1

В самом начале зимы, еще до снегу, по Дербине прошел слух, что охотники-медвежатники артели «Красный зверолов», братья Черновы, Митюха и младший – Антон, приволокли из тайги живого черного медведя. А, как известно, черный медведь-муравьятник, с белой шерсткой-ленточкой вокруг шеи, самый свирепый и самый страшный для охотников. Случается, он бродит всю зиму по тайге и не ложится в спячку. В такое время не попадайся ему в лапы – обдерет, не успеешь и глазом моргнуть.

Как-то раз вечером в ограду Антона Чернова зашел рослый, плечистый парень в короткой брезентовой тужурке. За плечами у него было одноствольное многозарядное ружье, винчестер. Из кожаной охотничьей сумки виднелся черно-серебристый хвост лисицы. Антон Чернов, чернобородый косматый мужик в ситцевой рубахе и в добротных яловых бахилах, встретил парня недружелюбно.

– Ну, што надо? – спросил он грубоватым хриплым голосом.

– Да вот… – парень неловко замялся, – говорят, вы из тайги привели живого муравьятника? Зашел посмотреть. Тятя мой до войны, случалось, охотился с вами. Бывало, и он один на один на медведя хаживал. Я Прутова, Петра Александровича, сын. Михаилом звать. Из Поселенческого Огура.

– А-а, ну-ну, – буркнул младший Чернов, все так же угрюмо из-под бровей взглядывая на парня. – Петюху Прутова знавывал. А ты, знать, лисицу добыл? – спросил Чернов, косясь на торчавший из сумки пушистый хвост лисицы.

– Добыл, – ответил с достоинством молодой охотник. – Девять дней она меня манежила. Измотался, покуда накрыл. На Сомском перегоне, за Волчьими овражками у меня капканы стоят. Да охота-то неподходящая. Ваши дербинцы балуются. Три капкана изуродовали, а из двух добычу вытащили. В одном вроде колонок побывал. В другом – заяц. Ну, ежели кого накрою, – худо будет. А лиса добрая. Черно-серебристая, по хребту седина. Впервые удалось такую добыть.

Антон промычал что-то невнятное себе под нос и, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, молча провел Мишу Прутова к бревенчатой амбарушке, в которой сидел на цепи черный медведь.

– Ты близко-то не подходи, Михайло, – посоветовал Антон. – Видишь, как у него глазищи горят! Злющий за десятерых. Измучились мы с ним – еле совладали, а все-таки приволокли. Таперича у нас с братухой фронтовой обычай: ежели глаз увидит – то и зуб возьмет. Это будет мой последний, сороковой. До войны я добыл тридцать три да вот этот седьмой, послевоенный. Таперича моя охотничья статья по медвежьей линии закрыта. Буду охотиться за горностаями, зайцами, лисами, а в тайгу, к берлогам, дорога мне заказана. Вот оно што, паря.

– Это почему же заказана? – удивился Миша.

– Как так – почему же?

– Да ведь вы же охотники-медвежатники? В районе других таких нет, как вы…

– Ну и што? Знамо дело, охотники. А ты знаешь охотничью примету, сорок убил – сорок первого бойся. Непременно задавит.

– Про это знаю. Да ведь это старинка, побасенки. Не верю я в эти приметы, – возразил Миша, поглядывая в приоткрытую дверь амбарушки на муравьятника. – А я вот нарочно завернул к вам. Хотел было попроситься в напарники на медвежью охоту.

– Эко! Ишь ты, – удивился Антон. – А духу хватит? Медвежья охота, паря, тяжела, и ох какой твердый характер требуется. Ежели малость усомнился в своей силе, – тут тебе и конец. Да и других подведешь… Говори с Митюхой. Он себе напарника ищет. Да ты-то какой напарник, господи? – Антон критическим оком осмотрел Мишу с головы до ног. – Да тебе сколько годов-то? – спросил он.

– Шестнадцать будет весною.

– Только-то?

– А што, мало?

– Ну, парень, иди! Я с тобой разговоров не имею. Эдакая сопля и вдруг – на тебе, в губернаторы… Медвежатник! Да у тебя, паря, от одного медвежьего рева душа в землю уйдет. Внутренностью захвораешь. И, чего доброго, руки-ноги от страха отымутся у берлоги. Вот оно што. Иди, парень, иди.

Так всегда случается с Антоном. Сначала он примет хорошо и даже поговорит малость, но вдруг ударит ему что-то в голову, – он прекратит разговор, осмотрит с головы до ног того, с кем имеет дело, а уже после такого осмотра либо выгонит со двора, либо пригласит в избу и усадит за стол чай пить… Мишу выгнал.

Старший Чернов жил в другом конце улицы в более просторной избе, но такой же неказистой и черной, как и у младшего брата. Митюха был человеком еще более неразговорчивым и угрюмым. Взглянув на Мишу из-под черных нависших бровей, он слушал долго, но не отвечал.

«Да что же это за охотники? – подумал Миша. – Один ни с того ни с сего взял да и выгнал. А этот и вовсе молчит, вроде языка не имеет. А какой косматый… Вроде, после фронта ни разу не причесывался. Да и, верно, пьян этот Митюха?»

– Значит, вы меня не принимаете, дядя Митрий? – спросил Миша, намереваясь уходить из избы. – А я думал, примете. Хотел бы я побывать на медвежьей охоте.

– Кто будешь? – вдруг вместо ответа спросил старший Чернов.

– Я-то?

– Ты-то.

– Огурский.

– Кто будешь?

– Я же говорю: из Поселенческого Огура.

– Чей будешь? – На этот раз Митюха осерчал, что было заметно по тому, что он широко открыл глаза и слегка выпрямился на лавке.

– Я Прутова, Петра Александровича, сын.

– А-а, знаю. До войны он вроде охотился с нами. Ловкий мужик. Жив он али нет?

– Убили. Под Курском. Еще в сорок втором году из части два его ордена прислали.

– Ну, это другое дело. С этого бы и начинал, – упрекнул Митюха. – Тогда готовься. В марте выйдем. А знаешь, что надо готовить?

– Знаю.

– Какое имеешь ружье?

– Американский винчестер.

– Дрянь! – коротко бросил Чернов. – Это восьмизарядный? Дрянь! Масло застывает в таком ружье. Возьмешь на охоту мою винтовку. Вот эту. – И Митюха указал кивком головы на закоптелую стену, где висел его кавалерийский карабин.

2

Весною, в марте, когда зори румянили небо и в тайге образовался устойчивый наст, братья Черновы (Антон переборол свои предчувствия) и Миша Прутов уходили на лыжах в глубь северо-восточной енисейской тайги. Переваливали горы, рассохи, увалы, шли реками и только на пятые сутки в верховьях реки Кижарт остановились в своем зимовье. За дорогу Миша быстро привык к братьям Черновым. С Антоном никогда не надо было начинать разговора первым. Заговорит, – тогда слушай и не перебивай. С Митюхой разговаривать было легче. Ему можно было говорить с утра и до вечера, он будет слушать, но сам при этом не проронит ни слова. Так и делал Миша вечерами в зимовье. Садился на нары и начинал какой-нибудь рассказ из прочитанных книг. Митюха слушал и либо сопел, либо кряхтел в ответ, но никогда не засыпал, не предупредив: «Ну, хватит…»

Был день, – Миша запомнил его на всю жизнь. С вечера накануне братья Черновы поругались. У подножья одной невысокой горы Митюха отметил большую берлогу. Антон сходил к берлоге после брата, осмотрел ее со всех сторон, а вечером заявил:

– К этой берлоге я не пойду.

– Это почему?

– Не пойду – и все тут. В ней самка-старица и молодой самец. Да и с медвежатками… Ты осмотрел куржак с надветренной стороны и туда – к логу?

– Ну?

– То и дело. В берлоге семья, не пойду!

Митюха после заявления брата так рассердился, что впервые за все время таежных дней высказал подряд более сорока слов. Он бы нашел напарника не из трусливых и время не тратил бы попусту в тайге. А если отступиться от этой берлоги, какой смысл идти ко второй, где окажется, может быть, две семьи? И главное, Антон теряет смелый охотничий дух!.. Миша сидел на корточках у маленькой железной печки и, подкладывая сучья в огонь, слушал сердитый разговор братьев. «Эдак мы набьем медведей, – думал он. – Да чего же бояться? У нас три винтовки!»

Антон после ссоры с братом всю ночь не спал. Ворочался с боку на бок и все раздумывал, в каких местах надобно крепче упаковывать берлогу и где будет более выгодно оставить выход растравленным медведям. Митюха спал как убитый. Миша долго не мог заснуть. Думал то об охоте, то об отце, погибшем на фронте.

За стенами избушки шумел хвойный лес. В крошечное окно заглядывала круглоликая луна. «Какая же она насмешливая», – подумал Миша и сам невольно усмехнулся, а вернувшись к думам об отце, громко и тяжело вздохнул.

– Ты что это? – спросил все еще не спавший Антон.

Миша не ответил. – «Спросонья, должно. Вот и парня напужал своими разговорами», – с укором себе подумал Антон, нисколько не сомневаясь, что Миша бредит медведем.

3

С утра падал снег – пушистый, весенний, но не обильный, снежинка за снежинкой он медленно опускался на землю. Антон только под утро заснул, потому и встал с нар сердитый и мрачный.

– Худой в тебе ноне дух, – ответил Митюха.

– Уж какой есть, – проговорил нехотя младший брат.

Наскоро позавтракав, все трое отправились к берлоге. Собаки шли между деревьями впереди и, точно зная, где удобнее проходить на лыжах, бежали именно там, где проходили потом охотники.

Берлога была под огромной выскорью, образовавшейся на месте вывороченного бурей кедра. Братья Черновы долго раздумывали молча. На север от берлоги виднелась заросшая темным лесом гора, на юге расстилалась большая пойма реки Кижарта, на запад уходила рассоха от горы, а на восток – лес в белом уборе зимы.

– Приступаем? – спросил Антон.

– Приступаем.

– Выход оставим в гору?

– В гору, – согласился Митюха. – Только ты не робей! Всякая примета – дура! А ты, Михайло, стань вот под этот корень и ширяй шестом в берлогу.

Но Мише не пришлось долго ширять. Кто-то там, под землею, вдруг схватил шест, и он с треском пополз под землю, в берлогу: Мише стало страшно. Впервые ему довелось встретиться с таким зверем, который способен драться с человеком палками и шестами.

«Вот еще!.. А вдруг эта самая старица выскочит на меня с моей стороны?» Это «вдруг» пугает человека своею неожиданностью. И Миша хотел предусмотреть всякую неожиданность. Поставив карабин на боевой взвод, он осмотрелся кругом.

Собаки, разгребая лапами снег, рвали седоватый утренний воздух тайги надрывным лаем. Две из них, пестрые, поджарые, маленькие, с короткими ушами, лаяли часто и без умолку, пронзительно взвизгивая. А Черня, здоровый вислоухий кобель на белых лапах, тявкал басом и лениво, точно он знал, что расходовать силы пока нет надобности. Митюха с винтовкой наизготовку стоял со стороны горы, где был оставлен выход: с двух сторон охотники завалили берлогу валежником. Антон был на противоположной стороне от Миши и злил шестом обитателей подземелья, где раздавалось тяжелое рявканье медведицы и злое ворчание самца. Лыжи и охотничьи сумки были оставлены в стороне от берлоги, под лиственницей. Митюха, в черном полушубке, перепоясанном ремнем, в шапке-малахае, с большим ножом в ножнах на ремне, имел более спокойный вид, чем Антон, который заметно волновался. Антон то с остервенением тыкал шестом в берлогу, то оглядывался на собак, которые были с его стороны, то смотрел на спокойного Митюху, точно читал его указания по выражению лица.

– Вдарь крепче! – скомандовал Митюха.

Антон ударил с размаху. Под землею раздался такой страшный рев, что Миша выронил палку и схватился сначала за винтовку, а потом за нож. Эти его движения не остались незамеченными охотничьим глазом Митюхи.

– Михаиле, дух держи!..

И только раздались эти слова, как земля под ногами у Миши вздрогнула, и он расширенными от страха глазами уставился на узкую щель в подземелье, запорошенную куржаками от медвежьего дыхания, и не заметил, как вынырнул самец со стороны Антона. Охотник отскочил в сторону, и в этот же миг раздался меткий выстрел старшего Чернова. Бурый обитатель подземелья ткнулся головой в снег, покрытый коркой наста, но не был убит. Через мгновение он поднял голову, раздвинул пасть и, пятная снег дымящейся струйкой крови, подался грудью вперед – и вдруг прыгнул!.. Антон сделал крупный шаг в сторону, три раза на ходу передернул затвор винтовки и ни разу не выстрелил… «Что такое? Почему он не стреляет?» – только и успел подумать Миша, как новая обстановка потребовала его действий. Антон второпях сделал неосторожный тяжелый шаг, провалился в снег по самую грудь, бросил винтовку и выхватил нож. Свирепый самец был почти рядом с ним. Зверь был настолько разъярен, что даже не оборачивался на собак, которые, извиваясь вокруг него, рвали его зад. Тут-то ленивый Черня и показал себя: он прыгнул на спину медведя и вцепился ему в шею. Миша выстрелил, медведь присел на лапы и сровнялся со снегом.

Все это произошло так быстро, что ни Миша, ни Антон не приняли участия в главном; медведица выждала момент, когда собаки и люди были заняты самцом, и вынырнула не там, где ее ожидали, то есть у горы, а пошла тем же следом, что и самец. И если бы была она одна! Одновременно с самкой-старицей в этот же миг, – вернее, на несколько секунд раньше, – из берлоги со стороны Чернова-старшего показалась молоденькая самка, годовалый детеныш медведицы. Это-то и ввело в заблуждение бывалого охотника… Молоденькая самка, предусмотрительно отворачивая голову под корни выскори, вышла не головою, а как-то бочком. Митюха не стрелял, ожидая, что будет дальше. «Экая хитрая бестия! – думал он. – Да это же молодая, а не старица? Вот те и на! А рявкала, ровно старица. Или это самец так ухал?» И в тот момент, когда Митюха выстрелил в молоденькую рявкнувшую самку, старица одним прыжком перелетела через колодину и оказалась рядом с ним. Все это произошло с такой быстротой, что старый охотник не успел заслать в ствол патрон… «Экая тварь!.. Экая хитрющая тварь!..» – несколько оторопев, пробормотал Митюха, понимая, что ему предстоит схватиться с хозяйкой берлоги врукопашную.

Но огромная темно-бурая медведица не поднялась на задние лапы, как того ожидал Митюха, она осталась на четырех и, не рявкая, как обыкновенно, а молча, пожирая охотника злым взглядом красноватых глаз, двинулась на него с поспешностью, какой нельзя было ожидать от нее. Корка наста под ее тяжестью осела, и Митюха, проваливаясь в глубокий снег, ухватился рукой за торчащий из-под снега корень дерева, под корневищем которого была выскорь. И только успел он выбраться из ямы, как в этот же момент растравленная самка схватила пастью, как клещами, ступню его ноги, обутой в унт.

– Братуха!.. Братуха!.. – раздался надрывный вопль старшего Чернова.

Миша вздрогнул и кинулся широкими, по-мужичьи, прыжками в сторону Митюхи. А с Антоном произошло необыкновенное и трудно объяснимое. Такое, что потом, много времени спустя, припоминая этот момент, Антон спрашивал себя: «Да как же это могло быть? Будто меня кто-то околдовал тогда!..»

А случилось вот что: Антон слышал зов старшего брата, но, вместо того чтобы кинуться на помощь, стоял подле убитого самца в состоянии крайнего замешательства и раздумывал: «Да как же это я забыл зарядить винтовку?..» Думая о том, почему в магазинной коробке его винтовки не оказалось ни одного патрона, Антон осматривал поле недавней битвы, где он подвергался смертельной опасности. Самец прополз саженей тридцать от берлоги, кровавый след и смятый вдавленный снег узкой полосой показывали его путь. У издохшего медведя – клочья выдранной шкуры с заду, объеденные Черней уши. А убит он был выстрелом Миши. «Да как же это я забыл зарядить винтовку?» – спросил еще раз сам себя Антон, безучастный к окружающему, и вдруг вздрогнул от надрывного лая собак и двух выстрелов, раздавшихся один за другим где-то за его спиною.

Чернову-старшему было в этот вечер после охоты плохо. Самка-старица так изуродовала его левую ногу от ступни и до паха, что страшно было смотреть. Лежа на нарах, он не стонал, как стонут тяжелобольные, а разговаривал, точно ему от разговоров было легче. Он разговаривал с Мишей. Рассказывал юному охотнику бывальщину из охотничьей жизни… Он доволен, что взял с собой Мишу в тайгу. Это он, Миша, двумя выстрелами в голову пристрелил страшную тяжелую медведицу, когда она навалилась на него.

– Ты, Михайло, охотник. Ты и есть самый что ни на есть охотник, – говорил Митюха. – Ежели когда почувствуешь в себе дух слабый, не бывай в тайге… Тайга – она любит веселых, смелых. Да и проворных! Оплошаешь, оробеешь под горячий момент, – тут тебе и крышка. И на фронте бывало так же, как на охоте. Сноровкой да проворностью человек брал. Я и в разведки хаживал. На чешской и на польской земле в окопах лежал, а вот жив остался. И раненья не довелось испытать. Пронесло мимо. А вот тут, видишь, как получилось? Оплошал. Знать, не обо всем подумал. Малость поторопился. Если бы не ты, тут бы и остался в тайге, на шестьдесят четвертом медведе. Отец-то твой ловкий был охотник. Помню, хорошо помню. Он мало говорил, но зато поворачивался круто. Вот оно как. И ты круто сумел повернуться у берлоги. За то тебе мое спасибо. Напарника спасти во время беды большое добро, паря. Большое!..

Митюха говорил, преодолевая мозжащую боль в ноге, а Антон, мрачный и подавленный, молча сидел у печки. Правда, старший брат ни одним словом не упрекнул Антона, будто ничего и не случилось, но Антон понимал и без слов, что значит, когда старший брат ни разу даже не взглянул ему в лицо после того, как они с Мишей принесли его на руках в зимовье. Теперь уже Антон не оправдывался перед своей совестью сороковым медведем. Если пострадал не он, а Митюха, какое же это отношение имеет к сороковому Антонову медведю? А счет старшего брата давно перевалил за шестьдесят. «Подвел я Митрия!.. Да что же это со мной приключилось? Ровно кто подменил меня на этот раз! А Михайло молодец! Не будь его, пожалуй, и мне несдобровать бы».

Так решил Антон и почувствовал, что ни зависти, ни враждебности к молодому охотнику у него нет.

После выхода из тайги Дмитрий Чернов долго болел. Железный организм на этот раз победил смерть, но охотник на всю жизнь остался хромым.