1

Огромный плот строевого леса на причале у берега бурной Тубы. Ворчливая река шумит и поблескивает в сумерках серебрящейся рябью. По ту сторону реки черною стеною высится хвойный лес. И чем гуще сумерки, тем ярче выделяется огненное пятно костра на высоком берегу Тубы.

Сплавщики ужинают! Они лежат вокруг костра вразвалку. На их лицах играют багрово-красные блики. Сам лоцман Прелюбов, косматый мужик в брезентовых штанах и в широкой брезентовой куртке, в стороне от сплавщиков важно пьет чай из кружки и, косясь одним левым округлым глазом, присматривается к угрюмому парню, сидящему на колодине, поросшей зеленовато-сизым мхом.

– Экий ты ершистый, – говорит лоцман парню. – Просишься в бригаду, а разговор толком вести не желаешь. Откуда ты вышел из тайги? Матушка тайга велика. Говори, где был, как нашел леспромхоз, кто тебе указал нашу бригаду, чей будешь, как твое имя? На воде, паря, всякое приключается, якри ее, а вдруг утонешь? И весть подать некому будет. Все надо сказать. А тогда мы подумаем – принять тебя в сплавщики али не принять.

– Раньше вас не утону, – угрюмо ответил парень, сверкнув большими серыми глазами из-под черных ресниц. – А плавать-то я не хуже вас сумею.

Сплавщики расхохотались, а один из них, с рыжими усиками и такой же рыжей бородкой, подмигнул товарищам и сказал:

– Послушайте-ка, ребята, да ведь это сам Большой Лоцман!

– Лоцман и есть.

– Оно на то и похоже.

– И повадка у него лоцманская.

– Ха-ха-ха!..

Угрюмый парень сердито смотрит на хохочущих сплавщиков и мнет в руках старенькую выцветшую фуражку. Лоцман Прелюбов, пощипывая пальцами черную бороду, пристально, по-мужичьи тяжелым взглядом из-под бровей посматривает на парня и что-то старается вспомнить. Где он встречал точно такого сердитого паренька? На Амыле? Кизыре? Козыре? Или на Енисее? Но где-то, где-то встречал.

– Вроде узнаю тебя, паря, – говорит лоцман и, широко улыбаясь, вразвалку подходит к колодине. – Ты чей будешь? Не из Казачьего ли Каратуза Черемных?

– Черемных.

– Ивана Матвеича сын? Гришкой тебя звать?

Парень сердито свел брови, нехотя ответил:

– Я и есть. А што?

– С этого бы и начинал, – упрекнул чернобородый лоцман Прелюбов и обратился к сплавщикам: – Зря мы пошутили, ребята. Это парень бывалый. И кровь у него натуральная, лоцманская. Только разве купель лоцманскую не изведал. Так это еще впереди. А Иван Матвеич Черемных – лоцман, каких мало. Да разве вы не помните, какие плоты водил он по Енисею? И ни разу не сиживал на мели. Лесные караваны водил вплоть до Енисейска! То-то и оно. Помню я тебя, парень, – опять повернулся он к Грише. – Ты еще вот такой был, – лоцман показал на аршин от земли, – а уже на плотах с отцом отирался… А что ж ты в грамоту не ударился? В теперешние времена молодежь из деревни в грамоту ушла. А ты?

– Я буду плавать.

– Ишь ты! Стало быть, грамота не далась тебе? Жаль…

– Семилетку в Каратузе закончил, – перебил словоохотливого лоцмана Гриша Черемных.

– Семилетку? – Лоцман удивленно покачал головою. – И не пожелал идти дальше? Пошто так? Теперь грамотные люди нужны. Свои заводы строим. Лесопильные. Машины вырабатывающие, стекольные. И разные фабрики. Все предусмотрено по пятилетке. Али ты в Каратузе не слышал про пятилетку? Колхоз-то у вас есть или нет?

– Колхоз будет.

– Как не быть, будет, знамо дело, – согласился лоцман. – Вот ты бы и шел на агронома учиться.

– Я буду плавать, – еще раз напомнил бородатому лоцману Гришка Черемных и вздохнул с облегчением: разговор окончен.

Сплавщики согласились принять Гришу Черемных в свою бригаду. Но никто из них и не думал в этот момент, что это их согласие – серьезное. В охотку, мол, Гриша сплавает разок, а там и отстанет. Но именно с этого дня Гриша и стал считать себя членом знатной бригады лоцмана Прелюбова.

Настала ночь. Сплавщики вокруг тлеющего костра, всхрапывая, спали вповалку. Грише не спалось, и он долго сидел на гребневой бабке на плоту, прислушиваясь к шуму воды.

Вспомнилось родное село на Амыле, Казачий Каратуз, и, точно въявь, встал перед глазами крестовый домик отца с зелеными ставнями. В палисаднике зреет малина, наливаясь пунцовым соком. В ограде хлопают крыльями курицы. Под навесом, в тени, смолит новую лодку страдающий ревматизмом отец Гриши. Как всегда летом, отец в валенках. Он свое отплавал. Теперь он будет смолить лодки, рыбачить и потихоньку доживать свои дни в домике с зелеными ставнями. «А ежели тебя манит на воду, – как-то сказал Грише отец, – иди в леспромхоз и начинай плавать. Куда-нибудь приплывешь. Я доплыл до лоцмана».

В последнюю ночь перед уходом из дому Гриша долго бродил по сонному Каратузу, останавливаясь на перекрестке каждой улицы, внимательно присматривался к домикам, к переулкам, к оградам, к большой школе, – точно старался запомнить родные углы. И вот Гриша на плоту. Он так хотел плавать!.. Он будет плавать. Бурная Туба, ревучий Кизыр, дремотный Енисей, – да мало ли рек и речушек в Енисейском бассейне, по которым проплывет Гриша Черемных!

Гриша проснулся на зорьке. Плот готовился к отплытию. Лоцман, в брезентовой куртке нараспашку, важно отдавал команду:

– Отдай причалы, Трофим!

– Можна-а. Отдаю.

– Егор Денисыч, поднажми на кормовое!

– Можна-а. Вдарим.

– Головные, бей вправо!

– Вдарим.

Трое сплавщиков у головной греби, голые по пояс, напрягая мускулы и покачиваясь вперед и назад, бьют тяжелой, огромной гребью. Плот скрипит, потрескивает и, подхваченный быстрым кипящим течением Тубы, боком отходит в реку.

К Грише не торопясь, валко подходит лоцман.

– Ну што, паря, плывем? – спрашивает он.

– Плывем.

– Ну а, может, в Красноярске останешься? Там и на пароход устроиться можно. Робята помогут тебе, с капитаном поговорим и все такое. Все-таки на пароходе ловчее, чем на плотах.

– Мне и на плотах будет хорошо, – ответил Гриша и, внимательно присмотревшись, как отходит в реку плот, сказал: – Там впереди коса. Вы ее знаете? А плот идет как-то боком. И фарватер остался вон где. – Он деловито указал старому лоцману вправо на стремительное течение. – Как бы нас не подвернуло на отмель.

– Эвон как! – удивился лоцман. – Ну, это мы поправим. Эй, корма, подравняйсь! Вдарь влево! Али не видите, на верхотуру гонит? – крикнул лоцман сплавщикам и улыбнулся Грише. – А ты молодец, хорошо помнишь Тубу. Память-то у тебя лоцманская. – И, подмигнув округлым левым глазом, ушел в сторону шалаша на средину плота.

Берега Тубы медленно уходили назад. Пологие, крутые, скалистые, голые и заросшие кустарником и лесом. Проплывали мимо отмели, острова, деревушки, рыбачьи землянки… Гриша с наслаждением засматривался на зеленокудрые острова и радовался тому, что огромный плот строевого леса течение уносит все дальше и дальше.

Так они плыли пять дней. Из бурной Тубы вошли в широкий и тихий Енисей. Минули множество поселков, красных и белых бакенов, пять ночей стояли на причалах, два раза чуть не сели на отмель и к вечеру на шестые сутки подошли к берегам Новоселовой.

Близ новоселовской пристани прелюбовцы загрузили плот бочками с медом, с маслом, кипами с шерстью, огромными корзинами с первой зеленью, взяли одиннадцать пассажиров и трех представителей новоселовской потребкооперации и с таким грузом шли еще пятеро суток до Осинового порога.

На плоту было весело. Частенько играла гармонь. Беззаботные пассажиры пели песни, пили водку, закусывая сочными огурцами, и многие с восхищением говорили, что плавать на плоту по Енисею в летние погожие дни куда приятнее, нежели париться в душных пароходных трюмах четвертого класса.

Да скажите – кому не любо проплыть по величавому Енисею в летнюю пору?

Он по-своему красив, пробившийся сквозь скалы Саянского хребта, сквозь горы, дремотную непролазную тайгу, славный красавец Сибири, Енисей! А взгляните-ка вы на Енисей с высоты лилового утеса лунной ночью. Что за великолепное зрелище откроется вдруг перед вами! Чудо, прямо чудо! Как он прекрасен! – невольно вскрикнете вы. А каким вы ничтожно маленьким покажетесь в отражении на его зеркальной глади!

А проплывите от архипелага Кривинских островов и до Усть-Енисейской губы! Вот тогда вы воочию убедитесь, что прекраснее, живее, интереснее нет другой реки в мире. Каких только чудес вы не увидите, каких страхов не наберетесь в таком плаванье! Вас будут крутить громадные, белой пеной подернутые водовороты, вас будет угрожающе подергивать на перекатах и порогах, кое-где вы будете мчаться по течению с быстротой чайки, а в иных местах с трудом заметите, что вы все-таки плывете.

Вы будете проплывать такие ущелья, в которых Енисей, беспощадно сдавленный скалами, протекает узким рукавом. Здесь страшно. В таких ущельях Енисей ревет и стонет. И мчит, мчит так стремительно, что, кажется, вот-вот поднесет вас к подножию грозной скалы, ударит о нее, и вы, не успев ахнуть, пойдете на дно. Но зато какой же зеленокудрый блаженный простор встретит вас после ущелья! Острова, пологие берега, спокойствие, дрема…

Истинно, велик и прекрасен Енисей!

В эти дни плавания Гриша Черемных, коричневый от загара, исходил плот вдоль и поперек. От скуки он рассматривал каждое бревно, каждую связь звеньев на черемуховых кольцах. Сплавщики, палимые нещадным зноем, отсиживались в шалашах вместе с пассажирами. В ночную пору Гриша постоянно дежурил на плоту, придремывая на кипах с шерстью. «Скучноватое плавание, – подумывал Гриша. – Бывают же на Енисее бури, дожди, непогодина, туман? А тут сколько уже времени плывем, как по сонному озеру».

Еще на берегах Тубы Гриша думал о том, что вот, мол, выйдет плот на Енисей и сразу же грянет буря. Завоет, засвищет, забросает плот синими брызгами волн, разгонит дрему у сплавщиков и пассажиров… Но на Енисее вторую неделю царило необыкновенное спокойствие. Жаркие июльские дни сменились на такие же палящие августовские. Задыхающиеся от зноя пассажиры и плавщики частенько ныряли в воду и плыли за плотом. Даже лоцман Прелюбов в полуденную пору, придерживаясь за конец длинной веревки, погружался в воду и, отдуваясь в расплывшуюся на воде свою черную бороду, щуря глаза, наслаждался водной прохладой. Искуснее всех плавал и нырял Гриша. Дважды он отрывался от плота и, выплывая на берег, обгонял плот бегом по берегу и снова ловко и проворно выплывал навстречу.

В десяти верстах от Осинового порога вечером подул сильный ветер с юга. Взвыла буря. Именно такая, неистовая буря, которая возникает внезапно и бывает только после долгих знойных дней и удушливого затишья.

Тяжело нагруженный плот отжимало ветром от южного берега, где он должен был стать на причал. Сплавщики и пассажиры встревожились. По Енисею перекатывались волны. Вспенившиеся зеленые брызги воды окатывали Гришу с головы до ног. Черная грозовая туча нависла карнизом над Енисеем. Молнии огнисто-белыми лентами рвали черную тучу, оглушая простор орудийноподобными ударами грозы. Громовое эхо гулко отдавалось в расщелинах скал на левом северо-западном берегу реки.

По Енисею летел ураган.

Гриша не испытывал страха.

Он стоял на носу плота, невдалеке от лоцмана Прелюбова, и, подставляя всего себя ревущему ветру и дробящимся о бревна волнам, зорко всматривался вперед, в надвигавшуюся тьму. Лоцман Прелюбов отдал команду – стоять у гребей всем пассажирам.

– Греби, ребята, вовсю! – кричал лоцман. – Нас отжимает ветром. Худо, ребята. Худо! На Осиновом перекате расхлещет нас, худо! Наддай. Еще крепче наддай! Корма, поднажми на гребь. Поднажми!

Сплавщики и пассажиры, мокрые от воды, изо всех сил налегали на выгибающиеся, поющие греби. А плот едва-едва приближался к южному берегу. Молнии все чаще и чаще крестили черное небо. Дождя не было, но волны уже хлестали через весь плот.

– Нажми, ребята, наддай! – подбадривал лоцман.

– Шест не берет дно, – сообщил белоголовый мужик, пробуя упереться шестом.

– Эх, лодки нет, – пожалел лоцман. – До берега бы добраться да чалку взять. А эдак нам не прибиться. Верно, хлестанет нас на Осиновом. Хлестанет! И всегда в этом месте дурная погода. Наддай, ребята, крепче налегай!.. Ежели протянет нас так еще с версту, тогда конец нам всем. Фарватер мы потеряли, а на пороге, по камням, раскидает весь плот по бревнышку.

Гриша внимательно прислушивался к словам лоцмана Прелюбова и, подумав немного, сказал:

– Дядя Еким, а что если поплыть на берег с бечевой да подтянуть канат?

– Экий ты прыткий, – отозвался лоцман, даже не взглянув на Гришу. – Да кто же это поплывет в такой дурнине к берегу? Волна за волну переходит. Экие буруны гонит ветер! И темень сгущается. Нет уж, не пристать нам к берегу. Ежели чудо какое спасет… Да где? Чуда ждать неоткуда! – безнадежно проговорил лоцман и покачал головой.

Гриша бросил острый взгляд на южный пологий берег, взъерошивая свои черные жесткие волосы, подумал: «И до берега-то не больше полсотни сажен. Ужели не доплыву?»

– Выплыву на берег! – вдруг заявил Гриша лоцману. – Я выплыву. – И, сбросив с себя рубашку и штаны, схватил прикрепленный к канату конец бечевы с привязанным к нему для забрасывания на берег гладким камнем.

– Ты што это, Гришка, сдурел! – крикнул лоцман и сделал шаг к Грише, пытаясь удержать отчаянного парня.

Но Гриша легко прыгнул на край плота и, вытянув руки, кинулся в волны. Набежавший водяной вал скрыл его под собою, однако через секунду он вынырнул в пяти саженях от плота и, взмахивая руками, изредка зарываясь головою в пену волн, поплыл к южному берегу.

– Сдурел парень, сдурел, – прошептал лоцман и бросился распутывать и травить бечеву, прикрепленную к толстому, свернутому в кольца канату. Сплавщики головной греби столпились вокруг него и жадными взглядами искали в бушующей реке черную точку – плывущего человека. Но вот и черная точка исчезла среди волн, хлеставших о берег.

– Знать, утонул, – сказал мужик в синих мокрых штанах.

– Вот ты и возьми.

– Жалко парня.

– Отчаянная голова.

– Ишь ты как вышло, а?

Лоцман взглянул на берег, и лицо его вдруг расплылось в широкой улыбке. Он заметил, как черная точка возле берега вдруг стала подниматься все выше и выше над водою.

– Пошто гребь оставили! – рявкнул он на сплавщиков. – Нос на верхотуру повело, али не видите?

– Еким Митрич, корма ближе к берегу, – заметил лоцману один из сплавщиков.

Прелюбов окинул положение плота на реке, приказал:

– Чалку, чалку живее в воду! Всем грести! Бейте вправо! Подведите нос оборотным ходом к берегу. Эй, корма, приналягте на гребь. Прина-алягте! Хлеще! Еще!

Плот скрипел. Потрескивал. Волны били все сильнее и сильнее. Гриша, еле переводя дух, вытянул, наконец, за бечеву чалку на берег. Напрягаясь изо всех сил, упираясь ногами в камни, скользя и падая, он подтащил тяжелый канат к толстому тополю, захлестнул его вокруг ствола и проворно взял свой конец на мертвый узел. Вдруг канат поднялся над волнами, натянулся, и в этот же миг лицо Гриши побагровело, затем посинело и побелело. Мышцы на его шее, на спине, на руках вздулись. Лицо искривилось, и он, извиваясь, пронзительно закричал. Левой рукой он бессознательно упирался в ствол дерева, точно старался оторваться и не мог, а правая рука оказалась намертво захваченной петлей каната. Пальцы ее попали в узел каната и были скручены в сплошной свистящий кровью кусок мяса. Кровь обагряла канат, ствол тополя и струилась под ноги Гриши на примятую отаву недавно скошенной травы.

Гриша замолк. Изредка вырывался из его груди тяжелый, надрывный стон. Прислонившись головою к стволу дерева, он даже не взглянул, как лоцман Прелюбов охотничьим ножом обрезал его безжизненные и бесформенные пальцы правой руки и бросал куски этого сочащегося кровью мяса в Енисей. Не слышал Гриша и того, как ему заботливо перевязали руку, – все это прошло для него, как тяжелый, кошмарный сон. Но он видел, ясно видел, как тяжелый плот выписал крутую спираль в реке и, подойдя вплоть к берегу, остановился на туго натянувшемся канате.

– Худо парню, худо, – сказал лоцман Прелюбов столпившимся вокруг тополя сплавщикам и пассажирам. – Но токмо, ребята, ежели бы не он, конец был бы нам всем! Ну, мы не останемся в долгу перед парнем. Вот она какова, лоцманская купель! Что и говорить, теперь Григорий Иванович сам Большой Лоцман. Поможем ему подняться на ноги, а? Как думаете, ребята?

– Знамо дело, – поддержали лоцмана сплавщики.

– О чем и говорить… Поможем, сообща поможем подняться на ноги Григорию Ивановичу, – сказал за всех приземистый мужичок в синих штанах с рыжими усиками и рыжей бородкой.

…Шли годы. По Енисею и его притокам много проплыло плотов.

Григорий Черемных после своей первой лоцманской купели избороздил все реки и речушки в бассейне Енисея. Его знали в тайге, на лесосеке многих леспромхозов. По угрюмым притокам Енисея и по самому Енисею он доставил к лесопильным и дереворазделочным заводам миллионы кубометров великолепного строевого сибирского леса. Не зря же в тресте говорили о нем как о прорабе «миллионных кубометров». И, как это ни странно, почти никто не знал, когда и почему этого неутомимого, энергичного прораба прозвали Большим Лоцманом. Но еще девять лет тому назад, когда он впервые появился в тресте, а затем в отстающих леспромхозах, он уже был известен под именем Большого Лоцмана. Кажется, прозвище родилось вместе с его именем.

2

Мое знакомство с Большим Лоцманом началось с небылиц. Некий Иронов, местный журналист, высокий, сухой и горбатый, как надломленная жердь, на мой вопрос, каков из себя Большой Лоцман, охарактеризовал его как человека необыкновенной физической силы, нелюдимого и мрачного.

– Это, знаете ли, чудовище, – сказал Иронов. – В плечах – во. Бородища – во. Брови – мохнатые. Разговаривает совсем мало. Он, знаете ли, если сожмет руку, то, я думаю, глаза выстрелят. У таких бородатых сила необыкновенная. Я пишу о нем рассказ для альманаха. Вы прочитаете. Материал очень богатый. Он, этот лоцман, прославленный прораб во всех леспромхозах. Как говорится, в воде не тонет, в огне не горит, а в тайге встретит медведя – или убьет сразу, голыми руками, или дружбу с ним заведет и за лапу потом здоровается. Силища! Перед таким, знаете, и муравьятник – щенок.

И, довольный своим острословием, Иронов засмеялся мелким, зыбким, тающим смехом.

– А вы встречали его?

– Кого? Медведя?

– Большого Лоцмана?

– Да я только что из Д. – леспромхоза, – ответил Иронов. – Мои сведения из самых достоверных источников. Я, знаете ли, за этим Большим Лоцманом гонялся, как собака, по всем лесосекам. А морозище! Снега. Безлюдье. Лесоповал и все такое. Измучился в этой проклятой глухомани.

Я спросил журналиста, как фамилия Большого Лоцмана.

Хихикая и потирая тонкие, ссохшиеся, желтые ладони, Иронов ответил:

– Фамилия? Э-э, нет, пока не скажу, это мой авторский секретец. Прочитайте мой рассказ – узнаете. Я уже пишу.

Рассказ Иронова я так и не прочел, но вскоре после разговора с Ироновым случайно встретил Большого Лоцмана.

В те дни я жил в подтаежном селе Покровском на реке Малтат, в доме молодой гостеприимной вдовы Анны Романовны Чухаловой.

Как-то в дождливую летнюю ночь в отведенной мне вдовою горенке я делал свои путевые заметки. Керосиновая лампа с выщербленным стеклом тускло рассеивала свет по горенке, обитой коричневыми обоями. Вокруг лампы роем вились светлые и черные бабочки.

Я не слышал, как кто-то подошел к открытому окну, и вздрогнул, когда раздался голос:

– Хозяйка дома?

– Хозяйка? – переспросил я, обернувшись.

В окно были видны плечи незнакомца в мокром плаще. С головы его струилась вода. Он смотрел на меня хмуро и серьезно. Усталым движением левой руки он смахнул дождевые капли с прямого тонкого носа, вздохнув, щурясь, выслушал мой ответ.

– Анна Романовна только что вернулась с заседания правления колхоза, – ответил я. – Она спит. Вам необходимо ее видеть?

– Нет, – ответил незнакомец. – Но, бывая в Покровском, я всегда останавливаюсь в ее доме. Я из тайги. Главный прораб Д. – леспромхоза. И мне все-таки придется здесь переспать эту ночь.

Говоря это, он улыбнулся. Но и улыбка, как и все его движения, была усталая.

Я открыл калитку ограды и ввел в дом незнакомца, назвавшего себя Григорием Ивановичем Черемных.

Поговорить нам не пришлось. Главный прораб сразу же, как только вошел в горенку, заявил, что он всегда спит на голом жестком диване в углу горницы. Полусонными движениями он сбросил мокрый дождевик, снял тяжелые болотные сапоги и, подложив под голову кожаную тужурку, лег на диван и мгновенно заснул.

Спал он на спине. Молодое, скуластое, обросшее сизоватой щетиною лицо было спокойно, губы плотно сжаты. Черные стриженые волосы на голове щетинились. Грудь и руки, укрытые армейским кителем, возвышались горбом. Рядом на стуле лежала армейская зеленая фуражка.

В эту ночь мне почти не пришлось спать. Не успела еще дрема отуманить мое сознание, как кто-то дробно забарабанил в окно рядом с моей кроватью. Опираясь рукой о подоконник, я выглянул на улицу. За окном отбеливало. Разорванные гряды лиловых облаков лениво ползли на север.

– Кто там? – окликнул я.

К окну подошел мужик в тужурке, прислоняя широкое бурое лицо к стеклу, присматриваясь, сказал:

– Вроде не узнаю.

– Кого? – спросил я, открывая окно.

– Так оно и есть.

– Что? Вам кого нужно?

– Да самого надо. Он говорил, будет тут.

– Кто? Григорий Иванович?

– Он самый. Скажите ему – у моста затор. Вот-вот сорвет мост. Измучились мы и не знаем, что делать. А лес все напирает и напирает. Эдакий заторище, прямо беда! – Мужик вздохнул, поправил картуз, сидящий лепешкой на его голове, и для убедительности пояснил: – Непременно сорвет мост. Непременно. Эдакий заторище! Беда.

– У моста затор? А вы что же, проспали, Васильев? – вдруг глухо спросил прораб Черемных.

– Я с бригадой у Малтата стоял. Да вот не сдержали, – попытался было оправдаться Васильев.

Похрустывая болотными сапогами, прораб ушел. Любой позавидовал бы расторопности этого человека и тем более лисьей чуткости его сна.

Утром, после его ухода, я увидел на диване черную руку. Обыкновенную искусственную кисть руки в черной перчатке. Рассматривая ее, пробуя сжимать и разжимать пальцы, я невольно думал о войне, об инвалидах, так или иначе приспособляющихся к трудовой жизни.

В горницу вошла, мягко ступая, Анна Романовна. Здесь, в Покровском, Анна Романовна – бухгалтер колхоза. Дородная, приземистая, светловолосая, с лицом румяным, как мякоть спелого арбуза, она имела характер добродушный, но твердый. Ей тридцать лет. Бездетная. Муж ее до войны был бухгалтером колхоза. Погиб на фронте еще в первый год войны. Прослушав шестимесячные курсы, в 1943 году Анна Романовна стала бухгалтером. Колхозники ее хвалят и частенько говорят: «Не подломись, Анна Романовна. Не подломись». Лодыри, обиженные Анной Романовной, предупреждают: «Считай, да не просчитывайся. Видим все. Много путаницы делаешь. Неуч». Но все это мало трогает Анну Романовну. Конторские книги у нее всегда в порядке. Залежалых ведомостей, не разнесенных по книгам, у нее нет. Годовой отчет в прошлом году сдала раньше всех колхозов района. В доме у Анны Романовны всегда полная чаша и порядок. Ее мать, согбенная годами старушка, с лицом, напоминающим смятый табачный лист, хлопотливо следит за огородом, ухаживает за маленьким ягодником вокруг дома, присматривает за коровой и за домашней птицей. Старушка с ранней зорьки и до поздней ночи на ногах. И все это хозяйство – большой крестовый дом, корова, два десятка кур, одиннадцать уток, семь голов овец, огород, ягодник, три колодки пчел – лежит на двух женщинах. И во всем порядок. И все делается вовремя.

Анна Романовна улыбалась.

– Ох, как же вы плохо спали, – сказала она, сияя розовым лицом. – И кто это вас беспокоил, прямо не могу понять. Ни клопов, ни блох в моем доме нет. А вы то шумели, то что-то двигали и даже разговаривали. Я уже хотела ночесь спросить…

Анна Романовна замолчала. Ее взгляд случайно упал на круглый стол, куда я только что положил черную руку прораба. Лицо Анны Романовны вспыхнуло. Ее высокая грудь под белой кофтой поднялась до глубокого вздоха.

– То-то вы и плохо спали. И давно он ушел?

– Ночью же и ушел, – ответил я.

– И всегда он так. – Анна Романовна свела свои тонкие брови. – Явится ночью, а исчезает с зарей. Когда он отдыхает, я и понять не могу. Летом у него – лесосплав. Зимою – лесозаготовки. Осенью – лесосплав. Весною, пока на реках лед, подготовка к лесосплаву. И всегда он спешит. И все срочное.

Говоря так в раздумье, Анна Романовна думала о чем-то своем, сокровенном.

– Вы хорошо его знаете, Анна Романовна?

– Еще бы, – призналась хозяйка. – Пять лет как я знаю его.

– И давно он с фронта?

– Да он не фронтовик. Ах, это вы про руку? Это он еще в своем первом плавании руку потерял. Тогда он был еще молодым парнем. Плыли они по Енисею. Буран захватил их у Осинового порога. Могли утонуть все, если бы вовремя не причалили. А буря отжимала плот от берега. Он бросился в воду, подтащил бечевой чалку к берегу и, когда заматывал канат вокруг дерева, как-то второпях оставил пальцы правой руки в узле. Так и отрезало. Вот с тех пор его и прозвали Большим Лоцманом.

– Так это и есть знаменитый Большой Лоцман?

– Ну да, – улыбнулась Анна Романовна. – А вы и не знали?

Взяв со стола черную руку, она вышла из горницы, а я решил разузнать, как Большой Лоцман справился с лесным затором.

После завтрака я вышел на реку Дербину, по которой плавили лес бригады рабочих Д. – леспромхоза. Утро стояло жаркое. Струистое марево синей дымкой застилало пойму Дербины. В кустарниках визжали ребятишки. Пугливые пернатые обитатели кустарника, мелькая крыльями, чирикая, посвистывая, обрадованные солнечным днем, кувыркались в воздухе. Близ Покровского моста на сваях через реку Дербину трое рабочих, голые по пояс, в мокрых штанах, босиком, ловко перебегая с лесины на лесину и работая баграми, проталкивали бревна под мост.

На пологих берегах, на отмелях виднелись груды леса, вынесенного во время затора. Вода в Дербине мутная, ревучая, холодная. Лесины, толстые, ослизлые, обтертые друг о друга, мчались бесконечной вереницей. Некоторые из них ныряли, поднимались вертикально над водой и с грохотом ложились поперек. Их подхватывали баграми сплавщики, направляя в общую слаженную цепь. Работа сплавщиков трудная. Необходимо иметь не только ловкость рук, смекалку, но и проворство ног. Малейшая оплошность – и можно угодить под лес. Сплавщиков подстерегала опасность на каждом шагу, на каждом прыжке.

Большой Лоцман стоял на мосту, широко расставив ноги, и внимательно наблюдал за проворной работой сплавщиков. На мосту он стоял, вероятно, давно. Кожаная тужурка, китель, дождевик лежали на перилах. Сорочка расстегнута, рукава засучены, сапоги испачканы илом и грязью. Рядом с ним торчал воткнутый костылем в плаху длинный багор.

Взглянув на меня синими большими глазами, Большой Лоцман кивнул головой, как знакомому, и снова стал смотреть на плывущий лес.

– А мост вы все-таки спасли? – спросил я.

– Не спасли, – сердито ответил Большой Лоцман.

– Разве опасность не миновала?

– Да он и так еле стоит. Разве вы не заметили вырубленные сваи? Пять свай вырубили. Теперь мост на весу. Если пустить трактор или две груженые телеги, он завалится. И вообще, мост построен неправильно. Река сплавная, а мост на сваях, и каждый лесосплав здесь заторы. Здесь нужно построить мост перекидной, на весу. Я пять лет доказываю покровчанам, что им легче перестроить мост заново, чем ремонтировать каждый год старый. Нынче осенью, я думаю, мы сами перестроим мост за счет леспромхоза.

Я закурил.

– У вас тут, я вижу, только трое рабочих. Не мало?

– Хватит. – Большой Лоцман улыбнулся. – Ночью Васильев поставил тут двадцать человек, но они только мешали друг другу.

«Да, он настоящий деловой человек», – подумал я, оставляя Большого Лоцмана на мосту. Неделю я присматривался к этому человеку. Каждый вечер он приходил ночевать в дом Анны Романовны. Он был малоразговорчивым, даже угрюмым. В леспромхозе и тресте его любили и побаивались, авторитет у него был всюду огромный. Он хорошо знал механику, двигатели внутреннего сгорания, знал ботанику и лесное хозяйство, технологию разделывания древесины. Свои обширные познания в лесном деле он приобрел в упорной работе.

В конце июля я уехал из Покровского. Свои дела, свои заботы вытеснили из моей головы образ Большого Лоцмана. Я думал, что узнал его хорошо после этой первой встречи. Но при второй встрече с ним я убедился в обратном, то есть в том, что в это время я еще слишком плохо знал Большого Лоцмана.

3

Случилось это уже осенью.

Я приехал в город Б. и остановился в гостинице. В воскресный пасмурный день, после обеда, я заглянул в биллиардную по соседству с ресторанным залом и, к своему изумлению, увидел Большого Лоцмана с кием в руке. Поздоровавшись, я присел на диван, решив от нечего делать понаблюдать за игрой.

– Семеркой в одиннадцатый, пятерку в угол, – сказал Большой Лоцман.

– Удар за партию – идет? – усмехнулся его партнер.

– Я не хочу, чтобы вы так быстро проиграли. Но пятнадцатый будет в лузе, – спокойно проговорил Большой Лоцман.

Шар «пять» при игре в пирамиду большим счетом принимается за пятнадцать.

Любители встали с диванов и, тихо посмеиваясь, следили за каждым движением безрукого игрока. Положить пятерку двойным переходным ударом шаров можно было только при условии классической точности.

Я взглянул на руку Большого Лоцмана и заметил: кий накрепко был притянут к ладони руки-протеза резиновым жгутом.

Большой Лоцман перегнулся на левое плечо, отвел кий, секунду смотрел на шары острым взглядом, затем раздался сухой короткий удар по «своему» – шар толкнул в бок семерку, семерка прорезала поле узким коридорчиком между шарами и ударила в лоб одиннадцатый шар, а этот тихонько толкнул стоявшую у лузы «пятерку».

– В лузе!

– Ударчик ничего себе! – раздались голоса.

– Интереснейший моментик в жизни! – загадочно произнес обескураженный партнер Большого Лоцмана.

Ко мне подошел полный, приземистый человек на коротких ногах в осеннем драповом пальто, в сапогах, в кепке, мой новый таежный знакомый, директор Д. – леспромхоза, Иван Никитич Пивников. Мы разговорились. Я с восхищением отозвался о мастерской игре Большого Лоцмана.

– Игрок, горячий игрок, – усмехнулся Пивников. – Это он руку свою тренирует. Без таких упражнений мышцы руки совсем ослабли бы, атрофировались. А игрок Григорий Иваныч горячий. Да он и в деле таков. С огнем. Такие люди подхлестывают жизнь, знаете ли. Крепко подхлестывают. Обжигают. Без таких людей жизнь была бы неинтересной…

– Да-а, – помолчав немного, снова заговорил Иван Никитич, – я вот тоже горел в юности. Но плоховато. Большого огня из меня не вышло, а просто – деловой человек. Нас много – мы сама жизнь. Их меньше – они пламя жизни. Вот он во время войны, в трудные годы, случалось, лазил по тайге без сна, без отдыха, без передышки месяцами. Голодный, переутомленный, а горячий. Чудеса творили рабочие на лесосплаве. А какие рабочие? Женщины больше, девушки да подростки. Мы все недосыпали. Испытывали трудности. Но он по-особенному горел.

Я знал слабость директора леспромхоза – в свободные минуты он любил поговорить, даже пофилософствовать. Говорил он пространно, обстоятельно и спокойно, как бы рассуждая вслух, а я, не перебивая, слушал.

– Я, батенька мой, читал у Горького про сердце Данко, – продолжал директор. – Горький хорошо нарисовал кривую хода таких горящих. Объяснил их. Жил ведь человек, который грудью навалился на ствол стреляющего вражеского пулемета? Жил. Второй направил свой гибнущий самолет во вражье скопище. Третий творит в тайге чудеса. Выжимает из невозможного возможное. Дает миллионы кубометров леса. Их много, таких горящих. А кто они? Огни нашей жизни. И чем больше их – тем интереснее, значительнее жизнь. Я определенно так думаю…

– Вот сегодня мы выплываем на «Голубой стреле» за сто верст к нашей гавани в леспромхоз. Штурман «Стрелы» отдал свои якоря: наотрез отказался вести пароход вверх по Енисею. Рейс опасный. Утонуть можно. Погода, знаете, скверная. На Енисее ледок. Забереги. В верховьях выпал снег. А плыть надо… Утром я получил телеграмму: мотористы не выводят катера из гавани и просят разрешения уходить вхолостую в зимний затон. Что делать? Семь тысяч кубометров запрудили всю гавань. Пять-шесть дней промедления – и выкатывай лес на берег. Всю зиму будешь вырубать изо льда. И финансы подрежешь, и леспромхоз. А лес распределен: пять тысяч кубометров в Сталинград на новостройки, две тысячи – экспортный. Возможно ли оставить такой лес? Нельзя. Берем трестовскую «Стрелу» и идем к своим берегам. Плаванье предстоит, знаете ли, этакое сердцещипательное.

– Кто поведет «Стрелу»? – спросил я.

– Большой Лоцман.

– И это в самом деле опасный рейс?

– Испытайте! «Стрела», знаете ли, чудесный полукатер, полупароход. С двумя винтами. Мощная. Побывала на дне три раза.

– Как это – три раза была на дне?

– Отдыхала. В двадцать седьмом году затонула в Верхне-Енисейском пороге, в тридцать четвертом году лежала на дне порога Тубы, в тридцать девятом где-то около Турана в устье Тубы. Тогда утонула вся команда – шесть человек. Как видите, «Стреле» не привыкать…

– И когда вы в рейс?

– Часа через два. А вы что, хотите прокатиться?

Нашему разговору помешал шум в биллиардной. Большой Лоцман выиграл, но удивлен этим был, кажется, из всех присутствующих один только я.

Вечерело. Тяжелые густые тучи нависли над великой сибирской рекой. Осень стояла дождливая, потому-то Енисей и разбух по-весеннему. «Голубая стрела» – быстроходный большой катер – зыбко качалась на волнах. Волны катились гряда за грядой. Весь день шумел ветер навстречу течению, студеный, северный. Енисей раскачался. Холодно. Я спрятал руки в карманы пальто и втянул голову в плечи. Пивников, вразвалку, на коротких толстых ногах, поднялся по трапу на борт «Стрелы». Мы приехали последними из тех, кто идет в этот опасный рейс.

В большом штурманском салоне светло и уютно. В сборе вся команда. Коренастый штурман в короткой меховой тужурке и он же капитан Илья Бекасов стоит у окна и смотрит куда-то на воду. Рядом с ним на стуле, положив ногу на ногу, рулевой по фамилии Синенький. Черномазый механик Стамов, второй молоденький механик Петя Желичев, радистка, белокурая девушка Варя Звягинцева, мотористы, кочегары, мужик с русыми, вверх закрученными усами, участник совещания в тресте – все они, эти люди, идущие в опасный рейс, напряженно и выжидающе посматривают на Большого Лоцмана. А тот сидит за красным круглым столом в мягком черном плаще с капюшоном и барабанит тонкими сухими пальцами о крышку деревянного портсигара.

– Все в сборе? – глухо спрашивает Большой Лоцман и медленным, тяжелым, испытующим взглядом поводит по лицам. – Давайте отчаливать, Илья Данилыч. Пора.

Илья Данилыч Бекасов, похрустывая сапогами, отходит от окна.

– Ну что же, отчалим, – отвечает он. – Только я должен еще раз предупредить: Енисей в качке. Бакены не видны. Тучи набухли, и жди снега. Невозможный рейс. Да, невозможный. Гибельный!

Большой Лоцман встал. Щуря по-близорукому глаза, сердито ответил Бекасову:

– Кто заранее говорит о невозможности, тот расслабляет силы и волю. Не спорю, рейс будет трудный. Но партия доверила нам большое государственное дело. Об опасностях ли нам думать? – Мгновение помолчал. И, отводя взгляд от Бекасова, обратился к команде: – «Стрелу» веду я. Енисей бурлит? Пусть. Кромешная тьма? Пусть. Я поведу «Стрелу» вслепую. Промером проведу! Но завтра утром мы должны быть в нашей гавани и не дать заморозить семь тысяч кубометров леса… По местам, товарищи. Синенький – наверх, в рубку, Стамов, Желичев, Ильин, Зубов – к моторам.

Замыкая цепочку за уходящими из салона, Большой Лоцман закрыл за собою дверь. Гулкие шаги его сапог раздались на железных сходнях капитанского мостика.

Он поднялся наверх. Мужик с закрученными усами решил пойти в машинное отделение. «Там ловчее спать, – сказал он уходя. – Тепло и дремотно. Ну а ежели, не ровен час, «Стрела» затонет, то сонному тоже ловчее идти на дно». Вероятно, к такому выводу он пришел во время ссоры Большого Лоцмана с капитаном-штурманом Бекасовым.

«Стрела» вздрогнула, накренилась на левый борт и зигзагом пошла в реку. Дул попутный ветер. Неистово ревели моторы. Из черной трубы валил густой дым. Стерляжий нос «Стрелы» был приподнят и безжалостно резал водную толщу, вспенивая ее и отваливая на две стороны толстыми серебряными пластами. Правобережные горы, чернеющие в ночи, светлячки промышленных огней у подножья гор уходили назад. Мы обогнули остров Молокова и вошли в основное русло.

«Стрела» мчится быстро, словно летит над водою. В носовой части капитанского мостика у фок-мачты пытливо всматривается во тьму Большой Лоцман. Разве он носит очки? Да, он в очках и кажется еще строже, тяжеловеснее.

– Тихий. Идем под мост, – говорит он.

– Тихий! – отдает команду Бекасов в рубку Синенькому.

Бекасов и Большой Лоцман разделили между собою командование, хотя «Голубая стрела» и передана в полное распоряжение Большого Лоцмана.

Мост остается позади.

– Полный. На все обороты. Дать свет в прожектор… Идем левобережной? – спрашивает Бекасова Большой Лоцман.

– Левобережной, – отвечает Бекасов. – Синенький, лево руля!

«Стрела» с креном загибает влево и, все так же вздрагивая под ударами двух винтов, входит в левобережную протоку. Небо мутное, тучи ползут так низко, что кажется, вот-вот лягут на «Стрелу» дополнительным грузом.

На мостике в носовой части установлен мощный прожектор. Белые полосы ярко-ослепительного света щупают берега. Третий столб света лежит вдоль реки, покачиваясь. Мы идем невдалеке от левого берега. Матрос Васюк, в белом полушубке и в валенках, направляет свет прожектора по команде Большого Лоцмана и Бекасова. Бекасов частенько смотрит в бинокль, а «Стрела» мчится и мчится на полных оборотах. Иногда она резко меняет курс, отходит в глубь реки – в такие минуты с трудом удерживаешься на ногах.

Я возвращаюсь в салон погреться. Там по-хозяйски восседает за столом Иван Никитич Пивников. Батарея пивных бутылок полукольцом стоит перед ним. Осанистый, медлительный, он смотрит на меня маленькими колючими глазами, спрашивает:

– Плывем? – и, не давая ответить, продолжает: – Да, батенька мой, плывем. Как она хлещет! Испытал я ее с Большим Лоцманом и на малых, и на полных оборотах. Садитесь. Угощу. Захватил на всякий случай. Люблю жигулевское с искорками! Водка – гадость. А пиво замечательно бодрит. Ну а волноваться особенно нечего. Григорий Иванович у нас с хорошим глазомером.

– Глазомер-то у него, пожалуй, неважный.

– Это из каких источников?

– На мостике он в очках.

– А-а. Значит в очках? Случается. Страдает близорукостью. Очки редко носит. В крайнем случае. А вы попытайтесь вступить с ним в соревнование по стрельбе в цель. Он меня однажды так осадил, что больше не спорю. Рука у него тверда, а сердце… О сердце умолчу. Не знаю. Ну, что же вы пьете такими длинными глотками? Пиво, батенька ты мой, пьют для беседы или для думы.

– О чем же вы думаете?

– Как о чем? Я должен был сегодня вечером выступить в прениях по вопросу прорыва в Сесимском леспромхозе. Там у них сплошные прорывы: лесосплав – дыра, лесовывоз – другая, рабочая сила – третья. И так до пяти, я свои замечания передал моему соседу, директору Елгашинского леспромхоза. Вот сижу и думаю, как он сейчас кроет на все корки сесимцев. И все ли он предусмотрел? Запутается. Скомкает. Потеряет нить обстоятельности – и конец! Лучше бы мне самому выступить. Не удалось. А жаль. Очень жаль!

Вдруг «Стрела» резко накренилась. Бутылки пошатнулись, звякнули. Иван Никитич с не свойственным для него проворством успел схватить всю батарею в обнимку.

– В третий раз! Это они курс меняют. И хлещет же!

Во второй половине ночи, после беседы с Пивниковым, я уснул крепким сном на диване.

Как долго я спал – не знаю, но меня вдруг схватило какое-то чудовище за шиворот и с легкостью пушинки приподняло в воздух. Я открыл глаза. Пивников усердно тряс меня за плечо и за голову.

– Ну, спите! – рявкнул он. – И на дне бы не проснулись. Нет, куда там. Ну, спите!

– А что?

– Тонем!

– То есть как – тонем?

– Обыкновенно. В носу пробоина. Кажется, налетели на подводный камень. Разве вы не чувствуете, что мы не плывем, а стоим на месте? А как нас тряхнуло. Ого! – На бесстрастном, невозмутимом лице Пивникова я не прочел ни волнения, ни страха, ни сожаления. Точно путешествие на дно реки не являлось для него трагедией, а только изменением курса «Стрелы», о чем он и сообщал мне. Однако очутиться в ледяной воде Енисея мне, человеку сухопутному, вовсе не улыбалось.

– Если мы действительно тонем, надо же что-то предпринимать? – спросил я, окончательно освобождаясь от сна.

– Вот я и разбудил вас.

– А что я? Ничем не могу помочь. Я ничего не понимаю ни в речном плаванье, ни в этих подводных камнях. Пробоину невозможно заделать?

– Это мы посмотрим. Вы будете здесь. И, пожалуйста, никакой паники! Иначе Большой Лоцман высадит вас на какой-нибудь необитаемый остров. Главное – спокойствие. Там радистка подняла шум и уже запаслась выговором. Она же и меня разбудила. А тут снег повалил. Ничего не видно. Сердцещипательное плавание, батенька мой. Сердцещипательное.

И ушел. Думая о судьбе «Стрелы», о словах Бекасова и упрямстве Большого Лоцмана, обвиняя его в неосмотрительности, я застегнул пальто на все пуговицы и поднялся наверх.

Ни зги не видно вокруг. Темно. Мрак. Ослепительный свет прожектора не пробивает свистящей мглы. Ветер и ветер! Холодно, сыро, хуже, чем зимою. Валит густой снег. И какие же это мрачные края! Да утихнет ли этот ветер и перестанет ли идти этот снег? «Вот она какова, Сибирь, в действительности!» – думаю я, хмуро озираясь вокруг. Мне нестерпимо холодно от студеного ветра. Мне холодно от снега. Мне холодно и от этой неизвестности, в которой находится «Голубая стрела». Сыро. Гадко и сыро на душе. А где-то далеко на юге так ослепительно сияет солнце золотой осени!..

На капитанском мостике похрустывает липкий снег. У рубки я наталкиваюсь на сугроб, иду дальше, к черной фигуре человека, управляющего прожектором. Но где мы стоим? У берега на якоре? В реке? Мне кажется, мы стоим в реке. Машины работают на малых оборотах. Потому-то «Стрела» и дрожит, точно в лихорадке.

Матрос Басюк, широкоплечий детина в черном бушлате, перебирает ногами на одном месте, словно танцует, присматривается ко мне, хладнокровно спрашивает:

– А что же вы не спите, товарищ? В такую погоду только и спать, не высовывая носа на ветер.

– Что-то не спится, – отвечаю я. – Мы где стоим?

– Да в реке. Пробоину заделываем. Налетели вот – экое непроглядище! Здесь, на Манском перекате, подводных камней чертова пропасть. И почему их не подорвут аммоналом? Удивленье. И каждый год здесь кто-нибудь да налетит… Вот заделают механики пробоину, и поплывем дальше. Нам надо утром быть в гавани.

– До гавани еще далеко?

– Да нет, почему далеко? – говорит Васюк. – Близко. Большой Лоцман человек бывалый, братишка. Он хорошо знает Енисей и вдоль и поперек. Сказал – утром будем, значит, должны быть. Это уж определенно. Человек он, как я гляжу, с морским характером. Ему бы в море плавать, а вот прилепился он к этой реке, не оторвешь… Эх, как запорошило прожектор! Я вот сейчас продраю стекла, да пощупаем берег. Я, товарищ, и на фронте возился три года с прожекторами. Вы слышали, как мы слепили немцев? Нет? Как же это!.. Гм… В газетах про то было описано досконально. Факт эдакий, братишка, новый. Родился в нашей армии. Да-а. Когда мы сжали гитлеровцев в кольцо, командование отдало приказ: направить ночью все мощные прожекторы на их линию. Эх, и здорово же мы их тогда прощупали! Как на ладонь положили. А двадцать две тысячи орудий дали им такую припарку, что ввек не забудут, как подползать к Москве! Я пять ночей не спал. Душа горела: скорее бы в их логово, в Берлин! И мы ворвались… Эх, золотое времечко, есть что вспомнить. – Васюк глубоко вздохнул. – Вы курите, товарищ?

Я угостил матроса папиросой. Он, наклонив голову, заслонил ладонями пламя моей спички, прикурил и, взяв тряпку, стал протирать стекла прожектора. А внизу кто-то из дежурящих на промере затянул песню:

Васюк перегнулся через опалубку и, заглядывая куда-то в темноту, вниз, крикнул:

– Эй, Норкин! Какое тебе тут море?.. И я что-то не помню твой «платок голубой». Тебе что, приснилось?

Норкин не ответил. Помолчав немного, он снова затянул унылым голосом песню с того же куплета. Васюк отошел от опалубки, заметил:

– Вода шумит со льдом. А снегу, видать, конца не будет. Дурной здесь климат… И-эх, и поет же он!

В салоне Большой Лоцман открыл летучее совещание. Весь мокрый, блестящий, в плаще, он стоял, положив свою черную руку на отполированную поверхность буфета, и слушал выступление матроса Митюрина.

– …Вот я и говорю, – продолжал Митюрин свое обстоятельное выступление, – промер с моего борта мели не показывал. Вроде все шло хорошо, и вдруг – тр-рах!.. Нос у «Стрелы» повело вверх и вроде набок. Значит, съехали со скользом с камня. Надо вести промер с двух бортов. Так мы еще пройдем. Прожектор светит впустую. Ему полундра, Васюк не успевает протирать глаза. Такая пороша сыплет. Как лопатой бросает!.. А промером пройдем. Определенно. Сатана их возьми, эти камни. Вроде все шло хорошо, и вдруг – тр-рах!.. Да ладно, что шли на малых оборотах. А то бы… были на дне. Я вот помню в сорок третьем году, на «Академике Павлове» мы плыли из Енисейска…

– Ну, про «Академика Павлова» ты, Митюрин, расскажешь в гавани, – перебил матроса Большой Лоцман. – А сейчас мы пойдем дальше. И полным ходом пойдем. Время терять нельзя. Я думаю, Майский перекат мы прошли. Это мы рванулись на Осиновском, у Лебяжьей перевалки. Дальше здесь, вплоть до нашей гавани, все пойдет хорошо. Все ясно… А теперь по местам.

И, строгий, худощавый, деловитый, первым покинул салон. За ним вышли Бекасов и матросы.

…И вот мы снова идем. «Стрела», окутанная непроницаемой мглою, мчится полным ходом вверх по течению хмурого Енисея. Мокрый снег, разбиваемый встречным ветром, липнет на палубе, на рубке, как пластырь. Стерляжий приподнятый нос «Стрелы» мнет рыхлые льдины. Прожектор, нащупывающий левый берег, теряет свой ослепительный белый свет в толще снежной пороши.

– Эх, и погода же здесь, – ворчит матрос Васюк. – Ну что это такое, товарищ? Пять часов подряд валит снег. Я думаю, мы, пока дойдем до гавани, обрастем льдом. А смелый человек Большой Лоцман: полный ход дал!.. Значит, хорошо знает фарватер. Люблю смелых людей: с ними веселее жить. А глупых не люблю. Глупый человек сейчас бы пустился в рассуждения: да как это можно? Да не опасно ли? Да не лучше ли не рисковать? Да то, да се… Эх, ну и погода! – И, пританцовывая у прожектора, поворачивает сноп света то вправо, то влево.

А холодно! Ночь, снег и ветер…

Трап, ведущий с мостика, заметен снегом. Придерживаясь за настывшие поручни, я сошел вниз. В салоне на широком диване всхрапывал толстый, спокойный Пивников. Под круглым столом, стукаясь о ножки, каталась черная бутылка. Мужик с закрученными усами курил трубку, восседая на двух сдвинутых стульях.

– Хорошо плывем, паря?

– Хорошо, – ответил я мужику.

– Погода-то, паря, не приведи господи какая. А доброй погоды теперь неоткуда ждать. Время минуло. Правильно он рассудил, Григорий Иваныч. Ежели в эти три дня лес не возьмем из гавани, там ему и хана… Застынет во льдах. В этом и дело. А мужик он хваткий. Вслепую, где промером, где так, а непогодицу одолеет. Непременно. Бывалый лоцман. Не зря его прозвали прелюбовцы Большим. Случалось и мне плавать с ним по Кизыру…

Слушая мужика, наблюдая за перекатами черной бутылки, я задремал.

…Утром мы были в гавани.