт от Хатиро, из-за чего щёки мои запунцовели спелой вишней, а на шее выступили пятна размером с эту же ягоду. Оками добавил:

– Твой… допустим, сосед – в безопасности. С ним всё будет в порядке.

– Б-благодарю…

Оками не сводил взгляда со старого лука, который я вытащила из кофра.

– Чьё это оружие?

– Отец собирал разные древности. Когда мама начала продавать его коллекцию, я спрятала несколько вещиц. Эти лук, стрелы и гребень… Он поехал за ними в тот день, когда умер.

Рука метнулась к осиротевшей макушке.

– Потеряла во время пожара… гребня нет…

– Как он выглядел?

– Я помню отца только по фотографиям. В день моего рождения его не стало.

Оками закатил глаза:

– Не твой предок, а гребень.

– А… Ну, он с железным веером. Из него вынимаются маленькие кинжалы. На нём синие цветы. И лепестки двигаются.

– Ты это увидела, когда потеряла сознание?

– Думаешь, меня так может впечатлить заколка с двигающимися цветочками?

Оками вылупил глаза:

– Я про синие цветы, а не про заколку! Их ты увидела, когда упала в обморок в ванной?

Ноздри Оками раздувались. Его голова опустилась ко мне, и взгляд уставился в подсознание. Я сдерживала себя изо всех сил, чтобы не смотреть на его губы и не сравнивать их с персиком. Ни по цвету, ни по впечатлению.

Оками медленно говорил, раздувая выдохом ноздрей мою ставшую в два раза короче чёлку:

– Когда я поднял тебя на руки, твои глаза подрагивали влагой. Кончики пальцев дрожали, на лбу была испарина. Ты была в ужасе. Ты видишь мёртвых. Видишь ёкаев. Но в этот раз ты увидела что-то совсем другое.

– Ты успел заметить испарину и дрожь?

– Моё обоняние в тысячу раз сильнее твоего, и во столько же раз острее зрение.

– Я… не испугалась… я не хотела возвращаться оттуда…

– Что ты увидела?

– Сад из белого дыма. Вокруг – только сакуры. Их было ровно сто, и каждое дерево – без цветов и листьев… А ещё там стояла девушка. Посреди сада. Она делала вот так.

Я взяла чашку с чаем Мэй и дорисовала несколько цветов на её стене.

– Она так прикасалась к веткам.

– Она что-то сказала тебе?

Я уставилась на дно, к которому так резво стремилась. Я тонула то ли в новых знаниях, то ли в старых.

– Да… Она произнесла одними губами: «Призрачный самурай».

Мы с Мэй уставились на парня, а он закрыл руками лицо. Впервые мы видели его растерянность и даже панику.

– Сенсей? – позвала его Мэй, передав мне одежду, чтобы я переоделась из халата во что-то приличное. – Что не так?

– Сад, – ответил Оками, – пристанище духов, обретших покой. Но в саду, который видит Нацуми, деревья не цветут. Значит, нет его обитателям покоя. Значит, те, кто должен находиться там, ушли.

Я закончила переодеваться и теперь уворачивалась от расчёски в руках Мэй, как Чиби – от когтеточки.

– Куда? Куда ушли… ну, те из сада?

– Боюсь, что сюда… Нацуми.

– «Боюсь, что сюда, Нацуми». Без паузы! Сложно запомнить?

– Моя память оборотня знает, с чего всё началось.

– Что «всё»?

Я замерла в ожидании, и Мэй наконец-то начала колдовать над моей обгоревшей шевелюрой.

– Всё. Ты, Хатиро, Мэй, я. И следователь Ода. Пять столетий назад начались эти…

– Приключения? – предположила я.

– Мифы? – прозвучал вариант Мэй.

– Я бы сказал, все эти страдания.

Мэй расстроилась, я воодушевилась:

– Страдать, когда ты не один, – намного лучше, чем в одиночестве, разве нет?

– Я расскажу.

Оками набрал полную грудь кислорода, но я его прервала:

– Постой!

– Что-о-о? – выдохнул он. – Я тут собираюсь рассказать историю твоей династии… Нацуми! Обо всех нас!

Я вернулась с пледом, накинула его на плечи Мэй и села с ней рядом, когда она закончила мучить мои пряди, опрыснула их чем-то и велела ждать час.

– Теперь мы готовы тебя слушать.

– А плед тебе чем поможет?

– Когда тепло, не бывает страшно. Он как лето. Летом не страшно и не холодно.

Оками дёрнул бровью:

– Те четверо поспорили бы с тобой. Всё, что случилось с ними, произошло летом. Когда над землями, известными сейчас как Окура, стояло жаркое лето. Истинное Лето Красоты.

Оками начал говорить, и я словно оказалась в прошлом. Вместе с самураями, нашими предками, пятью столетиями ранее, преследуя их невидимой тенью… Хорошо, что не чёрной тучкой.

Пять столетий назад

– Чем же мы так прогневали Кагуцути? Словно все вулканы разом из его расчленённого тела ошпарили небо и оно дышит на нас этим адским зноем!

Мужчина двадцати пяти лет обмахивался веером. Волосы его были выбриты на лбу. С затылка к самым пяткам спускалась длинная чёрная коса, дважды обмотанная вокруг пучка у основания. Фамилия его была Ито. Он верил, что в волосах заключена его сила. И только камикири, дух с клешнями, нападающий на людей в бане и срезающий их шевелюру под корень, был способен забрать волосы Ито.

Но Ито не сдался бы без боя, независимо от того, ёкай перед ним или смертный. Самураи, такие же, как Ито, всегда помнили, что тот ни разу не поступился правилом «новая катана обязана познать кровь до захода солнца». По всем деревням разносился слух, что самурай Ито ждёт новое оружие, и в день, когда мастер вручал своё творение заказчику, улицы пустели. Ито сменил много катан и отрубил немалое количество голов, но главным его оружием были лук и стрелы.

– Давненько не было такого пекла в дни поминовения мёртвых.

К Ито подошёл его соратник, молодой парень. Щёки его блестели, как и губы, из-за чего Ито решил, что самурай Куроки только что поужинал.

– Что там у тебя? – уставился Ито в плетённую из бамбука корзину с крышкой. – Опять кота притащил?

– А вот и нет, – сдвинул брови Куроки, жалея, что поделился с товарищами своей слабостью к хвостатым питомцам.

– Ай, знаю я тебя, Куроки! – отмахнулся Ито. – Надеешься бакэнэко поймать? Демонические коты сами решают, на кого им смотреть, к кому подходить и с кем разговаривать. Вот я не ищу ничего необычного. Отрубаю голову нищему – и день мой, считай, удался!

Ито поднял с земли камень с красными крапинами, напоминающими глаза.

– Вот смотри. Видишь? Просто камень. Пролежит сто лет и станет цукумогами.

Ито несколько раз ударил камень об пятку.

– Глядишь, мои потомки встретятся с этим камнем, и он им передаст от меня добрые слова!

Наигравшись с камнем, Ито отрекошетил его с такой силой, что тот улетел в глубь леса. Только вот камень уже был цукумогами. И он хорошенько запомнил фамилию самурая Ито. Ну попадись же ему его потомок! В отместку за пинки цукумогами такую знатную подножку поставит, что тот полетит с холма в самую преисподнюю!

– Открывай! Дай сюда мне своего кота – я на нём потренирую инуомоно[55]! Ты читал трактат Садамунэ и пять работ его правнука?

– Стрелы хоть тупые? – уточнил Куроки, всё ещё не желая признавать свою слабость к животным. – Сам знаешь, нельзя невиновных животных просто так отстреливать. Не спасёшь так карму, Ито.

– Для собак – стрелы тупые, для врагов… – метнул Ито взгляд острее любой стрелы. – Лучше им не вставать на пути моего Сэн хоси!

– Веселитесь? – поравнялся с Ито и Куроки их общий знакомый Сато.

Лицо его расплывалось в хитрой улыбке. Он держал за поводья своего коня. Блеск начищенных, расписанных золотом суйба абуми[56] лебединой формы ударил Ито, и тот зажмурился. Сато выглядел так, словно собирается отправиться в сражение. Даже про уки-букуро не забыл. Неужели Сато так и не научился плавать? Хотя… В горной реке никогда не помешает один-другой уки-букуро из полых тыкв, благодаря которым не пойдёшь камнем на дно в полном обмундировании.

Ито провёл рукой по суйба абуми, заметив каплю грязи.

– Недостаточно начистил, вот тут след оставил на золоте.

– След я оставил вот тут! – Сато постучал по куби-букуро[57].

– Вместо головы врага ты сунул в куби-букуро…

Но понять, что за добыча подвешена к бокам лошади, не получилось. Вроде что-то синее, твёрдое, с белыми вкраплениями нитей.

– Здесь кое-что особенное, Ито. Такого ни ты, ни весь твой род никогда больше не увидит!

– Угощение? – предположил Куроки, радуясь, что палочки для еды всегда при нём.

– Поручение? – воодушевился Ито, проверяя крепость тетивы лука.

– Поражение, – перебил их четвёртый самурай, Кудо, и взял из-под локтя Сато свиток, чтобы тот его не помял. – Вас ждёт поражение, если перейдёте эту грань.

– Поражение?!

Все трое самураев схватились за своё оружие.

Заметив суету, к ним присоединился самурай Накамура, которому пришлось сделать выбор: примкнуть к знакомым самураям или пойти своей дорогой. Выбрать всегда было очень трудно. Там оружие! Какая-то стычка! Но если дойти до деревни, можно поесть и с женщиной ночь провести. Что же выбрать: оружие или женщину? Накамура мог выбрать только одно, и он ринулся к самураям, схватившись за рукоять катаны.

Ему преградил путь Ито.

– Накамура, мы просто разговариваем.

Разговаривать на выкриках, то и дело принимая боевые позы, – кого Ито пытается обмануть?!

Но Ито не спешил устраивать драку, хоть и был любителем намять кому-нибудь бока. Сейчас его интересовало только содержимое куби-букуро на лошади Сато. Глаз не отвести от этих вещиц цвета азурита – насыщенного синего, с прожилками, мерцанием и глубиной.

Куроки, заметив, что Ито уставился на куби-букуро, сам попытался прекратить заварушку:

– Кудо! Не смей произносить слова о… проигрыше, – поморщился он.

– Это не… поражение, – выплюнул слово Сато, – а развлечение!

– Развлечение? – не сдержал нервного смешка Кудо. – Вы смотрели на госюин[58]?

– Её нельзя прочитать, – ответил Сато. – В печати ошибка. Нет такого времяисчисления, как здесь.

– Оно есть, – не согласился Кудо. – Время не может не существовать. Просто ты пока не способен его понять.

– Что ты заладил, Кудо, – «не можешь», «нельзя»… Говорю тебе, это всего лишь игра! Она пока не популярна, но я чувствую, что в следующем столетии в неё начнут играть все!

– Игра? – оживился присмиревший Куроки. – Другое дело!

– Игра? – с настороженностью переспросил Ито. – Вот… с этим? – снова огрел он взглядом поклажу.

– Не расплавь их – всё-таки воск! Идёмте.

Сато выдернул свиток с печатью из рук Кудо.

– Все, кто не трус, идёмте в поле! Я расскажу вам про игру.

Ветер рванул под ногами самураев и выбил из рук Ито его теперь уже ненужный веер. Мурашки скатились по шее. Кудо уставился в сторону лесной чащобы, откуда доносился волчий вой.

– Опять? – удивился Ито, что волки вернулись в свой край. – Позже их перестреляю.

Самураи принялись обсуждать охоту на волков и хохотать. Один только Кудо уставился в ночь, держась за рукоять катаны.

– Кудо? – обернулся к нему Накамура. – Ты не пойдёшь? Тебя игра напугала?

– Ветер, вой… Накамура, и ты одумайся! Этот свиток запечатан не для нас… Мы не должны вскрывать его!

Но Кудо уже никто не слушал, оставив его в одиночестве. Сато привёз столько всего интересного из своего похода, пообещал новую игру… Чего бояться какого-то ветра и воя?

* * *

Сато привёл своих друзей в центр поляны. Точнее, это было скошенное поле, некогда полное золотисто-жёлтых побегов. Теперь поле убрали, а сам Сато заранее постарался расчистить место для ночных посиделок. Он даже не воспользовался помощью слуг, ведь действо в игре должно остаться совершенно секретным.

Первое, что увидели Ито, Куроки и Накамура, – ровная площадка с деревянным настилом. Они принялись гадать, что за игра их ждёт.

– Сумоногири[59]? – предположил Ито. – Первый удар оставит мой клинок мастера Масамунэ!

– Слишком тихо, – не согласился Куроки. – Нищие не дали бы нам расслышать пение ночных сверчков.

– Вот бы продегустировать бидзинсю[60]! – размечтался Накамура.

– Тебе бы только брюхо набить!

Накамура постучал по животу.

– Моё брюхо – не твоя забота! За своим последи!

Пальцы Ито обогнули рукоять клинка.

– Дерзишь? Ты знаешь меня, Накамура! Снесу голову так, что пикнуть не успеешь!

– Хватит! – встал между ними Куроки. – Не хватало ещё нашего даймё позорить вашей схваткой! Говори, Сато, – рявкнул он на зачинщика действа, – что за игра?

Сато пригласил жестом друзей присаживаться, а сам спустил с лошади куби-букуро и извлёк несколько предметов. Каждый был размером с ладошку. Теперь Ито понял, что это такое, – свечи. Сато дал каждому самураю по свече.

Воск их был вырезан так искусно, что Ито чуть не выронил доставшуюся ему фигурку девушки. Она стояла в позе воина и держала в руках лук с натянутой тетивой. Длинная коса её волос парила вокруг девушки, описывая спираль. Нарушая все законы равновесия, коса словно развевалась на ветру, и каждый волосок трепыхался за её ушами и на висках. Контуры лица, глаза, стиснутые губы – Ито мог почувствовать воинственный настрой свечной статуэтки, из четырёх точек которой торчали четыре фитиля.

Смешки и гомон вокруг Ито поутихли, и он обвёл друзей взглядом.

Накамура держал в руках свечу в виде птицы. Крылья её были растопырены, а лицо было человеческим, только нос длиннее и когти на лапах… Нет, это не птица, это тэнгу!

Сато крутил во все стороны свечу в форме волка, шерсть которого была проработана мастером столь изящно, что казалось, она колышется от воздуха.

Эмоциональнее всех на свечу в своих руках отреагировал Куроки:

– Не может быть!.. Нет, не может такого быть! Так не бывает!

Сато забрал у него свечу и установил её на деревянный настил.

– Может, и бывает… Свечей ровно сто. Их вырезал монах в храме. Но монахи помогли нашим врагам, и я получил приказ поехать разобраться с теми, кто предал сёгуна на его земле. Приказ был убить в храме каждого, кто протянул руку врагу. Когда всё закончилось, я обошёл храм и в зале хондэн увидел старика. Он сидел, а вокруг него всё было покрыто синей стружкой воска. Старик держал пальцы над огнём и прикасался ими к свечам. От его прикосновений те приобретали форму.

– К огню? Как он до костей не обжёгся?

– Огонь был синим, – ответил Сато.

– Что было потом? – поторопил его Ито.

– Старик распластался в поклоне и поднял над головой свиток. Он сказал, что только что закончил вырезать сотую свечу для «Хяку-моногатори» и что в свитке записаны кайданы. Он рассказал про свечи и потребовал, чтобы я передал свиток Призрачному самураю.

Всё глубже падал Ито во взгляд девушки-воина с луком. Он почувствовал жар такой силы, что ему показалось, горят его собственные волосы, и даже запахло так же – палёным.

– А дальше? Дальше?! Что ты сделал?

– Он приказал мне, и я отрубил ему голову! Нашёл посыльного, чтобы свитки передать, а свечи решил забрать. Согласитесь, вы никогда такого мастерства не видели!.. «Хяку-монагатори» – игра для сотни человек. Кайданы записаны вот тут, – покрутил он свитком. – Их тоже ровно сто. Читаем по очереди и задуваем свечу. Будет страшно и холодно!

– Холодок бы не помешал, – рассеянно пробубнил Ито и еле оторвал взгляд от лица девушки.

Куроки молчал и так же, как Ито, находился в подобии транса, рассматривая свечу напротив себя.

– Что будет, когда мы задуем все сто свечей и прочитаем все сто кайданов?

– Случится… что-то необычное, Куроки. Может, ёкая увидим. Может, кого пострашнее. Он заберёт у нас самое дорогое.

Накамура, Ито и Куроки переглянулись. Каждый из них молчал. Каждый был задумчив и хмур. Но вдруг все они дружно расхохотались. Накамура принялся проверять свою катану.

– Вот так, да? Самое дорогое? Никому я свой меч не отдам! В него золото инкрустировано! И ждал я свой заказ больше двух лет!

– А я никому не отдам свой юми[61]! – вытянул Ито оружие к небу.

– Вы забыли нашего даймё! – напомнил Куроки. – Я умру за своего господина, и дороже него нет у меня ничего!

– Это не обсуждается! – снова вскинул Ито свой лук.

В том же жесте Сато, Накамура и Куроки вскинули свои катаны, хором прокричав в темноту:

– У самурая нет цели, только путь!

Крики поутихли, и градус преданности вернулся к нормальному, то есть кипящему на медленном огне, состоянию, как только было выпито четыре токкури[62] нихонсю[63]. Сато наливал напиток Ито, пока тот наливал сидящему справа от него Куроки, а тот – Накамуре.

– Кампай! Процветают пусть земли и наш господин!

Когда прямоугольная площадка заполнилась фигурками свечей, буси[64] расселись по четырём сторонам и принялись рассматривать свечи.

Куроки не сводил взгляда со свечи в форме мыши-полёвки. Вернее, тысяч мышей-полёвок. Можно было догадаться по силуэту, что они облепили человека, девушку. Её рот был распахнут, и оттуда выглядывали усы и мордочка. Руки девушки были разведены в стороны, и только ноги её виднелись под натиском волны мышей. Он не знал, почему именно эта свеча из целой сотни загипнотизировала его. Лицо девушки заполонили мыши, но Куроки точно знал, как выглядит эта девушка. Знал, но признаться остальным не осмеливался.

Ито поёжился. Сейчас, когда выбранная им свеча заняла своё место на пьедестале, он заметил россыпь чёрных пятнышек, поднимающихся по оголённым ногам от пяток до икр. Он решил, что мастер просыпал золу и поэтому в его работе появился дефект. А если так было задумано, то что это за пятнышки? Родимые пятна? Но узор слишком уж… вымерен, похож на звёздное небо.

Накамуре полюбилась свеча в форме тэнгу – похожее на ворона существо с крыльями и длинным красным носом. Достав веер, он придал лицу отрешённости и спокойствия, чтобы ни единым взмахом чёрных ресниц, таких же смоляных, как крылья тэнгу, не выдать своего волнения. Да и не волнение вовсе это было, а самый настоящий азарт перед началом схватки, пусть и на игровом поле.

Сато переводил взгляд с одного храбрящегося соратника на другого. Он успел рассмотреть каждую свечу и знал их наизусть. Здесь была женщина с телом змеи и миловидным личиком, главное украшение которой – пухлые губы, так и манящие к поцелую. Был здесь старик с глазами в центре ладоней и круглым телом на корявых ногах. Были древние предметы от камня до оружия и фонаря, получившие свою силу, достигнув ста лет. Хранители священных рощ нурарихёны с вытянутыми кабачком затылками. Души деревьев. Ёкаи и мононокэ. Ласки кама-итати.

Три ласки были прижаты друг к другу спинами, вместо лап у них были заточенные серпы. У одной из них в качестве трофея красовались отрубленные человеческие ноги с реалистичными подтёками крови в местах ампутации. Сато считал кама-итати благородным ёкаем. Во-первых, их всегда трое, как и друзей Сато, а во-вторых, одна из ласк всегда зашивает раны тому, у кого отбираются ноги, не давая путнику, попавшему в пыльную бурю, окончательно умереть.

Сато дал каждому по лучине.

– Теперь подожгите фитили сразу всех свечей. Когда сто свечей загорятся, по очереди мы начнём читать кайданы из этого свитка, – кивнул он на реликвию.

– Кайданы? Да я вам такие страшилки с поля боя расскажу – станете белее Оками!

– Они не страшнее этих, – не сдавался Сато. – Таких историй вы никогда не слышали… Самое главное произойдёт, когда дело дойдёт до последней. Самый последний кайдан – всегда самый страшный. Поджигайте!

Сато начал первым со свечой в центре.

Сато не экономил на выпивке и угощении. Ему нравилось, что его считали справедливым, щедрым и разумным. Ито все вокруг знали как задиру и любителя пострелять из лука по поводу и без. Куроки возился с каждой мелкой тварью – то с котом, то с крысой. Накамура обожал поучать, а в перерывах набивать брюхо и шастать по куртизанкам. Четвёрка самураев нередко доказывала свою доблесть в боях. С детства каждый мальчик воспитывался в строгости и дисциплине. Они переплывали в полном обмундировании февральские воды рек, спали на булыжниках и соломе, умели довольствоваться плошкой риса в день, владели луком, копьём, алебардой, мастерски умели ездить верхом. Приучили к виду крови детей раньше, чем те обучились грамоте. Им поручали рубить головы курам, а в дни казни их водили смотреть на свершившееся правосудие. Ночью мальчики отправлялись на смотр отрубленных голов, впитывали запах гнили и разложения, рассматривали выпавшие языки из горла и щитовидные железы из шей, облепленные стаей мух, а те, что висели подольше, походили на перевёрнутую плошку риса – белые «рисинки» копошились, но не срывались в бездну.

Сато из всех мальчиков, готовившихся стать самураями, выделяла жестокость. Он заставлял бить и стегать себя и запоминал, какое место самое болезненное. Одно дело – учиться на деревянном манекене, и совсем другое – чувствовать на себе каждую точку боли. Тринадцатилетний Сато сносил удар лишь раз, за повторное попадание в ту же болевую точку он отрубал слуге руку, потом вторую, а следом и ногу, оставляя, если тот выживал, лишь одну.

Труднее всех образование и тренировки дались Куроки. Он был на год младше и на голову ниже своих друзей. В театре Кабуки слёзы текли по его щекам, и он принимался усиленно зевать, делая вид, что глаза слезятся от зевоты, а не от чувств. Да, у Куроки были чувства. Он любил каждую куртизанку и любую меньшую тварь от ящерицы до птицы, от крысы до лисы. Куроки более прочих верил, что злые и добрые духи – не вымысел. Часто он рассказывал лучшему другу Ито, что по ночам к нему приходят неупокоенные духи юрэй – призраки тех, кого Куроки лишил жизни.

– Я видел её, Ито! Видел, как тебя сейчас! – делился он с другом пару лун назад. – Прекрасная дева, совсем юная!

– Имя-то у неё есть? Чья дочь?

– Нет… в наших краях нет такой семьи.

– Ну имя, имя её как?

– Касуми.

– А имя рода?

– Не говорит.

– Касуми… Имя Касуми означает «дымка, туман». Может, привиделась она тебе в тумане леса, куда ты шастаешь при высокой луне?

– Она юрэй, душа без оболочки. И… – замялся он, – это ещё не всё…

– Ну, говори! Язык твой – враг! Отвечай, как перед главнокомандующим!

– Дева Касуми выглядит не как мы. На ней нет женского одеяния. Я не понимаю, что за одежда на ней. Плотная и тесная… А ещё… что-то чёрное пересекает её лицо. Вот так.

Он снял оби и накинул его себе на глаза.

– Её казнили, – ответил Ито. – Глаза завязали и повесили. Вот и вся тайна!

– Она живая.

Ито чуть не подавился.

– Ты сказал же, что она дух! А теперь говоришь, живая?

– Живой дух!.. Она приходит ко мне только в сумерках. Сам знаешь, сумерки – время, когда будущее и прошлое смешиваются, путаются и можно разглядеть грядущее.

Ито прочистил горло:

– Грядущее? И что, твоя дева, живой призрак по имени Касуми, предрекает о нашем грядущем?

– Она не может говорить. Но смотрит на меня, и я чувствую, что видит через эту повязку. С повязки капает вода. И она держит в протянутых руках огарок свечи.

– Вода? Утопленница, значит… Выбрось ты её из головы, пошли выпьем лучше! В доме Аяно-сан новые куртизанки! Любую называй Касуми, любой завязывай глаза и срывай с неё одежду, капая ей воском на грудь! Ну? Как тебе?

Куроки не мог представить, что сделает всё это с куртизанкой, если та станет Касуми. Это как забавляться с собственной сестрой. Он не понимал, почему так, но чувствовал родство душ с незнакомкой по имени Дымка.

Куроки заказал портрет Касуми, описав её художнику на словах. Но ни традиционную причёску, ни одеяние, ни позу заказчик писать не позволил, поэтому мастер отказался от заказа с глубоким извинением и написал портрет невесты Куроки, не взяв ни монеты. Тогда Куроки принялся тренироваться писать сам, пока из-под его кисти не вышло то, что соответствовало его видению.

Закончив первый портрет Касуми, Куроки макнул чистую новую кисть в чёрные чернила и сделал взмах кистью поверх глаз девушки. Их он выдумал. Их он никогда не видел.

– Я не знаю, кто ты, но чувствую, что мой путь ведёт к тебе.

Он согнулся перед портретом в глубоком поклоне, какого удостаиваются только божества.

Когда Куроки рассматривал свечи, лишь одна не пожелала покинуть его руку – силуэт юной девушки, охваченный с ног до головы мышами-полёвками. Фитили ещё не подожгли, но кожа Куроки полыхала, а в сознание к нему опять вернулся образ девы Касуми с его портрета, которая вовсе не была утопленницей.

С её повязки капала вода, но это были девичьи слёзы. И это была она. Сейчас в его руке была та самая Касуми из его снов. Но почему на её лице пояс? Почему силуэт её облепили мыши? И почему Куроки не может отделаться от ощущения, что знает её как собственную дочь?

– Эй, Куроки! – пнул его Ито локтем. – Ты что, спишь? Как тебе кайдан про Снежную Деву?

Ито обвёл взглядом присутствующих:

– Не страшитесь, что и наши жёны и невесты окажутся ёкаями?

Сато рассмеялся:

– Моя так подурнела, что уже стала походить на паучиху Дзёрогумо[65]!

– Если не станет духом мононокэ, то и бояться тебе нечего, – сказал ему Накамура, самый начитанный из друзей, и начал поднимать ближние к себе свечи, фитили которых полыхали синим. – Вот эти все – звери и оборотни. Паук цутигумо, лягушка каппа, кот бакэнэко, лиса кицунэ, волк оками. Там – демоны-людоеды о́ни, которые жрут человеческую плоть. Видите, какие выступили красные капли? И воск в свечах пропитан кровью.

Накамура подвинул свечи в форме чайника, лука, стрелы, сандалии, лошадиной упряжи, камня и гребня.

– Живые предметы цукумогами. Вещи, которым более ста лет. Фонари могут пожар устроить, а камни – такую подножку подставить, что нос расплющится в шести местах.

– А это что? – спросил Сато.

Он давно перебрал все свечи, но не мог понять значение только одной. Выплавлена она была из большего количества воска, чем остальные. На игровом поле Сато поставил её в самый центр. Форма у неё была круглая, и если приглядеться, то внутри шара был ещё один шар, поменьше, и внутри второго шара – третий. Каждый шар мог вращаться. У свечи также было четыре фитиля, а воск плавился так, что сгорал сначала верхний шар, потом следующий и так до самого последнего – четвёртого.

– Ну, думаю, что это символ аякаси – мощного сверхъестественного явления, – предположил Накамура. – Свечи-животные – оборотни. У кого есть лицо и тело человека – юрэй или мононокэ. Предметы – цукумогами. Других аякаси, кроме этого шара, нет. И смотрите, какая огромная свеча! Точно гореть будет дольше остальных!

Свиток тем временем перешёл в руки Куроки, и тот прочитал очередную страшилку про поцелуй женщины Нурэ-онна. Она являлась из воды, и тело её в форме змеи, только голова и волосы – женские. Своим языком Нурэ-онна проникала в глотку жертвы и высасывала из неё всю кровь. Закончив, он задул свечу, пока слушатели наслаждались прохладой мурашек, одолевших их спины и шеи.

* * *

Четыре ночи подряд буси возвращались к игре и задували очередную свечу, как только история была прочитана. К концу четвёртой ночи из свитка ста страшных историй рассказано было девяносто восемь. Последние кайданы повествовали о воительнице с луком и волосами цвета неба, тэнгу и девушке в одеянии из мышей. Горящими остались только две свечи – белый волк Оками и центральная шарообразная свеча.

Ничто не могло оторвать буси от игры. Они принесли на поляну еду и саке, велели слугам следить за площадкой и никого не подпускать к свечам. Отрубили одному руку за любопытство и желание прикоснуться к свече ками-итати, и другие стали держаться подальше, молясь, чтобы ветер не задул ни одного фитиля.

В свитке с кайданами оставались страшилка про Оками и сотая, самая страшная история из всех.

Четыре самурая без сна и отдыха продолжали игру, когда к ним явился Кудо. Он знал, что буси играют ночи напролёт. От слуг разнеслась по всей округе весть про свечи с синим огнём посреди поля – единственной точки, над которой в разгар жаркого лета воцарилась прохлада. И немудрено, ведь только над полем, над местом, где горели свечи, дымок с них не рассеивался, а собирался в чёрные тучки.

– Явился, – повернулся к Кудо Ито. – Мы почти доиграли. Как видишь, нет ничего особенного в этой игре. Только свечи выполнены настолько мастерски – другие резчики на такое не способны.

Кудо посмотрел на свечи.

– Дым не рассеивается…

Совсем невысоко над игровым полем над каждой горящей свечой собиралось чёрное облачко. Накамура отмахнулся:

– Он рассеивается, когда мы тушим свечи. Состав такой… Что тебе нужно, Кудо?

– Вы пропадаете здесь, никого не видите и не слышите. Пока вы тут сидели, в деревне кое-что случилось.

Накамура передал свиток Сато.

– Подожди до рассвета, Кудо, решим мы дела деревни. Твоя очередь, Сато.

Кудо остался. Он уже ничего не мог сделать, оставалось только наблюдать, что произойдёт, когда самураи дочитают сотый кайдан, когда потушат сотую свечу.

Закончив рассказ про Оками, который убивает путников, выдёргивая им конечности одну за другой, и смотрит, могут ли те идти дальше по священной роще, пока волк не настигнет их и не перегрызёт глотки, Сато должен был задуть свечу. Но он не спешил. Стоило затихнуть его голосу, как волчий вой оглушил игроков, а ветер, донёсшийся со стороны леса, согнул в божественном поклоне кроны деревьев. Сато поёжился.

– Волки, – обернулся Кудо. – Вы тревожите Оками вот этим! – кивнул он на свиток и посмотрел на чёрное облачко, собравшееся над свечой.

– Веришь в оборотней? – расхрабрился Сато, который эту игру затеял. – Ты просто трус! Оборотни!.. Я проткну катаной любого!

Он выхватил меч и сделал крутой резкий поворот вокруг себя. Вихрь с его катаны затушил фитили огарка, оставшегося от свечи с силуэтом волка.

– Пусть он явится! – не унимался Сато. – Пусть сожрёт, если храбрее меня! Я вспорю ему брюхо изнутри!

Теперь вой раздался сразу из-за всех спин присутствующих. Ночные сверчки утихли. Стайки угнездившихся на ночь птиц покинули свои укрытия, оставив на небе следы чёрных точек, которые Ито сразу вспомнил, – такой же рисунок, как на ногах воительницы с луком.

– Чертовщина… – проворчал Ито, уставившись в небо.

Куроки, встревоженный словами Кудо о происшествии в деревне, оказался не в силах ждать до рассвета:

– Что в деревне, Кудо? Что за весть ты хотел сообщить?

И тот ответил без паузы:

– Что ж, ты всё равно узнаешь. Сейчас или к рассвету. Твоя невеста, Куроки… она умерла. Легла спать и не проснулась… И ещё десять девушек… сгорели.

Куроки рухнул наземь, и тело его сотрясли конвульсии. Судорога била самурая, со лба его капала вода и уходила в сухую пыль жёлтого поля. Зубы его бились с такой скоростью, что окропили смоченную по́том землю под его лицом жемчужной крошкой. Кудо пришлось разжать его зубы клинком и затолкнуть между губ доску. И, делая это, Кудо поранил ему щёки, оставив на них пару длинных рассечений.

– Куроки! – звал его Ито. – Очнись! Ну же!

Ито хлестнул Куроки по лицу. Доска изо рта самурая выскочила и ударилась о центральную свечу. Но пламя её не погасло.

– Открой глаза! Что в тебя вселилось?

Ито находился на почтительном расстоянии в полметра от Куроки, но даже так ощущал разящий от него холод. Словно тот превратился в глыбу льда.

Наконец Куроки уставился в предрассветное небо. Голос его был слаб и тих.

– Ито, что важно? Что на самом деле важно?

Куроки видел в небе нарисованный им портрет незнакомки с чёрной полосой вместо глаз, а не погибшую невесту.

– Важно, Куроки, умереть в бою! А не в деревенском поле от приступа трясучки!

– Самое важное, Ито, – определить, где небо, а где земля, – цитировал Куроки совет китайского мастера, у которого брал уроки. – И только после этого делать взмах кистью.

– А? Какие небо и земля? Если сдохнешь тут, я сам тебя убью!

Куроки повернул голову. Взгляд его сиял просветлением.

– Я не умер. Я родился… Ито, я знаю, кто такая Касуми.

– Увидел привидение?

– Она живая. Привидения – это… мы.

С этими словами что-то белое и молниеносное обрушилось на Сато, так яростно призывавшего волка Оками. Волк был в пять раз длиннее взрослого человека, на его спине полыхал синий огонь, а из оскалившейся пасти капала чёрная слюна. Десять стрел Ито срикошетили от его шкуры.

– Он попросил убить его, – произнёс волк голосом человека. – Я должен исполнить волю!

Оками перекусил тело Сато надвое и растерзал его в клочья за пару секунд. После чего взвыл, и…

* * *

…И дымка видения вокруг меня стала исчезать, потому что Оками прервался и замолчал. В серый дым превратились Оками и бившийся в конвульсиях Куроки. Исчезло игровое поле, исчезли свечи. И сотая с синим огнём тоже.

Последним, что я увидела, было то, как самурай Кудо нагнулся за огарком, оставшимся от свечи, на которой помешался Ито. Огарок силуэта девушки с косой до земли и боевым луком. Пусть коса моя сгорела, родимые пятна на ногах были точь-в-точь такими же, как на свечке.

Кудо повернулся и посмотрел на меня, а я поскорее зажмурилась…

* * *

Я продолжала сидеть, зажмурившись и вслушиваясь в слова Мэй.

– У них наши имена! Ито, Куроки, Накамура, Сато!

– Это у нас их имена, – поправил её Оками. – Мы потомки тех самураев, которые начали «Хяку-моногатари». Мой предок убил монаха и присвоил свиток и свечи.

– А Кудо? Кто потомок Кудо?

– О нём в волчьей памяти нет. Он не играл в игру.

Я приоткрыла один глаз.

– Монах! Он сказал Сато отдать свиток Призрачному самураю! Но Сато оставил его у себя… Снова этот Призрачный самурай! Да кто же он такой?

Я ждала объяснения, но услышала только всхлип.

– Мэй, прости, – тут же извинилась я. – Что с тобой? Ты в порядке?

– Призрачный самурай, – произнесла она. – Я… видела его.

– Где? Когда?

– В Окуре. Там, где чуть не погибла, как Рика Хага-сенсей и две старшеклассницы из твоей школы.

– Что? Мэй, ты знаешь, кто на них напал? Скажи мне, кто?!

И она ответила.

Что ж, с её рассказом мне открылась истина про девушку Касуми, по которой так страдал самурай Куроки.

И правда о девушке, объятой полёвками, мне тоже открылась.