С Павлушей-проводником у меня связаны воспоминания об одном путешествии по тайге, когда я чуть не утонул в горно-таежной речке Жебек. Интересное это было путешествие, но самое яркое впечатление о нем оставил в памяти мой проводник Павлуша.
Весной и летом 193… года мне пришлось работать агрономом-консультантом в экспедиции научно-исследовательских работников, изучавших растительный и животный мир сибирской тайги в бассейне реки Енисея. Помню, в июне, в день солнечного затмения, я выехал с проводником Павлушей из приискательского города Артемовска в тайгу. Горными тропами нам нужно было пробраться к Верхнему Сесиму, где находилась временная база нашей экспедиции.
В это время из Артемовска на Верхней Сесим еще никто не проезжал, даже не ходила почта, потому что на отрогах Саянских хребтов еще лежали толстые наметы снега, и все таежные реки, речушки, ключи были в знатном июньском разливе, а по взбухшему синему Енисею шла коренная вода.
Павлуша (я не помню его фамилии) обладал довольно невзрачной внешностью. Белобрысый, веснушчатый, с каким-то слишком спокойным выражением светло-голубых глаз, он с первого взгляда показался мне весьма недалеким деревенским пареньком, совсем не похожим на тех шустрых, находчивых и предприимчивых подростков, которых мне приходилось встречать в качестве проводников. Познакомился я с ним случайно. Три дня я бродил по Артемовску в поисках проводника с лошадью. И с кем бы я ни заговаривал из бывалых артемовских старожилов, все мне отвечали в один тон:
– Эко, чего захотели! Да кто же в эту пору поедет с вами на Верхний Сесим? Да ить это на верную гибель. Сесим со всеми притоками в разливе; Жебек, этакая подлая речушка, бурлит; Кизыр – не подступись… Господи, везде вода. Да и какая! Утопнешь, туды тебе и конец! Нет, хоша вы и ученый человек, а наших краев не знаете. Ране Петрова дня и думать нечего!
Но ждать июля я не мог: двадцать семь научных работников в ожидании агронома-консультанта и материалов, которые я вез, сидели без дела… «Да и почему не рискнуть? Подумаешь, дело – переплыть какую-то горно-таежную речушку!» – думал я в те молодые годы… И вот, на мое счастье, на четвертый день случай свел меня с Павлушей. Он приехал из Курагиной на отцовской пегой лошадке попытать золотое счастье в городе приискателей. Познакомившись с ним подле конторы прииска, я спросил:
– А ты в тайге бывал, паренек?
– Оно смотря где: у себя, в Курганской, бывал, – ответил Павлуша. – А вам в тайгу надо?
– Надо.
– Дак ить я с лошадью.
– Мне с лошадью и надо.
– А-а! – Павлуша призадумался и сдвинул ушастую шапку с затылка на лоб. – В тайгу на телеге не проедешь, а я ить приехал наниматься, вроде возчиком, руду возить. Да вот ишшо прораба нет… – (Было раннее утро.) – А возчики-то знаете сколько зарабатывают? – вдруг спросил Павлуша и внимательно осмотрел меня с головы до ног своими светло-голубыми глазами, точно устанавливал мою платежеспособность.
– Нет, не знаю, – ответил я.
– То-то и оно, не знаете!.. По семнадцати рублей! – Павлуша прибавил два рубля к существовавшей таксе.
– Только-то? – спросил я, изображая на лице веселое удивление.
– А рази мало? – Павлуша оставался серьезным.
– Я заплачу больше, – сказал я и предложил по тридцать пять рублей в сутки до Верхнего Сесима и по семнадцать рублей за обратный путь. – Овес будет мой, – добавил я. – Ну а сено – какое будет в тайге. Дорога трудная. Ехать придется только вьючно.
– Знамо дело, вьючно, – согласился Павлуша. – А задаток? Я ить без задатка никуды не тронусь.
Я поспешил тут же вручить деловому пареньку пятьсот рублей задатка и пятьсот рублей страховых. Это на тот случай, если Павлушин «пеганок» погибнет в таком опасном пути.
Много раз я потом вспоминал, что тогда этот с виду хрупкий белобрысый паренек словом не обмолвился о том, как труден будет наш путь. Точно я его подрядил на самую обычную работу.
Солнечное затмение застало нас на высоком снежном хребте горы километрах в пятнадцати от Артемовска. Это было забавное явление. Город приискателей был виден, точно на ладони, и так сверкал, словно был полит серебром. Внизу перед нами в отдалении гулко шумел полноводный Кизыр и темнел хвойный лес, а по обе стороны от нас тянулся белый хребет с редким хвойным лесом… И вдруг яркий солнечный день постепенно начал темнеть, точно между землею и небом летела какая-то гигантская птица, отбрасывающая огромную тень на землю. Небосклон в этот момент был чистый и приятно, по-июньски, голубой. И вот совсем потемнело. Павлуша встревожился и подъехал на своем пеганке вплотную ко мне.
– Что же это? – спросил он. – И долго это будет? А в стеклышко-то разве что видно?
– Видно, Павлуша, видно, – ответил я. – Вот посмотри сам. – И я передал моему проводнику темно-синее стекло, через которое наблюдал, как медленно надвигался темный лунный шар на солнце.
– Глянь-ка, солнышко-то темнеет, а по бокам вроде как брызги летят! – сказал Павлуша и вдруг пожалел: – Эх, дяди Ефима нет!..
– Какого дяди Ефима?
– Да нашенского, курагинского. Он у нас старик мудрый, на всю округу славится. Тут бы он и сказал, к чему затмилось солнце. Он бы сказал!
Я объяснил Павлуше причину солнечных затмений. Павлуша прослушал внимательно и ничего не возразил, но, помолчав немного, заметил:
– А все-таки дядя Ефим занятнее объясняет, что к чему. А сколько он годов прожил! Говорят, ему больше ста лет. Он весь белый и бороду носит за поясом, чтобы не мешала. Живет на бакенах, в землянке на берегу Тубы. А книги у него какие! Нашему учителю Авдею Николаевичу такие и во сне не снились… Вы к нему понаведайтесь, он все знает.
– Понаведаюсь, Павлуша, обязательно побываю у вашего мудреца, – ответил я, и мы тронулись дальше.
Путь был трудный. Нагруженные тяжелыми сумами, кони проламывали корку наста и грузли в мокром снегу по грудь. Мы все время шли пешком и вели за собой коней. Часто они ложились на снег, и нам приходилось их подстегивать, особенно моего солового. На соловом я приехал в Артемовск из Минусинска, где я купил эту лошадь в одном степном колхозе. И это было моей ошибкой: степные лошади плохо ведут себя в тайге.
К вечеру мы перевалили Марьин хребет и заночевали в огромной долине, полной талых весенних вод. Спали мы с Павлушей почти в воде. На другой день усталые кони, плохо отдохнувшие за короткую летнюю ночь, лениво тащили нашу поклажу на подъем высокой горы, где никогда не таяли снега. Мало сказать, что путь был трудным, он становился невыносимым. Мой соловый, фыркая, прядая ушами, часто падал, спотыкался и в кровь избил колени передних ног. Павлуша морщился и что-то бурчал себе под нос о том, что люди, не бывалые в тайге (такие, вероятно, как я), берут первую попавшуюся лошадь и думают по буреломам да по горам ехать так же спокойно, как по тракту из Курагиной в Артемовск. Я, разумеется, помалкивал, тем более что Павлушин пеганок принял на свой хребет больше половины поклажи со спины моего солового.
Подниматься на гору было трудно, а спускаться и того труднее. Спуск с огромной горы начинался головокружительной крутизной. Там, где мы ехали, тропы не было. Был сплошной лес, толстые наметы обледеневшего снега и затеси на деревьях, заплывшие слезками смолки, сделанные когда-то и кем-то. Вот эти-то затеси и подвели нас к головокружительному спуску. С вершины горы открывался вид тайги на сто верст. Впереди синели далекие горы, темнели леса, виднелись в разливе реки – Сесим и Жебек. Много рек и речушек было видно с высоты – там, где мы остановились и раздумывали: спускаться ли нам здесь, где ведут затеси, или поискать другое место. Признаюсь, меня вовсе не радовал прелестный пейзаж. Реки в разливе пугали своей неприступностью, а леса – те темные, далекие, – какие еще неожиданности таили они в себе?
– Что же, спускаться будем? – спросил Павлуша.
И я заметил на его лице беспокойство: этот спуск пугал юного пятнадцатилетнего проводника.
– А выдержат наши лошади? – спросил я.
– Может, выдержат, может – не выдержат.
– Но если мы, Павлуша, разобьем лошадей, то ведь груз, который мы везем, нам не дотащить?
– Знамо дело – не дотащить.
– Тогда надо поискать другой спуск.
– Другого нет.
– Это почему ты так думаешь?
– А потому, раз затеси здесь, значит, другого нет. Люди-то до нас тоже, верно, искали другой спуск, да не нашли. Нет, другого нет, решительно заявил Павлуша и, обнажив голову, пригладил свои всклокоченные и мокрые белесые волосы.
Я был почти согласен с моим юным проводником, но все-таки решил побродить по горе в надежде найти где-нибудь другой, более отлогий спуск. Потерял почти полдня и ничего не нашел. Подле горы бурлил страшный Жебек. Белые, пенящиеся воды этой реки широким ревучим потоком бились у самого подножья горы. И только в одном месте, там, где стояли наши лошади, можно было, умеючи, спуститься благополучно.
Ждать больше не имело смысла – сильный холодный горный ветер прохватывал нас до костей. Сначала мы обкайлили обледенелую тропу, дабы не разбились лошади, наточили напильником шипы у подков, а потом уже повели, вернее, не повели, а начали спускать наших лошадей. Павлуша додумался привязать веревки к хвостам пеганка и солового. Захлестывая веревки за деревья, мы удерживали скользивших вниз лошадей. Пеганок сошел хорошо, а соловый съехал на разбитых коленях, оставляя кровянистый след на ледяной тропе спуска. Теперь предстояло главное – переправиться через бурлящий, беснующийся Жебек.
Ночевали мы у берега, обдумывая, каждый по-своему, способы предстоящей переправы. Ночь была ясная, июньская, звездная, а на берегу горно-таежной реки было так холодно и сыро, что мы с Павлушей уснули только на зорьке, когда хорошо обогрелись у костра и просушились. После завтрака Павлуша долго бродил по берегу, выбирая брод. Ширина Жебека была не более двадцати метров, но течение так стремительно рвалось по каменистому руслу, что страшно было ступить в бурлящие воды. Глубина реки сразу у берегов превышала сажень. Павлуша шестом еле доставал дно. А главное, огромные, облизанные водой камни-валуны угрожающе возвышались на середине реки. Помню, я долго смотрел на один камень, который выступал над пенящейся и шумящей водой более чем на метр. Учитывая глубину, не трудно было определить, что этот камень был величиной с хороший дом. Я смотрел и думал: а вдруг нас снесет к такой громадине да трахнет об нее!..
– Тьфу ты, проклятая! Ить где ни меряю, везде глыбко! Ить это погибель, – проворчал Павлуша, вытаскивая шест из воды и отбрасывая его в сторону. – Я так придумал, – сказал он, подходя ко мне. – Мы завалим вон тот высокий кедр и по кедру перетащим на ту сторону груз, а потом уж поплывем на конях. Как думаете?
– Да что же тут думать, когда ты придумал? – ответил я Павлуше, теперь уже всецело полагаясь на сметливого парня.
Не прошло и пяти минут, как мы в два топора уже рубили высокий, стройный, красивый кедр. Дерево звонко отдавало звуки наших топоров, точно стонало от боли. Влажные желтоватые щепы падали к нашим ногам. Потом дерево слегка зашаталось. Еще удар… Кедр вдруг резко накренился к реке, что-то хрустнуло внизу у пня, будто дереву переломили хребет, и оно с треском и шумом пало, задержавшись вершиной на приземистых елках по ту сторону Жебека.
– Вот и мост! – обрадовался Павлуша. – А солнце-то к вечеру клонится. Как долго мы провозились! Да и проспали здорово. Я-то проснулся на зорьке: лошадей перевязал, рыбу отварил да все такое… Ну, что же, будем перетаскиваться?
Мы перенесли грузы на другой берег, а потом, не мешкая, Павлуша первый попытался переплыть на пеганке Жебек. Отпустив подпруги у седла, он направил коня в ледяную воду. Конь с первого шага у берега нырнул и скрылся в воде с головой. Я так и подумал, что дело будет плохо, но вскоре голова пеганка показалась на поверхности, и он, фыркая и отдуваясь, держась грудью навстречу бьющему течению, поплыл спокойно и уверенно к противоположному берегу.
Хуже получилось у меня на соловом. Он так же нырнул и скрылся под водою, как и пеганок, но, когда вынырнул, поплыл по течению.
– Дядя!.. Утопнете!.. Што вы делаете? Держите его навстречу воды!.. Поворачивайте ему голову!.. Голову поворачивайте! – кричал мне Павлуша, но все мои попытки повернуть солового головою навстречу течению оказались напрасными. Мой испуганный мерин, перепрядая ушами, не слушаясь моих поводьев, изо всей силы работал ногами и… плыл по течению. Нас понесло. Недаром же я приметил на середине Жебека огромный валун, выступавший на метр над водой. К этому камню в какую-нибудь минуту меня поднесло на соловом.
– Дядя, прыгайте вправо!.. Прыгайте вправо!.. Вас закрутит у камня!.. Ай, мамочка, что же такое делается!.. Ай, мамочка, мамочка!..
Я еще уловил эти слова и рыдание метавшегося на берегу Павлуши, а потом вдруг меня крутануло под воду, и я, уже не помня себя, хлебнул холодной, обжигающе-холодной воды… К счастью, взмах дурного течения выбросил меня к тому берегу, где был Павлуша, но мой соловый и легкие переметные сумы на нем, набитые моими личными вещами, исчезли в бурных водах Жебека.
– Где же соловый? – спросил я, когда немного опомнился от пережитого.
– Игде! Пропал соловый, и все пропало!
– Как это пропал?
– Так и есть натурально.
– Да не может быть! Где же нибудь он да выплыл?
– Да игде же он выплывет? – хладнокровно возразил Павлуша. – Его трахнуло головой о камень. Ежели бы не он, вы бы ударились. А потом я видел, как что-то мелькнуло вон там, далеко, за изгибом. Да вить это мелькнул, может быть, и не соловый, а так это, вода! Там Жебек, сами видели, рвется по камням вниз, с горы.
Так и было: соловый погиб. Его унесло вниз к водопаду, разбило о камни, и уж, разумеется, я не нашел у берегов Жебека ничего из моего имущества. Мне было жаль моего белья, спального мешка и записных книжек. О том, что могло быть со мной, тогда как-то не думалось. А ведь и сам-то я остался жив только по воле простой случайности. Как говорил Павлуша, головой о камень мог трахнуться не соловый, а я.
Вторую ночь мы проводили на берегу Жебека. У меня сильно болел бок, ныли ноги и руки, а главное – шея… Я не мог повернуть голову ни вправо, ни влево, точно дурное течение свернуло мне шейные позвонки. Павлуша разложил большой костер и сушил мой бушлат и другие вещи, которые были на мне во время купанья в Жебеке. Разговаривая с Павлушей, я только в эту ночь, на третьи сутки нашего таежного путешествия, узнал кое-что из деревенской жизни моего проводника. Ведь недаром же говорят, что сибиряк носит сердце в шубе – то есть если и заговорит, то не вдруг и не сразу распахнет перед тобой свою душу. Нет, сибиряк сначала присмотрится к тебе, выпытает у тебя, что ты за человек, а потом уж либо вовсе не станет с тобой вести разговор, либо будет весь твой.
– Так ты и уехал из Курагиной? – продолжал я расспрашивать Павлушу.
– Так и уехал. Отец мой самый что ни на есть коренной приискатель. Исходил Саяны вдоль и поперек. На Нижнем Кизыре открыл прииск, его все знали на Саянских приисках, – говоря это, Павлуша глубоко вздохнул.
– Ну а все-таки, почему же ты уехал из Курагиной? – поинтересовался я. – Ведь ты же колхозник?
– Да почему? Я же вот и говорю. Мать у нас в колхозе «Коминтерн». Это главный курагинский колхоз. Одной пашни в «Коминтерне» тысяч восемь га, дойных коров тысяча штук, лошадей более тысячи… всего хватает! Мать да еще три меньших брата – Васька, Пронька, Лукьяшка – работают по хозяйству. Ну а мы с тятей робили на Саянском прииске. Ноне весной, во время обвала ледников, батю пришибло. Похворал он недели две и умер. А за день до смерти он меня позвал к себе в больницу да и сказал вот што: «Я, говорит, видать, не оправлюсь. Худо мне, Павел. Грудь расшибло. Ну а ты не плачь. И духом, говорит, не падай! Ежели на этом прииске после моей смерти робить не будешь, то поезжай на Ольховку». Это Артемовский. В народе его Ольховкой прозвали. «Там, говорит, работай и живи. Да приискателем будь почетным. Таким, чтобы на тебя пьяные пальцем не показывали». – Павлуша помолчал, осмотрелся кругом и закончил свою речь так: – А тятя-то мой был знатный! Его артель Красное знамя имела. Сам директор прииска речь держал, когда его хоронили. Вот ведь как случается… Понаведался я после похорон домой, в Курагину, пособие, деньги тоись, матери отвез, да и подался на свою линию в тайгу. А что же мне делать в деревне, ежели у меня все нутро лежит к тайге, к золоту? Ведь вам этого не понять! Вы люди приезжие в тайгу. А я, может, и родился в тайге! – Павлуша взглянул на меня исподлобья, точно проверяя, не смеюсь ли я над ним?
– А разве ты не в тайге родился, Павлуша?
– Это почему же не в тайге? В тайге и есть. Отец тогда робил на Балахчинском прииске, в старательской артели. Им в то лето не везло в золоте. Ну, вот он и взял мать с собою и говорит ей: «Поедем со мною, может быть, если не на твою руку, то на того, кто в тебе, нам выпадет счастье». Это так верят приискатели. И счастье пошло. Старательская артель в то лето намыла более девяти фунтов чистого, а робили на старых разработках. Там я и родился, где-то в таежном месте, за Балахчином. А теперь поехал сам в тайгу на тятином неганке. Так и есть: мне сразу повезло!
– Где же это тебе повезло? – невольно удивился я. – Ведь ты еще на руднике и не работал.
– Ну, дак ведь я же в этот день подрядился к вам!
– Так разве тут тебе повезло? На горе мы чуть не погибли, в Жебеке могли утонуть. Да и чуть не утонули. А впереди еще более семидесяти верст!..
– Ну и што жа? Это все дело привычное, дело таежное. А ежели не смерть, – никогда не умрешь. Чуть не утонули да чуть не упали! Так до самой смерти не даст умереть это самое «чуть»…
Говоря это, Павлуша спокойно помешивал деревянной ложкой варево в черном закоптелом котелке. А между тем легла ночь. Парная, мягкая, благоухающая ароматами хвойного леса. Меня удивляла такая резкая перемена в погоде: прошлую ночь мы провели на склоне горы по ту сторону Жебека в двух верстах от этого нового места. Там было сыро, холодно, а здесь тепло и по-летнему дремотно.
На шестые сутки нашего путешествия от Артемовска мы вышли на какую-то зеленую лужайку, где стоял стог прошлогоднего сена. Время было под вечер, и мы решили устроить наше ночевье близ стога. К тому же отощавший пеганок так напал на сочный подножный корм, что его немыслимо было и тронуть дальше. Ведь за все шесть суток он питался только овсом да сухими прошлогодними травами, что росли на горах.
Павлуша уверял меня, что где-то недалеко от этого места должно быть человеческое жилье, либо охотничье становье, либо пасека, либо лесной кордон. Иначе кому бы это понадобилось скосить траву и застоговать ее?
– Вероятно, где-то здесь люди, – согласился я.
– А как жа? Оно самое: люди и есть. Видите, и стог огорожен, и таган, – здесь бывал костер. Да и на поляне этой траву косили кажный год, потому она и растет ровная.
– Ты прав, Павлуша. Я думаю так: ты побудь здесь у стога, разведи огонь, отвари рыбы, потом свари кашу. А я пока осмотрю местность.
– Да нет уж, не будем осматривать, – возразил Павлуша, снимая седло с пеганка.
– Это почему же не будем осматривать? – удивился я.
– Да завтра вместе осмотрим. А то что же, вы уйдете, а мне сидеть здесь у стога одному? Нет уж, лучше завтра.
– Да ты что – боишься?
– Я-то? Оно смотря где. Ежели в тайге – не боюсь. А тут, похоже, жилое место. А у жилого, знаете, всякое мерещится… Нет уж, здесь я один не останусь. Очень мне это место не приглянулось.
Я в то время мало знал тайгу, и меня несколько удивили страхи маленького проводника. Но от осмотра местности я отказаться не мог. Ведь как-никак мы находились в пути шестые сутки, причем последние дни шли таким кружным нелепым направлением, что, чего доброго, вместо Верхнего Сесима мы могли оказаться где-нибудь на Нижней Дербине.
– Тогда вот что, – заявил я Павлуше, – все наши вещи запрячем в стог, пеганка спутаем подальше от этого места и вместе пойдем осмотрим местность.
– Вот оно как приспичило! – проворчал в ответ Павлуша, но все же согласился с моим предложением.
Седло, переметные сумы и все остальные вещи, даже уздечку с пеганка мы зарыли в сено у основания стога и с ружьями (у Павлуши была отцовская побитая берданка) двинулись берегом маленькой речушки. Шли мы долго, с трудом пробираясь в зарослях кустарника, потом вдруг наткнулись на нисходившую к речушке горную тропу. Этой тропой поднялись к какому-то сонному таежному поселку.
– Что же это такое? – спросил Павлуша. – Домов много, а огней не видно. Неужто все спят в такую-то рань?
– Да не очень и рано, – заметил я, взглянув на циферблат часов при свете спички: уже первый час ночи.
– Так много?.. Э, куда же мы это зашли?
– А вот сейчас узнаем.
Мы вошли в поселок и не успели миновать первые три избы, как нас окружила свора здоровых и злющих собак. Они с таким остервенением кидались на нас, что мы, орудуя нашими ружьями, как палками, еле отбивались от них.
– Цыц вы, проклятые!.. Цыц!.. Цыц!.. Да што это они, очумели? – удивлялся Павлуша.
И было чему: меня одна из наседавших собак сцапала за ногу и прокусила голенище сапога. Такое нападение заставило меня перевернуть ружье и выстрелить. Пораненный кобель пронзительно взвыл, а свирепая, рычащая и беснующаяся свора, к которой, очевидно, присоединились все собаки деревни, готова была разорвать нас. Плохо бы нам пришлось… Но вдруг собаки несколько притихли, и до нас из темноты долетел голос:
– Эй, хто тут стреляет?
– Я.
– А хто ты?
– А што это за собачий поселок? – вместо ответа спросил Павлуша.
– Не собачий, – сердито возразила Павлуше темная фигура, – а Верхний Сесим.
– Верхний Сесим! – Я даже не поверил своим ушам. – Да неужели Верхний Сесим? Так мы же приехали, Павлуша!
– Приехали? Ну, значит, я свое отработал. Уж коли повезет, так повезет до конца, – спокойно отозвался Павлуша, довольный, однако, не меньше моего.
Собаки на нас больше не наседали, а лишь басовито лаяли с почтительной дистанции. Это всегда так: если на них не обращаешь внимания, они теряют свой воинственный пыл.
Вот так совершенно неожиданно завершился мой трудный переезд из Артемовска на Верхний Сесим.
Давно это было. Затушевались в памяти и опасные спуски – перевалы, и бурный Жебек, и даже тот момент, когда я тонул, а вот проводника Павлушу я помню и по сей день. Где и кто он теперь? Удачливый, славный паренек! Такие в жизни не пропадают.