1

В октябре 1945 года над Хакасской степью проносился небывалой силы ураган. Я в этот день на овцеводческой ферме «Георгиева Коса» наблюдал за обмолотом хлебов. Ферма была расположена на высоте 1800 метров над уровнем моря.

Овцеводы «Георгиевой Косы» еще утром обратили внимание на странное явление: птицы улетали с фермы. С шумом и свистом мчались в низменности к Енисею воробьи, вороны, сороки, зяблики, и даже орлы-стервятники, ютившиеся в каменных ущельях близ «Георгиевой Косы», улетали куда-то на восток.

А между тем с утра и до полудня была такая необыкновенная тишина, что, выпусти из рук пушинку, она на вершок не уклонится от линии вертикального падения. Небо было ясное, чистое, по-осеннему высокое и прозрачно-голубое. В полуденную пору по-весеннему пригревало солнце.

И вдруг, под вечер, над фермою повисло огромное клубящееся черное облако с белесыми обводами вокруг. Солнце скрылось. Дохнуло холодом и сыростью. Овцеводы заволновались.

– Эка беда, буран, видать, разыграется? Как бы снежок с морозцем не ударил!

Меня с управляющим фермой, Ермолаевым, ураган настиг на пути к поселку. Он дунул нам в спину. Дунул с такой страшной силой, что я чуть-чуть не вылетел из седла. А тут и началось!

Наши лошади еле успевали переставлять ноги. Их гнал ураган. Корноухая красавка, монгольская горная кобылица, всхрапывая, спотыкаясь, мчала меня галопом. Вслед за нами в воздухе неслась солома, обломанные ветви деревьев, палки, увядшие осенние листья берез и мелкого высокогорного кустарника. С грохотом и звоном у самых ног моей лошади прогромыхала пустая железная бочка. Вероятно, где-то поблизости размещался стан тракторной бригады.

Но все это было только начало урагана.

Не прошло и четверти часа, как небо совершенно потемнело. Тучи низко нависли над землей. Повалил мокрый снег. Вернее, он мчался вместе с ураганом. Он лип, как пластырь, на стены изб, на стекла окон, облепил деревья. Все кругом вихрилось, свистело, завывало, стонало. Казалось, вот-вот поглотит тебя этот мятущийся вихрь, схватит, окрутит и умчит куда-нибудь к дьяволу на кулички. С двух кошар снесло крыши. Двадцатипятитонный пустой бак нефтехранилища подняло в воздух, подбросило и укатило куда-то во мглу.

«Георгиева Коса» гудела.

Мы с Ермолаевым выбрались из дикой пляски бурана и уже в тепле, за семейным ужином, с наслаждением, перебивая друг друга, рассказывали о бурях, тайфунах и ураганах.

Павел Семеныч Ермолаев, молодой еще, лет тридцати пяти, белобрысый, с зеленоватыми задорными глазами, офицер – участник Отечественной войны, похаживая по комнате, с удовольствием рассказывал, как однажды на фронте в такую же вот бурю он шел в разведку с группой бойцов и блестяще выполнил оперативное задание.

Вдруг кто-то настойчиво трижды постучал в окно. Что-то случилось, – решили мы. Иначе кому бы это понадобилось в такой свистящей мгле пробираться к управляющему?

В переднюю вошла жена старшего чабана фермы, Марьяна Горина. Она была в снегу с ног до головы и смахивала на снежную бабу, что лепят мальчишки.

– Павел Семенович, – плаксиво заговорила Марьяна сразу же, как только переступила порог, – дочурка-то моя, Саша, пропадает невесть где! А вить буран. Свету белого не видно. Ветрище с ног валит.

– А где она, Саша-то ваша?

– С отарами. Невесть где. О-ох, беда! – И Марьяна разрыдалась на весь дом, приговаривая: – Сашенька, Сашенька, голубка моя… Что же делать-то, господи? Павел Семеныч, спасите дочку! В степи вить она осталась, с отарами.

– Как это в степи? – сразу взволновался управляющий. – Разве отары не в пригонах? – Даже голос у Ермолаева переменился, стал грубее и хриповатее.

– То-то и дело, что не в пригонах, – ответила всхлипывающая Марьяна. – Три отары: Опришникова Максима, Сулина Ивана, нагульные, и наши отборные мериносы, все у ней, у Саши!

Три отары! Овцы-мериносы. Знатная, первоклассная порода. Ермолаев даже побелел от такого сообщения. И было отчего: три отары овец составляли три четверти всего поголовья «Георгиевой Косы». Положение было катастрофическое. Овцы, как и козы, против ветра не идут. А «Георгиева Коса» – на огромной возвышенности, окружена пропастями, обрывами, весьма опасными для овец.

– Они пошли за ветром, – продолжала Марьяна. – Все чабаны и арбичи уехали с бригадиром Волковым остатнее сено прибирать. Да вы сами велели, Павел Семенович. У отар на пастбище остались арбич Мишка Косоногов – эдакий слюнявый, господи, вылитый отец, – да Матрена Опришникова, да я, да Саша. В обед я ушла домой. У меня ведь их шестеро – один одного меньше. Саша – старшенькая. А когда повисла туча, я кинулась к стойбищу. В дороге меня хватил буран. Я чуть дошла до стойбища. Матрену Опришникову застала в копне сена, а Мишка Косоногов убежал еще засветло домой. Я и туды, и сюды – нет отары, и нет Саши. Как ветром сдуло! А тут эвон какая буря свищет. Эвон какой снег!.. Да что же мне делать-то, господи? Сашенька, Сашенька… – И слезы у Марьяны снова полились в три ручья.

Разбираться в том, кто виноват, что три отары оказались на попечении малолетней Саши, не было времени. Ермолаев по-военному решительный человек. В один миг он был уже в шинели, с ружьем и в папахе, по-зимнему. Я как агроном совхоза не отстал от управляющего. Менее чем через полчаса мы трое – управляющий, старший конюх и я – выехали в трех направлениях в дымящуюся снежным бураном степь.

Подо мною был Гнедик – здоровый широкогрудый мерин. Я выбрал себе путь наиболее тяжелый – в юго-восточном направлении, навстречу ветру. И хватил же я горя в этом юго-восточном!.. Ни зги вокруг. Мокрым снегом забивало глаза, уши, ноздри, рот – ни дышать и ни видеть. На лбу образовалась ледяная корка. Я то и дело снимал этот ледяной панцирь. Откуда мело такую пропасть снега? От неба ли к земле или от земли к небу? Все крутилось, взвихривалось и выло на разные лады.

Ехал я долго. Но куда? Я даже не был уверен в том, что продолжаю свой путь в юго-восточном направлении. Что можно увидеть и как определиться, если непроглядная воющая мгла скрыла даже уши моего мерина? Только одна надежда, что я могу случайно натолкнуться на отару, руководила мною. А о том, чтобы что-то рассмотреть или услышать голос Саши, я и не мечтал. На сопках «Георгиевой Косы» хозяином был в эту ночь буран.

2

Сколько я ехал, не знаю, вдруг чувствую, падаю. Куда? Бог весть! Вылетел я из седла, грохнулся оземь и стремительно покатился куда-то вниз. Где мой Гнедик остался – я и понятия не имел.

Оказался я в каком-то огромном логу. С первых шагов в одну сторону натолкнулся на отвесную крутизну. И в другую сторону то же самое. Я пошел вдоль по логу. Спотыкался, падал, налетал на камни и на невидимые во мгле деревья. А буря, страшная буря, выла где-то вверху и кидала в лог охапки снега.

Шел, шел – нет Гнедика. Бесследно исчезла лошадь. Я повернул в другую сторону, вниз по логу. Шел еще с полчаса, но Гнедика так и не нашел. Для меня как гостя на ферме потерять лошадь было весьма неприятно. И я злился, ругал себя, а поделать ничего не мог.

В лог намело такие огромные сугробы мокрого снега, что я пробивался вперед грудью, утопая в снегу выше пояса. Так шел я до тех пор, пока не упал от усталости. А ночевать в снегу опасно. Под утро ударит мороз, и тут тебе конец – окоченеешь. С трудом я выбрался в степь, разыскал стог сена, окопался и уснул сразу же мертвым сном.

Утро настало, как и минувшая ночь, буранное.

К обеду я вышел на ферму. Мой широкогрудый Гнедик спокойно поедал овес в конюшне.

– Ну как, живы? – спросил меня скуластый, в легкой тужурке, конюх. – Только Ермолаев приехал на лошади, а я и вы вот – пешие. И у меня такая же оказия. Ехал, все ничего, и вдруг, на тебе, – свалился куда-то к лешему. Малость плечо пришиб. И какая же дурная природа у нас в Сибири! Вчера такой славный день был и вдруг – завыло, загудело. Эвон как метет этот окаянный снег. А Саши нет, и овец нет. Беда! – И конюх сокрушенно покачал головой.

Саши нет. И овец нет.

Ермолаева я встретил, злого и угрюмого, в конторе фермы. Припадая на левую, укороченную ранением ногу, в шинели внакидку, с воспаленными, красными глазами, он вел разговор с Мишей Косоноговым и Матреной Опришниковой. Миша, черномазый, смахивающий на цыгана, в брезентовой куртке, высокий парень лет восемнадцати, потупя голову, молча слушал выговоры управляющего. Матрена, жилистая пожилая женщина, стриженая, черноволосая, в грязной кофте с масляными пятнами на груди и на подоле серой юбки, огрызалась:

– А што я? Пропадать мне, што ль? – спрашивала она. – Как дунуло, как дунуло – с ног сшибло! Тут и овцы затабунились. Бараны вдарились туды (показала рукой) – и не удержишь. Ежели б мужики были под эту руку, тогда другое дело.

Взгляд Матрены, устремленный на мужиков, просил о поддержке. Чабаны – Максим Опришников, Иван Сулин и Матвей Горин, седеющий человек лет сорока пяти, отец Саши, – не ответили на просящий взгляд Матрены.

– А Саша, как Саша могла пойти с овцами? – строго говорил Ермолаев. – Почему она не залезла в сено? Или ей в буране не холодно? Да сколько лет Саше? Двенадцать? В три раза моложе тебя и в три раза честнее. Да как же можно так жить? И ты!.. – обратился Ермолаев к Мише Косоногову. – Этакий верзила, под самый потолок вымахал. Двухпудовыми гирями балуешься, а в буре дрогнул? Ты просился послать тебя на курсы бригадиров. А что бы ты делал бригадиром? – Ермолаев все более распалялся. – За гибель овец и Саши будете отвечать перед судом! Три отары овец, шутка сказать! В них вся наша новая пятилетка! Да о чем вы думали там, на стойбище? Я спрашиваю: о чем вы думали?

Матрена всхлипывала, вытирала мокрый толстый нос концом головного платка. Косоногов, уронив всклокоченную голову на грудь, напряженно думал: пропала Саша с отарами или не пропала?

Чабаны, молчавшие, тяжелые, каждый по-своему размышляли о том: где могли быть овцы и Саша? Им памятен 1933 год. Так же осенью, в октябре, у двух чабанов угнало бураном две отары. Из четырех тысяч голов овец в живых осталось тогда только около пятисот. Овцеводческий совхоз после такой катастрофы за пять лет еле успел восстановить поголовье в прежних цифрах.

И вот прошло двенадцать лет, и снова стихия наносит страшный удар, – под угрозой гибели на этот раз три отары первоклассных мериносов. А на языке овцеводов это значит: восемнадцать тысяч килограммов шерсти, сто пятнадцать тысяч килограммов мяса. А приплод? А перспективы развития животноводства в новой послевоенной пятилетке?

Положение поистине угрожало катастрофой, и Ермолаеву было отчего приходить в ужас.

«И как я допустил все это? – думал он. – Почему я не предусмотрел этот проклятый ураган? Что будет мне за потерю шести тысяч мериносов? Погиб я, погиб! И все мои фронтовые заслуги полетят к черту. Какими глазами будет смотреть следователь на мои ордена? «Там вы хорошо воевали, – скажет. – А здесь вы завалили весь район. Совхоз. Область». Так и будет говорить… Нет, не бывать этому!» – упрямо возразил себе командир и обратился к чабанам:

– Как думаете вы, овцеводы?

– А чо тут думать? Надо искать. Дурнина-то зарядила на неделю. Не переждешь. Надо искать.

– Да, искать. Все будем искать! – подтвердил Ермолаев.

И вскоре все чабаны и управляющий, с ними и я, выехали верхами в дымящуюся от липкого снега высокогорную степь.

3

Так прошло двое суток. Ни Саши, ни отар мы не обнаружили. А буран уже затихал. В полдень на третьи сутки ветер стих и снег перестал падать. Навалило его даже в степи по колено. Встречаясь после бесплодных поисков, мы не разговаривали. Многие из нас были твердо убеждены в том, что и Саша, и овцы погибли. Но где? В каком овраге замело их снегом? Разве скоро найдешь их на территории совхоза в сто двадцать семь тысяч гектаров?

Вечером мы четверо снова выехали на поиски в разных направлениях. Подо мною на этот раз был ленивый длинногривый пегий мерин. Он тащился нога за ногу и, как я его ни подхлестывал плеткой, только махал куцым, обрезанным хвостом и, зло всхрапывая, не ускорял шагу.

Настала ночь. Ясная, звездная, с морозцем. Ледяная корка снега похрустывала под стаканами копыт грузного мерина. Кое-где одиноко жались у оврагов белые березы, и так же белел запорошенный снегом мелкий кустарник.

До полудня я перевалил Фомичев хребет и ехал склоном горы в направлении станции Шира. На соседних с «Георгиевой Косой» фермах знали о происшествии с отарами. Более ста человек искали маленькую Сашу с ее отарами в эти дни.

На одной из ферм у подножья Фомичевой горы мне посоветовал старый чабан круто изменить направление и выехать к 42-му конезаводу, что отстоял в двадцати километрах от «Георгиевой Косы». Я так и сделал. Проезжая угрюмые овраги, я подавал голос и стрелял дуплетом из ружья. Степь и горы отвечали на мои выстрелы слабым эхом. А Саши, Саши и здесь не было.

На усадьбе 42-го конезавода я обогрелся у сторожа конюшни и подался в обратную сторону через Орлиный перевал.

Предутренние звезды тускнели. Подмерзший снег звонко хрустел. Усталый мерин, отвалив голову, плелся так вяло, что я не был уверен, что он на ходу не спал, убаюканный моим напевом. А я тихонько напевал:

И так без конца одно и то же. Разумеется, передо мною плачущей девы не было, но все-таки для вдохновения и бодрости я пел именно о ней. Иначе я уснул бы в седле и свалился в снег, чему весьма обрадовался бы ленивый Пегашка.

И вдруг из Орлиного оврага раздался звонкий призывный детский голос:

– А-у-у!..

Я так и подпрыгнул в седле.

Пришпорил Пегашку и ответил:

– Са-аша-а!

– Сю-уу-ды-ы! Зде-еся-а!

У Пегашки навострились уши. Он, вероятно, никак не ожидал такого рьяного нападения с моей стороны. Я немилосердно хлестал его по бокам, стремясь поскорее выехать на голос по склону оврага. Чем дальше, тем все более и более суживался овраг.

Вдруг я увидел: навстречу бежал кто-то маленький, чуть отличимый от снега. Это Саша, Саша! Она что-то кричала, махала руками. Но какая она маленькая!

Встретились.

Сначала она напугалась. Остановилась в трех шагах от меня, присмотрелась и дрогнувшим голосом спросила:

– Вы… откуда?

– Да не бойся меня, Саша, – успокоил я. – Разве ты меня никогда не встречала? А я думал, ты такая большая: всех знаешь и ничего не боишься.

– Я и не боюсь, – ответила Саша. – Да вы, одначе, агроном? На бахчах я вас видела. Помню, за арбуз вы ребят гоняли.

– Было дело, – признался я.

Я осмотрелся. Впереди овраг как-то чудно овалом закруглялся. В этом округлом тупичке было застоговано в трех скирдах сено. Травы в оврагах всегда в пять раз больше, чем на горах. Вся площадь от первого стога и до овального тупичка оврага была забита овцами. Кругом на снегу лежали какие-то неподвижные темные пятна. Эти пятна оказались обыкновенным сеном. Оказывается, Саша кормила овец все эти трое суток.

Мы развели яркий костер из сена. И только тогда, при свете пылающего костра, я хорошенько разглядел маленькую Сашу, дочь чабана Горина. Это была девочка с приятным обветренным лицом, курносая. Черные спутавшиеся волосы закрывали ее высокий лоб. Пытливые, слегка щурящиеся впалые глаза следили за каждым моим движением, точно она изучала меня. Маленькие кисти рук она прятала в рукава летнего пальтишка и зябла.

В сумке у меня нашелся хлеб, сахар и ветчина. Жаль, не было кружки, чтобы вскипятить снеговой воды. Впрочем, и закуски оказались пока ненужными. Саша уснула, сидя у костра. Я поднял ее на руки и, пробираясь среди овец и наступая на них, отнес под стог и уложил на сене.

Утром после раздачи корма я задумался, как мне доставить Сашу на ферму за двадцать километров? И что делать с овцами? Вероятно, следует выехать за помощью на ближайшую ферму. Так и решил. Саша выслушала меня и ответ дала неожиданный.

– Нет, не поеду, – сказала она. – Мне так было тяжело во время бурана. Я думала – где-нибудь умру. И овцы. Они такие непослушные. Теперь я никуда не уйду от них. Вы поезжайте на ферму, к нам. Мама-то, однако, плачет? А я тут подожду… – И, взглянув на меня, вздохнула: – А ведь они чуть-чуть не пошли к Мертвому обрыву. Ох, как я испугалась!

– К какому Мертвому обрыву?

– Да у нас там, на ферме. За осенним стойбищем сразу. Там давно как-то, говорят, все овцы разбились.

– А как же ты этих удержала, Саша? – спросил я, удивляясь хладнокровию маленькой Саши и ее рассудительности.

– Да как?.. Трудно было, а удержала. Их ведь много. Три отары, да еще нагульные. И вот как они пошли туда к Мертвому обрыву через ложок, я еле-еле обогнала их. Они уж поднимались на другую сторону ложка. А за ложком сразу обрыв. Они все сгрудились, жмутся друг к другу и ни туда ни сюда. А ветрище гонит к обрыву. Они всегда идут по ветру. Вот я и погнала первых по ложку, и все пошли за мной. Тут есть такой баран. Я вам покажу его. Здоровый такой меринос с закрученными рогами, он всегда идет первым. Я села на него и поехала. И все овцы пошли за мной. Нас гнало, гнало. Я думала, умру. А снег такой липкий, и так было темно. Я и плакала, думала, замерзну, и грела руки в шерсти. Он, меринос-то, пушистый!.. Вот и пригнала сюда. Здесь сено, и лог уперся в гору. Они против ветра-то не пойдут, а в гору подняться не могут. Сгрудились все и своим теплом сами себя согревали и меня. Так и спаслись. Только не знаю: все ли? Буря-то была эдакая дурная!..

Через два дня опытные чабаны с трудом перегнали все три отары овец на ферму. Двенадцатилетнюю Сашу Горину все население «Георгиевой Косы» чествовало как героиню.