Государь вернулся в Петергоф через неделю. День стоял жаркий. Влажный. Прохладу можно было отыскать только под широкими кленами, благо, их в окрестностях росло немало. Поля, уходившие за горизонт, утопали в утренней дымке, – верная примета того, что жара пришла надолго и уходить не спешит. На светло-голубом небе не было ни единой тучки. Почва под ногами выглядела ссохшейся, растрескивающейся. Луга, прежде радовавшие взор сочной зеленью и цветами, пожухли и пожелтели.

Духота хватала за горло, сдавливала грудь. Казалось, что все живое замерло в ожидании проливного дождя.

Переждать столь чувствительную жару было возможно только в густой тени, где любит прятаться легкий ветерок, слегка волнуя своими прикосновениями густую листву.

Хорошо бы в такой палящий день почувствовать вкус живительного ливня, столь сильного, чтобы он сумел застудить всю землю, встряхнуть от знойной спячки приунывшую увядшую траву и дал природе возможность для вдохновенного цветения.

Однако придется подождать. Не время. Через день-другой изнуряющая жара погаснет под обильным осадками, а пока придется вдыхать обожженный зноем воздух.

До обеда государь провел время в кругу семьи с отрадным чувством после увиденного. Россия, несмотря на войну, не унывала, помогала фронту, чем могла, а поданные, от ближних земель до самой окраины величественной империи, стремились показать государю все лучшее, что было заложено в характере русского человека природой.

После обеда Николая Александровича ожидали государственные дела, и особый интерес представлял доклад военного министра Виктора Сахарова[36]: он должен был отчитаться о военной обстановке на Ляодунском полуострове и рассказать о том, что предпринимают для снятия блокады с Порт-Артура.

Проехав в поезде почти полторы тысячи верст и посетив во время коротких остановок госпитали с ранеными солдатами и офицерами, прибывшими с места военных действий, самодержец составил собственный взгляд на происходящие события, и ему интересно было знать, совпадает ли его точка зрения с суждениями Генерального штаба, от имени которого выступал военный министр.

Спасаясь от жары, император закрыл окна плотными тяжелыми шторами, погрузившими кабинет в сумрак. В назначенное время появился военный министр и, разложив карты на большом столе, он испросил у государя сорок пять минут для доклада. На что Николай Александрович охотно согласился. Сахаров вкратце рассказал о том, что русская эскадра под командованием контр-адмирала Витгефта[37] в Порт-Артуре попыталась прорваться во Владивосток. Однако неудачно, так как, заметив на горизонте многочисленный японский флот, контр-адмирал посчитал условия для боя невыгодными и вернулся в Порт-Артур. Вторая японская армия в бою у Вафангоу[38] нанесла поражение русскому первому Восточно-Сибирскому корпусу барона генерал-лейтенанта Штакельберга[39].

Военный министр выглядел напряженным, что не ускользнуло от внимательного взгляда Николая Александровича. Повода для ликования не было: русская армия всюду терпела обидные поражения, что усугубляло и без того невеселое настроение в обществе.

– Кажется, это генерал Куропаткин решил направить корпус генерала Штакельберга для снятия блокады Порт-Артура? – спросил государь, когда доклад был закончен.

Имперский военный министр Виктор Сахаров плотно сжал губы, после чего признал:

– Именно так, Николай Александрович.

– А вы не могли бы охарактеризовать генерала Куропаткина как командующего? – внимательно посмотрел государь на Сахарова.

– Право, мне неловко говорить про своего предшественника. Опасаюсь, что могу быть неправильно истолкован.

Самодержец пасмурнел:

– Меня интересуют военная сторона дела. Говорите как есть, мы с вами не впечатлительные гимназистки. Я вас прекрасно пойму.

– Как военный министр Алексей Николаевич, бесспорно, находился на своем месте. Реформами он укрепил военную мощь Российской империи. Значительно улучшил командный состав армии по офицерскому корпусу. Принял ряд мер дня омоложения армий, что в немалой степени сказалось на ее качестве и боеготовности. Именно благодаря его инициативе поднялся общий уровень офицерского корпуса. А еще он…

– Послушайте, Виктор Викторович, про все эти военные реформы Куропаткина я прекрасно осведомлен, – стараясь не сорваться на раздражение, произнес государь. – И, быть может, даже лучше, чем вы… И потом, ведь не он один занимался переустройством армии. Говорите по существу!

– Хорошо, отвечу как есть… По общему мнению офицеров Генерального штаба, командующий Куропаткин не обладает талантом крупного военачальника. В сражениях при Ляояне он проявил недопустимую нерешительность в командовании войсками. И наши армии вынуждены были переместиться из горной местности в равнинную, где оказались под постоянным артобстрелом из четырехсот японских орудий, что дало возможность японским войскам провести крупные наступательные операции. А ведь российские войска имели численное превосходство… Наши источники в японской армии утверждают, что такая тактика отступления русских войск была неожиданностью и для самих японцев, зачастую они без боя занимали огромные оставленные территории.

Заложив руки за спину, государь прошелся по комнате, потом резко развернулся и произнес:

– Это печально. А каково ваше личное мнение?

– Если генерал-адъютант Куропаткин и дальше будет оставаться командующим Маньчжурской армией, то нам не стоит ждать победы над японцами… Его командование может обернуться большими потерями в нашей армии.

– Возможно, что вы правы. Это все, что вы хотели мне сказать?

– Нет, не все, государь.

– Выкладывайте, что у вас там еще накопилось. Я должен знать все! – потребовал Николай II. – Мы обсуждаем судьбу нашего Отечества, а потому отставьте все ваши стеснения в сторону.

– Слушаюсь, государь! У нас очень скверно обстоят дела в разведке. Нет ни одного агента, который мог бы передавать нам сведения прямиком из японских штабов. Всю информацию о противнике мы получаем от военных агентов из Кореи или Китая. Часто это малограмотные люди, которые не могут увидеть главного, – взволнованно заговорил Сахаров. – Информация поступает в Маньчжурскую армию не напрямую, а через разведотделение штаба царского наместника на Дальнем Востоке генерал-адъютанта Алексеева[40]. Часто такая информация поступает с большим опозданием. Случается и так, что одни сведения противоречат другим, это приводит к неразберихе в армейских подразделениях. Все это усугубляется взаимной неприязнью между генералом Куропаткиным и адмиралом Алексеевым. Что, в свою очередь, сказывается и на настроении офицерского корпуса, и на самой работе русской военной разведки.

Государь неодобрительно покачал головой.

– Вижу, что ситуация и в самом деле не из легких. Я приму должные меры.

Генерал-адъютант Евгений Иванович Алексеев являлся главнокомандующим сухопутными и морскими силами в Тихом океане, а еще он был назначен наместником Императорского Величества на Дальнем Востоке, что накладывало на него большие обязательства.

В семье Романовых не без основания считали его внебрачным сыном Александра Второго, и с возрастом сходство только усиливалось. Адмирал Алексеев вполне мог быть его дядей. Беседуя с ним, Николай Второй не мог отделаться от мысли, что Евгений Иванович невероятнейшим образом походит на деда: унаследовал его могучую фигуру, волевое лицо, а манера держаться и разговаривать только доводили сходство до невероятного. Даже поворот головы, – со значением и величаво, – напоминали Николаю Александровичу деда и указывали на ближайшее родство.

Между ними были и существенные различия: Александр II неравнодушен к женскому полу, а Евгений Иванович, напротив, пребывал в холостяках, не собираясь и в будущем связывать себя узами брака.

– Благодарю за ваш подробный доклад. Что ж, будем принимать необходимые меры. По-другому уже невозможно. Можете идти, Виктор Викторович.

После ухода военного министра в кабинет государя вошел флигель-адъютант и доложил:

– Ваше Императорское Величество, в приемной вас дожидается казанский губернатор Полторацкий. – Отметив на лице Николая Александровича едва заметное неудовольствие, поспешно добавил: – Он сказал, что ему назначено.

– Да, это так… Пусть заходит, – разрешил государь.

В действительности государь ожидал Полторацкого на следующей неделе. Суббота – не самое подходящее время для визитов: большую часть этого дня Николай Александрович по обыкновению посвящал семье. Видно, барон Фредерикс нашел подходящие слова, что заставили губернатора немедленно выехать в Петергоф. Похвальное рвение.

Казанский губернатор Петр Алексеевич Полторацкий входил в когорту наиболее зрелых и влиятельных чиновников высочайшего ранга. Родился он в семье тверского губернского предводителя дворянства. Воспитывался в Пажеском корпусе. Свое первое серьезное назначение – на должность новгородского вице-губернатора, – он получил еще при императоре Александре II. Отслужив восемь лет, Полторацкий был определен на должность архангельского губернатора Александром III, едва вступившим в должность после злодейского убийства его отца, Царя-Освободителя[41]. На этом посту Петр Полторацкий пребывал недолго, менее чем через год он получил более значимое направление – на должность уфимского губернатора. Еще через шесть лет, – после серьезного разговора государя с Полторацким, – он был поставлен казанским губернатором. Назначение было весьма взвешенным: Казань во все времена считалась трудным местом работы, и, находясь на границе европейской части России и азиатской, – всегда важным. Санкт-Петербург уделял этому городу особое внимание. Карьера Петра Полторацкого развивалась стремительно, с полным правом его можно было назвать баловнем судьбы.

Пошел уже пятнадцатый год, как Петр Алексеевич губернаторствовал в Казанском крае. В его работе присутствовало немало просчетов, но больше было успехов, что удавалось далеко не каждому. Полторацкий был первым в России, кто инициировал пригородные телефонные линии, построив в уездных городах станции (немногим позже они появились в Первопрестольной). Именно при нем пришел из Зеленого Дола в Казань первый пассажирский поезд, состоявший из четырех неказистых вагончиков.

Государь Николай Александрович к назначениям своего батюшки Александра Третьего относился очень аккуратно, а потому губернаторов с вверенных им постов не перемещал. С Петром Полторацким государь встречался дважды в год, и всякий раз тот производил на молодого царя благоприятное впечатление: порученный ему регион губернатор знал досконально, успешно находил взаимопонимание с местными татарскими элитами, привечал купцов-староверов, пользовавшихся в губернии немалым влиянием. И, надо отдать должное, сделал немало для процветания Казанской губернии, и по некоторым показателям она опережала даже Первопрестольную.

В этот раз разговор предстоял сложный и весьма обстоятельный.

Петр Алексеевич прошел в кабинет царя, слегка наклонив голову. По пасмурневшему лицу самодержца было заметно, что настроение у него неважное, – а о чем пойдет разговор, казанский губернатор догадывался. Государь потребует рассказать о похищении чудотворных икон. Следует подобрать подходящие слова, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию и заверить, что казанский уголовный сыск делает все возможное для поиска преступников и возвращения святынь в лоно Церкви.

О трудности предстоящего разговора свидетельствовали даже многочисленные казусы губернаторской поездки. Первый из них: он едва не опоздал на свой поезд. В дороге были две незапланированные остановки, последняя из которых затянулась. Уже подъезжая к Москве, поезд чуть не потерпел крушение: впереди лопнул рельс и движение поездов надолго застопорилось. Уже в самом Петергофе губернатора остановил казачий дозор и потребовал предъявить удостоверение личности. Петр Алексеевич хотел было возмутиться, но, поломав характер, дружелюбно представился и предоставил для изучения документы. Этого оказалось мало, и старший патруля, вернув документы, распорядился ему направиться к сотрудникам Регистрационного бюро для подтверждения личности.

Разговаривать пришлось с полковником Спиридовичем[42], шапочным знакомым Петра Полторацкого. Но даже после подтверждения собственной личности Петр Алексеевич не был полностью уверен, что встреча с самодержцем все-таки состоится. Все это время, в ожидании аудиенции, у него не проходило ощущение, что за ним пристально наблюдают.

Порог государева кабинета губернатор перешагнул, заметно робея, чего ранее с ним не случалось. Уже третьему царю служил, повидал немало, никогда не конфузился, а тут как мальчишка тушевался! И ведь было из-за чего.

– Присаживайтесь, Петр Алексеевич, – доброжелательно предложил царь, указав на один из стульев по правую руку от стола. – Как добрались?

– Спасибо, благополучно, – отвечал Полторацкий, понимая, что нет никакого смысла рассказывать о злополучиях, что с ним приключились в дороге.

– Вы получили мою телеграмму?

– Да, – сглотнув, отвечал Петр Полторацкий.

– Давайте перейдем сразу к делу… Что вы можете сказать об ограблении Казанского Богородицкого девичьего монастыря и о чудотворных иконах, пропавших из собора Явления Казанской иконы Божией Матери? Есть какие-нибудь результаты?

– Ваше Императорское Величество, поисками иконы занимается весь казанский сыск. Дело ведет лучший судебный следователь по важнейшим делам Александр Степанович Шапошников. Ему предоставлены самые широкие полномочия, и в ближайшее время он отыщет преступников. Уже имеются первые подозреваемые. Это некие Федор Чайкин и ювелир Николай Максимов.

– И как же они были обнаружены?

– Незадолго до ограбления монастыря ювелир Николай Максимов заказал смотрителю ремесленного училища Владимиру Вольману клещи с большим рычагом для растяжения колец. Тот в точности исполнил заказ и передал клещи Максимову, а вскоре произошло ограбление Богородицкого девичьего монастыря. Вольман, будучи человеком неглупым, предположил, что с таким инструментом вполне можно взломать монастырский замок. И он о своих подозрениях заявил в полицию. Следователь допросил ювелира, и тот признался, что заказчиком этих клещей является Федор Чайкин, проживающий у мещанки Елены Шиллинг вместе с ее дочерью и внучкой. Мещанка Шиллинг была допрошена и рассказала, что ее дочь с постояльцем отбыли в Москву. Однако Шапошников заподозрил, что женщина хочет направить следствие по ложному следу. Следственной группе удалось отыскать извозчика, который сообщил, что доставил пару с малолетней девочкой прямиком к пристани в Адмиралтейской слободе. По рассказу извозчика, ехать они должны были на пароходе «Миссисипи», но неожиданно изменили свое решение и отправились на «Ниагаре», следовавшей вверх по Волге, что он наблюдал лично. Казанский полицмейстер Павел Панфилов срочным порядком разослал телеграммы о задержании возможных преступников с подробнейшим описанием их внешности во все города вверх по течению от Казани. Полицейскими готовится спецоперация по их задержанию. Уверен, что в ближайшие часы подозреваемые будут изобличены и задержаны!

Государь слушал с большим вниманием, морщины под глазами слегка разгладились, но он по-прежнему выглядел сердитым и, кажется, меняться не собирался. За последние месяцы столько на него навалилось: без объявления войны японский флот атаковал порт-артурскую эскадру, уже на следующий день Высочайшим Манифестом было объявлено «о начале военных действий сЯпонией»; далее последовало пограничное сражение на реке Ялу, когда в результате ожесточенных боев японцам удалось сначала завладеть островами, а потом и вовсе вытеснить русскую армию с притоков реки. Немногим позже последовало сражение близ города Ляоян, в котором русская армия вновь потерпела поражение. На военные неудачи накладывалась личная драма государя – болезнь его наследника[43], не добавлявшая Николаю Александровичу оптимизма.

А тут еще и пропажа Казанской иконы Божией Матери, святыни и заступницы русской земли. Что вкупе со всеми бедами уже не кажется случайностью.

– В этой операции задействован глава нижегородской полиции барон Александр фон Таубе[44], не так ли? – неожиданно спросил Николай II. – Мне известно, что сейчас он находится на пароходе «Ниагара», которым, предположительно, плывет тот самый Федор Чайкин.

– Именно так, Ваше Императорское Величество, – с готовностью отозвался казанский губернатор, пытаясь не выказать сильного удивления.

Сам он узнал о предстоящем задержании преступника лишь в поезде (на одной из станций по пути из Москвы в Санкт-Петербург), а государю уже доложили о подробностях предстоящей операции. Это означало, что поискам Чудотворной Казанской иконы самодержец придает не меньшее значение, чем военным сражениям в Маньчжурии.

Николай Александрович неожиданно нахмурился, обозначив на переносице легкую морщинку:

– Хорошо. Вижу, что дело сдвинулось. Но для меня, как и дня всего русского православного народа, важно отыскать Казанскую икону Божией Матери как можно быстрее! Она важна не меньше наших побед в Маньчжурии, – сделав существенную паузу, добавил: – А, может быть, даже больше… Вы, кажется, служили в МВД?

– Именно так, государь, целых пять лет. После своей службы в Военном министерстве.

– Весьма похвально. Насколько мне известно, будучи уфимским губернатором, вы внесли в МВД предложение о преобразовании местного управления.

– Да, это так, – напоминание государя о столь значительном факте его биографии Петру Полторацкому было приятно. Действительно, он немало сделал для укрепления местной власти.

– Надеюсь, что в поисках иконы ваша деятельность будет столь же успешна. И в следующий раз мы повстречаемся при более благоприятных обстоятельствах. Как для вас лично… так и для всей России. Я ничего не могу более добавить к содержанию телеграммы, которую выслал вам ранее. Но повторюсь… Если чудотворные иконы не будут найдены, вас ожидает отставка, – проговорил государь, давая понять, что аудиенция закончена.

Тяжело поднявшись, казанский губернатор произнес:

– Разрешите откланяться, Ваше Императорское Величество.

– Вы свободны. Вас проводят.

Нетвердым шагом Петр Полторацкий направился к двери, взвалив на ссутулившиеся плечи укор государя, который, как выяснилось, был невероятно тяжелым.

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ОСТАЛСЯ ОДИН. На столе в небольшой березовой раме, окрашенной темно-желтым лаком, стоял портрет государыни. Захотелось немедленно позвонить Аликс, услышать ее убаюкивающий голос. Но телефона в кабинете не наблюдалось, таков был порядок, который он сам и установил, – полагалось выслушивать доклады и разъяснения не по телефону, а лично. Правило, заведенное государем, строго соблюдалось всеми высшими чиновниками министерств. Единственный телефон на царской половине находился в камердинерской, располагавшейся на антресолях, сразу над личными комнатами государя.

Но сейчас там размещались флигель-адъютанты, а мешать им государь не хотел.

В этот же день у Николая Второго был намечен третий докладчик, которого государь ждал с особым нетерпением. Он должен был прибыть в Санкт-Петербург еще две недели назад на пароходе из Маньчжурии вместе с ранеными солдатами, но боевые действия, развернувшиеся в районе Ляодунского полуострова, немного отсрочили назначенную встречу. И вот вчера государю сообщили о том, что докладчик находится в Санкт-Петербург и появится в Царском Селе в полдень.

После короткого стука дверь распахнулась, и в комнату, распрямив спину, вошел дежурный флигель-адъютант.

– Ваше Императорское Величество, только что в приемную явился полковник Самойлов.

– Пригласите его в кабинет, – распорядился Николай Александрович и отложил в сторону доклад министра финансов Витте, который следовало прочитать вдумчиво.

Дальновидный Сергей Витте, как и всякий экономист, выступал против всякой войны, полагая, что она может нанести государству значительный урон. Семь лет назад он резко отрицательно высказался против захвата Россией Ляодунского полуострова в Китае, где впоследствии был сооружен Порт-Артур. Изначально выступал и против столкновений с Японией, полагая, что военные действия приведут к замедлению темпов промышленного роста в Российской империи. Что, собственно, и произошло. Возможно, что где-то он и был прав. Во всяком случае, столь обидного поражения и национального унижения Россия еще не испытывала.

В кабинет уверенно вошел полковник Самойлов и остановился в нескольких шагах от государя:

– Разрешите доложить, Ваше Императорское Величество, полковник Самойлов прибыл по вашему распоряжению.

Поднявшись, из-за стола. Николай Александрович прошел по мягкому толстому ковру, заглушавшему его легкий шаг, и протянул руку:

– Как добрались, Владимир Константинович?

– Спасибо, благополучно, – ответил полковник и крепко стиснул государеву ладонь.

– Давайте, присаживайтесь, – указал Николай Александрович на свободный стул.

– Год назад я сидел именно на этом стуле, – улыбнувшись, заметил полковник.

– Я помню, – сдержанно ответил Николай Александрович. – Доклад ваш был нами подробно изучен. Но, к сожалению, ни Генеральный штаб, ни Военное министерство не сочло нужным что-либо поменять. И в результате недооценки противника мы сейчас несем серьезные потери… Я бы у вас хотел спросить: что-нибудь изменилось в разведке со дня нашей последней встречи?

– Кое-что поменялось, но это всего лишь толика того, что мы должны предпринять. Мы постоянно забываем, что японская разведка – одна из лучших в мире, наравне с германской. А в Азии ей просто нет равных. Мы по-прежнему продолжаем недооценивать японцев. До сих пор из наших агентов мало кто говорит по-японски, а японцы, выучив наш язык, свободно действуют по всей территории Российской империи. По антропологическим признакам они очень напоминают инородцев: бурятов, казахов, башкир… Им не нужно добывать даже какие-то данные в наших армейских штабах, все необходимое шпионы в состоянии получить из открытых источников.

– Это каким же образом? – брови государя поползли вверх.

– Я говорю о наших печатных изданиях. Сегодня утром я просмотрел несколько газет, и в каждой из них пишут о наших военных делах в Маньчжурии. Ладно бы просто писали, разъясняли, что там творится. Но почему-то каждая считает своим долгом обнародовать все, что происходит на фронте, – возмущенно проговорил полковник Самойлов. – И это неофициальные газеты… А официальные издания и вовсе размещают на своих страницах распоряжения военного министра. Взять хотя бы специальную военную газету «Русский инвалид», которую я приобрел вчера в Санкт-Петербурге. В ней пишут, какие воинские подразделения должны прибыть в Порт-Артур и когда им предстоит отбывать. В газетах дается развертывание всех наших резервных частей, перемещение запасных формирований вместо полевых, ушедших на Дальний Восток на переформирование. Японскому шпиону достаточно только посмотреть нашу периодику, чтобы сделать правильный вывод. Я уверен, что за всеми такими публикациями внимательно наблюдает японский Генеральный штаб и делает ценнейшие заключения о состоянии и боеспособности русской армии.

– Соглашусь с вами, должна быть цензура. Сегодня же отдам соответствующее распоряжение на этот счет. У вас нет сведений, кто сейчас руководит японскими агентами в Российской империи?

– Это Мотодзиро Акаси[45].

– Что он за человек?

– Образован, умен, окончил высшую военную академию Императорской армии. Продолжил учебу в Германии. Владеет несколькими европейскими языками, в том числе русским. Два года назад он был назначен военным атташе в России.

– Я его прекрасно помню – протянул Николай Александрович. – На меня он произвел очень благоприятное впечатление. С началом военных действий с Японией его назначили военным атташе в Стокгольме.

– Все так, государь. Однако если Мотодзиро Акаси отдалился от России географически, это совсем не значит, что он ею не интересуется. Я бы даже сказал, наоборот, интересуется больше, чем прежде! Нам известно, что месяц назад он встречался в Женеве с Плехановым и Лениным. Его цель – осуществлять подрывную деятельность в России. Здесь он оставил разветвленную сеть агентов, которая весьма эффективно действует в условиях войны. Наша контрразведка борется с ними, но не все так радужно, как может показаться.

– Значит, вы полагаете, что значительную роль в финансировании многочисленных сепаратистов играет именно Япония?

– Государь, у нас имеются неоспоримые доказательства того, что через Мотодзиро Акаси осуществляется финансирование различных революционных и оппозиционных партий, в первую очередь эсеров. По моим данным, только за последние месяцы на поддержку революционных настроений в России японская разведка потратила более одного миллиона иен.

– Это гигантская сумма. Почему их выбор остановился именно на эсерах? – поднял брови государь. – К сожалению, в России немало революционных партий.

– Японская разведка считает их наиболее сплоченной и организованной партией в сравнении с другими. И о ситуации в России японская разведка знает не хуже нас с вами. Генерал Мотодзиро Акаси также поддерживает сепаративные настроения в Финляндии, в Польше и на Кавказе. Способствует разжиганию национальной розни. Он сам и его люди делают все возможное для расшатывания и дестабилизации ситуации внутри России.

– У меня к вам такой вопрос… Пропала Казанская икона Божией Матери из Казанского Богородицкого монастыря. К этому ограблению могла быть причастна японская разведка?

Размышлял полковник Самойлов недолго, после чего уверенно заговорил:

– Допускаю, что японцы могли пойти на такое преступление, чтобы создать в России дестабилизирующую ситуацию. Разведка у них работает отменно, и они не могут не знать, что значит для России и для всего русского народа Чудотворная икона Казанской Божией Матери. Возможно, что они сочтут уничтожение иконы важнейшим делом в японских национальных интересах. И потом, все японцы немного мистики. Ведь когда-то Чудотворная икона помогла изгнать поляков с русской земли, так почему бы русским не победить сейчас с помощью иконы? Вот они и решили убрать препятствие, мешающее им достигнуть намеченных целей.

– Вы пролили свет на многие вопросы, которые не давали мне покоя ранее. Владимир Константинович, обещайте, если что-то узнаете об иконе, так непременно мне сообщите.

– Это мой долг, государь!

– А я в свою очередь постараюсь усилить восточное направление нашей разведки умными людьми. Такие имеются…

– Ваше Императорское Величество, у меня к вам будет одна просьба, боюсь, что кроме вас ее никто не сумеет решить.

– Пожалуйста, обращайтесь.

– По настоянию генерала Куропаткина меня высылают из района действий Манчжурской армии в распоряжение генерала Линевича.

– Так… И чего вы желаете?

– Я бы хотел снова стать военным агентом в Японии.

Николай Александрович мягко улыбнулся:

– Узнаю настоящего русского офицера. Опять рветесь в бой. Похвально… Хорошо, я отдам распоряжение удовлетворить вашу просьбу.