В первое послевоенное лето, будучи в Минусинске, я решил побывать в деревне Кривой. Путь я выбрал пеший, но дороги не знал, а сведения, полученные у одного из старожилов, были довольно неопределенны: «Дойдете до первой елани, – говорил старожил, – возьмите левее. После второй елани надо свернуть вправо. А после третьей… я уже и сам не знаю, как: верно, берегом лучше идти… Видите ли, дороги в Кривую путаные, кривые».

На заре я вышел из Минусинска.

Утро было свежее, бодрящее, и шел я быстро, – хотелось добраться в Кривую до солнцепека. Первая лесная елань виднелась далекой темной стеной на горизонте. По обочинам дороги расстилались огороды горожан: квадраты, косые углы, треугольники. И все это было засажено картофелем. Большая протока Енисея, образовавшая Татарский остров, была еще в тумане, и воды в протоке казались молочно-сизоватыми. Птицы еще не проснулись, было необыкновенно тихо… Но вот зардела восточная кромка неба алыми полосками, и сразу же по-особенному запела степь. Из травы вылетали птицы и, делая круги в воздухе, радостными напевами встречали восход солнца. По дороге стали попадаться встречные: на телегах, пешеходы с узлами и корзинками – все они спешили в город.

Миновав третью елань, я оказался на распутье: три дороги расходились веером в разные стороны, – какая же кривинская? Как потом я узнал, все три дороги вели в Кривую: одна, правая, для пешеходов и верховых, средняя – для автомашин и левая – объездная. По правой дороге в Кривую 15 километров, по средней – 25 и по объездной – 40. Я пошел прямо лесным массивом и шел не менее семи километров. В лесу было прохладно, хотя солнце поднялось высоко и начинался знойный день. Но вот кончился лес, и тропа вдруг как-то сразу потерялась, словно ушла под землю. «Вот еще оказия!» – подумал я, озираясь вокруг. Прямо передо мной упиралась в небо высокая лысая гора. Палящее солнце засушливого лета так опалило эту гору, что она была не зеленой, а седой, точно постарела. Взбираться на гору мне совсем не хотелось, но другого пути, видимо, не было. Вдали, на склоне горы, ходил какой-то человек, он и указал мне дорогу через гору к протоке Енисея.

С вершины лысой горы моим глазам открылся красивейший вид. Признаюсь, такого живописного уголка я не встречал нигде на Енисее: с высоты горы я увидел огромную дугообразную излучину реки со множеством зеленых островов, опоясанных протоками. Далеко вдали синели горы противоположного берега широкой, как море, реки.

Тропа вела по склонам. Пробираясь в зарослях кустарника, я частенько применял пластунский способ передвижения на опасных кручах, при этом камни, тронутые мною, катились вниз и бухались в глубину зеленоводого Енисея (у островов вода Енисея казалась именно зеленой).

В восьмом часу утра я вошел в поселок и осмотрелся. Дома в Кривой срублены из цельного леса – высокие, крестовые, с большими окнами. Каждый дом обнесен заплотами из толстых плах. Меня это удивило. Жителям деревни, несомненно, приходилось доставлять дрова сплавом по Енисею, может быть, за десятки километров, а они за все эти годы войны не тронули ни заплотов, ни надворных построек. В других деревнях, как я наблюдал, ни у одного дома не осталось заплотов, – все переведено на дрова. А ведь и в Кривой во время войны все работы выполняли почти одни женщины да старики. В чем же тут дело? В характере жителей? Это было мне непонятно.

– Далеко ли правление колхоза? – спросил я у девочки в белом платьице и с русыми косичками.

– А вам который колхоз? Тут два: «Тринадцать лет Октября» и «Пятнадцать лет РККА».

– Да хотя бы «Тринадцать лет Октября»!

– А вот она тут, контора, – девочка указала мне на высокий дом с голубыми ставнями, где помещалось правление колхоза. – А вон и председатель.

Близ ворот ограды колхозной конторы копытил землю вороной жеребец, запряженный в легкий тарантас. У тарантаса стоял человек в офицерском мундире с гвардейским значком и двумя полосками орденских ленточек. Он встретил меня пытливым взглядом серых глаз, спросил:

– Вы ко мне?

– Да не то чтобы к вам… Мне нужен председатель колхоза.

– Я и буду.

– Вы? А мне показалось – вы человек военный.

– Так оно и есть, – подтвердил председатель. – Две недели тому назад я прибыл из Калининграда. Может, знаете, наш город теперь есть такой в бывшей Восточной Пруссии?

– Как же. Вы офицер?

– Был гвардии капитан, демобилизован в запас…

Гвардии капитан, председатель колхоза, Прокопий Сергеевич Малышев был человек среднего роста, плотный, загорелый и весьма степенный. Говорил он четко, по-военному. Тут же при мне он отдал хозяйственные распоряжения бригадиру третьей полеводческой бригады и кладовщице, которую назвал Аннушкой.

– Ты, Аннушка, собери подводу на базар с огурцами. Мы уже имеем пятьдесят тысяч рублей доходу от парников, а должны иметь сто тысяч. Трудодень будет денежным… Ты это знаешь?

– Знаю, Прокопий Сергеич, сделаю, – ответила Аннушка, будто она не только отправит подводу с парниковыми огурцами, но и сделает все возможное, чтобы получить сто тысяч рублей доходу от парников.

Аннушка была в темно-коричневой кофте и в серой юбке. В ее плотном здоровом теле, в каждом ее движении, в мускулистых руках и даже в красивой посадке головы на крепкой загорелой шее чувствовалась большая сила. Лицо и руки у Аннушки были бронзовыми от загара.

– Я думаю, – сказала Аннушка, – отправить с огурцами редиску второй подсады, викторию первого сбора… Отправлю всю. Разным уполномоченным ничего не буду оставлять, купят и на базаре. – Аннушка метнула в мою сторону лукавый взгляд. Она не знала, что я не уполномоченный, а просто посетитель. – Да отправлю луку. На викторию да на лук в городе большой спрос, Прокопий Сергеевич. Мы выручим хорошо.

– Делай, Аннушка, делай, – подтвердил Прокопий Сергеевич. – Нам нужны деньги. Деньги и деньги!.. Хозяйство надо поднимать, хозяйство подзапустилось.

Аннушка ушла. Я проводил ее взглядом и подумал о том, что кривинцы крепко сидят на земле. Это для меня было приятно и радостно потому, что в некоторых колхозах мне приходилось наблюдать другую картину: бесхозяйственность и отсутствие всякого расчета.

– Я вас не буду задерживать, Прокопий Сергеевич, – сказал я председателю. – Тем более, я не уполномоченный. Но меня интересуют некоторые явления в вашем колхозе. Почему, например, у вас в деревне заплоты целы? Ведь у вас дрова далеко. Да и это самое… Вон там даже новые постройки – ограда, поднавесы, а это, должно быть, конюшня и кузница? – Я указал на правую сторону улицы. – Вот я встретил в поле трех инвалидов, они что – тоже работают?

В этот момент из-за конюшни вышел на главную улицу человек, покачивающийся, словно он находился не на земле, а на море, и его слегка встряхивал шторм. Он был пьян и пел, но таким диким голосом, словно вместе с заунывно-стонущим напевом выворачивал из себя душу. Голос его то шел на высоких, резких нотах, то вдруг стремительно падал до хриплого баса и через две-три секунды снова срывался на дребезжащий фальцет. Становилось смешно.

Он пел. А следом за ним бежали бойкие ребятишки и наперебой писклявыми голосами передразнивали:

Председатель забыл ответить на мой вопрос. Он забросил вожжи на круп поблескивающего сытого вороного жеребца и, сказав ему: «Стой здесь!» – направился, сердитый, с хлыстом в руке, навстречу «Милке». Я подумал, что грозный Прокопий Сергеевич намеревается вздуть нарушителя трудового порядка деревни, и пошел следом за председателем… Известное дело: мы люди записывающие. А уж такой момент разве утерпишь, чтобы не записать?

Увидев приближающегося к нему сердитого гвардии капитана, «Милка» вдруг оборвал свой дикий напев и оглянулся – точно выбирал место, куда удрать. Ближе всего к нему были новые тесовые ворота, у которых не была заложена подворотня. К этим воротам он и направился. Но в тот момент, когда пьяный «Милка» наклонился туловищем вперед, точно намереваясь щукой нырнуть в подворотню, широкая загорелая рука гвардии капитана легла ему на плечо.

– Здравствуй, Карп Федорович!

– Здравствуйте, Прро-оккопий Сергеич.

Наступило молчание. Я удивился спокойствию Прокопия Сергеевича. Ведь всего минуту тому назад его лицо пылало таким гневом и так горели его глаза, что я всерьез опасался за судьбу пьяницы. Сейчас слегка побледневшее лицо председателя было совершенно спокойно, только его серые глаза смотрели пронизывающе-строго. Карп Федорович под этим взглядом все больше съеживался и временами вздрагивал.

Молчание продолжалось долго. Прокопий Сергеевич взглядом приказал ребятишкам удалиться и молча осматривал Карпа Федоровича с головы до ног. Был Карп Федорович крепкого телосложения и совсем не инвалид, но являл собою зрелище довольно жалкое: волосы у него были всклокочены и в грязи, лицо заросло сизоватой бородой, как щетиной. Военная гимнастерка и порванные сзади брюки, вероятно, цвета хаки, тоже были настолько грязны, что потеряли свой цвет.

– Та-ак, значит, продолжаете, Карп Федорович? – Карп Федорович, потупя глаза в землю, угрюмо молчал. – Та-ак… Это в тот момент, когда колхозники надрываются на сенокосе, а хлеба подпирают нас с уборкой? Это в тот момент, когда бабы из верховья плавят плоты, чтобы Карпу Федоровичу было тепло зимой? Это в тот момент, когда проклятая засуха выжгла наши травы, срезала нам урожай? Карп Федорович пьянствует… Вон подростки везут на быках телеграфные столбы. Это Карп Федорович зимой будет слушать у себя дома радио, и плясать, и песни петь!

Я взглянул на улицу. В самом деле: десять пар быков в сопровождении трех молодых женщин и подростков тащили по главной улице длинные стволы деревьев.

– А вы пьете?.. Оно ведь и понятно, Карп Федорович, работать труднее, чем пьянствовать! Пьяному что: все хорошо! И все гладко!..

– Втянулся в проклятую. – Карп Федорович еле выдавил из себя эти слова и судорожно сглотнул, отчего лицо у него сморщилось еще больше.

– Врешь, Карп Федорович, врешь! Ты ведь не легче пробки, чтобы тебя пробка потянула за собой. Ты думаешь, Прокопий Сергеевич не любил выпить? Да с моим удовольствием!.. Мне было бы спокойнее храпеть где-нибудь под забором (и пусть даже собаки изорвали бы все штаны!), чем мотаться от полосы к полосе и собирать каждый колосок, который не сожгла засуха. Да вот еду в подтаежные колхозы искать сенокосов. А для чего это мне? Не лучше ли мне взять пол-литра да под ракитами с Карпом Федоровичем посидеть? Но тогда что будет? Ты вот тоже два месяца как пришел с фронта и два месяца пропиваешь фронтовой заработок…

– Прокопий Сергеич…

– Ну?

– Простите… Я… мы… вы… я и сам… – А дальше Карп Федорович всхлипнул и, пошатнувшись, оперся рукой на столб у ворот. Он готов был разрыдаться.

Гвардии капитан взглянул на меня и так же спокойно, но уверенно, как говорил и с Карпом Федоровичем, сказал:

– Вы спросили у меня, товарищ, почему наши жены без нас не перевели на дрова заплоты? Да потому, что мы – кривинцы. я здесь председателем с тридцать девятого года бессменно. То есть в июне сорок первого года я был мобилизован и ушел на фронт. Но мы все, фронтовики, кое-что пописывали домой… А заплоты зачем же жечь? Дом без ограды да без заплота, как обгорелый пень! И жильем не пахнет в таком доме. А с фронта нас вернулось больше сотни человек. На отходничество ушло одиннадцать человек, – все шоферы. Мы их отпустили правлением. Карпа Федоровича я считаю работающим в колхозе. Но вот видите, что получается? Он еще не проснулся!..

– Это я-то, Прокопий Сергеич? – вдруг воспрянул Карп Федорович. – Я не проснулся? А это мы посмотрим, Прокопий Сергеич, как я не проснулся! – И Карп Федорович, четверть часа до этого распевавший «Милку», вдруг твердо и уверенно пошел в направлении колхозный кузницы.

Гвардии капитан, наблюдая за движением Карпа Федоровича, который старался идти ровно и не шататься, сказал:

– Сегодня-то он работать не будет. Проспится в кузнице. А вот завтра он – работник. Он у нас колхозный механик. Вы уж извините, я уезжаю. Видите, Вороной копытит?

Действительно, Вороной открыто выражал свое нетерпение. До этого момента он стоял спокойно, как вкопанный, изредка перепрядая ушами, точно прислушивался к тому, что говорил его хозяин Карпу Федоровичу. Но не успел Карп Федорович скрыться в черном зеве кузницы, как Вороной начал бить копытом землю и подавать свой голос, будто звал хозяина в деловую поездку.

Козырнув мне по военной привычке, Прокопий Сергеевич вскочил в тарантас и взял в руки вожжи. Вороной с места тронул крупной рысью.

Через час, напившись холодного молока у одной гостеприимной колхозницы, я пошел на реку искупаться. Карпа Федоровича нигде не было слышно. Лишь загорелые, краснощекие ребятишки напоминали о недавнем инциденте. Приплясывая голыми пятками в горячей и мягкой, как пух, дорожной пыли, они задорно напевали с разными вариациями: