Евгению Кучерову подполковник Прогнаевский отыскал в Ростове-на-Дону, где молодая женщина обреталась вместе с матерью в частном доме. Поживали в достатке: Прасковья Кучерова содержала чайную, как полагают, на деньги, оставшиеся от продажи драгоценных камней с Казанской иконы Божией Матери, и место это пользовалось в округе немалым спросом. В криминальных кругах Прасковья стала человеком известным, вызывала доверие у татей. Ростовская полиция подозревала ее в скупке краденного и только дожидалась подходящего случая, чтобы прихлопнуть ее коммерцию, когда к ней принесут нечто значимое.

Деликатно, как того требовал случай, облачившись в цивильный костюм, подполковник жандармерии Прогнаевский нанес визит Евгении Кучеровой, оказавшейся рослой и весьма привлекательной барышней. Представившись, Михаил Васильевич попросил разрешения войти в дом.

Его посадили за длинный стол, видно, рассчитанный на большую семью, угостили душистым чаем, который оказался до невероятия вкусным, и предложили попробовать свежего меда, налив его в небольшую чашечку; в хрустальную вазу положили баранки.

Держа шляпу на коленях, подполковник Прогнаевский аккуратно подбирал слова, чтобы уговорить Евгению отправиться с ним в Шлиссельбург.

– Вашу поездку полностью оплатит управление жандармерии, вы получите весьма приличное дополнительное содержание. Евгения, поймите меня правильно, это очень важно для нас всех. Не побоюсь признать, ваша поездка – это дело государственной важности.

– Вы меня тоже поймите правильно, Михаил Васильевич. Я уже не та малышка, что была раньше, прошло девять лет, я уже выросла! А вы заставляете меня снова окунуться в пережитый ужас. Я устала от всего этого… И даже не помню, что говорила тогда следователям и что отвечала на суде. В то время я вообще очень мало соображала. Сейчас я стараюсь все это забыть.

– Просто так забыть не получится. Поверьте моему опыту, будут спрашивать еще очень долго, – нахмурился Прогнаевский, понимая, что не может убедить барышню. Принуждать не хотелось, нужно было, чтобы она сама осознала, насколько важна встреча. И, в первую очередь, – для нее самой.

– Мы даже с мамой в Ростов-на-Дону переехали, чтобы забыть обо всем том, что с нами произошло в Казани. Но каким-то образом люди все равно узнают о произошедшем и продолжают допекать нас и расспрашивать… Я никуда не поеду, у меня нет сил, чтобы переживать все это сызнова. Сейчас у меня совершенно другая жизнь, и я хочу забыть все это, как дурной сон.

В Евгении мало что осталось от девочки с фотографии. На него смотрела высокая барышня с крупными зелеными глазами, очень похожая на свою мать, но черты лица у нее были тоньше и очаровательней. Наверняка у Евгении немало воздыхателей, такая гарная дивчина кому угодно может затуманить рассудок. По данным полиции, ни в чем противоправном она не замечена, встречается с молодым офицером, и дело идет к скорой свадьбе. Из протокола почти десятилетней давности вытекало, что Евгения – неуравновешенный ребенок, капризная, крикливая, часто меняла свои показания. Но подполковник Прогнаевский видел перед собой сильную волевую натуру, прекрасно владевшую своим внутренним состоянием. Такая женщина способна добиться многого.

– Если вы не поедете, то, возможно, будет жалеть о своем отказе всю жизнь. Варфоломей Андреевич ведь только о вас и говорит, вспоминает, как в детстве угощал вас конфетами, как вы все вместе путешествовали, называет вас своей доченькой… И потом, он очень плох. Вряд ли протянет долго.

Барышня слегка закусила губу, отвернулась, думая о чем-то своем.

– Хорошо, – наконец произнесла Евгения. – Видно, мне не удастся отговориться. Я поеду… Вот только мне не нужно никаких ваших вознаграждений. Когда нужно ехать?

– Завтра, я уже взял билеты.

– Но мне нужно предупредить маман.

– Не нужно, она предупреждена и знала, что вы не откажете.

ПРЕКРАСНО ОДЕТАЯ, ВЫСОКАЯ, В МОДНОЙ ШЛЯПКЕ С БАНТОМ ИЗ ЯРКО-ЖЕЛТОЙ ИТАЛЬЯНСКОЙ СОЛОМКИ, ЕВГЕНИЯ КУЧЕРОВА, оказавшись в стенах Шлиссельбургской тюрьмы, не стушевалась. Сопровождаемая начальником тюрьмы и подполковником Прогнаевский, барышня держалась уверенно, с достоинством, даже грациозно, высоко подняв красиво слепленную голову. Яркое цветастое платье, совершенно неуместное в остроге, с большей очевидностью оттеняло пропасть, что лежала между заключенными и остальным миром.

– В крепости очень дурной воздух, – заметила Кучерова.

– Справедливо, сударыня, – охотно подхватил барон Розенберг, покоренный красотой девушки. – Здесь уже все давно обветшало и нуждается в капитальном ремонте, что, в свою очередь, требует немалого финансирования. Вот только вопрос, где взять столько денег? Вот не так давно мы обнаружили, что заключенные переговариваются через трубы клозетов. Изыскали некую сумму, отремонтировали канализационные трубы и устранили всякую возможность арестантам общаться между собой.

– А может, все-таки дать им возможность пообщаться? – предложила Евгения, посмотрев на барона.

– Такое невозможно, сударыня, таковы инструкции. К примеру, они могут договориться о побеге или призывать заключенных к бунту. Здесь, в Шлиссельбургской крепости, есть и общие камеры, где находится по несколько человек, но есть и одиночные, в которых сидят наиболее опасные преступники. Кстати, ваш батюшка сидит именно в такой… Тюрьма – это не санаторий, и заключенные должны это понимать… Прошу вас сюда, – подсказал барон, указав на коридор, и одобрительно, едва улыбнувшись, добавил: – А вы молодчина, не ожидал я от вас такой твердости духа… Знаете, мне разных дам приходилось сопровождать по нашему не очень симпатичному заведению, некоторые их них падали в обморок от одного только запаха. Ведь воздух в здании тюрьмы и во дворе застаивается, слабо вентилируется. В результате – неизбежная сырость, а тут еще и клозеты… Надо признать, что это громадный недостаток в гигиеническом отношении. Ладно бы солнце просушивало всю эту сырость, но его хватает лишь на то, чтобы едва осветить крышу казематов, а по утрам – коридор да несколько боковых камер. С вами точно все в порядке? – заботливо переспросил начальник тюрьмы.

– Не переживайте за меня, со мной ничего не случится, – сухо ответила Евгения.

– Заключенный уже на месте? – посмотрел барон Розенберг на подошедшего надзирателя.

– Так точно, господин полковник.

– Чего стоишь? – посмотрел барон на надзирателя, отиравшегося рядом. – Отрывай дверь, не заставляй ждать барышню.

Надзиратель торопливо зашагал вперед и отомкнул дверь ДИНИНЫМ ключом.

– Это я мигом!

Евгения Кучерова приостановилась, посмотрела на подполковника Прогнаевского, шедшего рядом, и произнесла:

– Не думала, что это будет так тяжело.

– Возможно, что ваше свидание со Стояном продлит ему жизнь… Не самый хороший человек, надо признать, но он тоже нуждается в сострадании. Дверь будет приоткрыта.

– А нельзя ли ее закрыть, все-таки это встреча с отцом? – Закусив губу, с некоторым вызовом посмотрела Евгения на барона. – Боюсь расплакаться, не хочу, чтобы кто-то видел мои слезы.

– Пусть так и будет… Мы будет рядом, – согласился начальник тюрьмы.

Евгения Кучерова нерешительно зашла в довольно уютную комнату с двумя небольшими оконцами, завешенными легкими пестрыми занавесками, через которые просматривались толстые прутья решетки. При каждом порыве ветра занавески неряшливо бултыхались, пучились, а потом вновь смиренно обвисали. В одном углу стоял громоздкий шкаф, в другом узкая тахта, укрытая байковым одеялом. Увидев ступившего ей навстречу исхудалого острожника, барышня невольно отшатнулась. Стоявший перед ней человек совсем не походил на элегантного ухоженного мужчину с прямой осанкой, которого она знала в детстве. Перед ней предстал скрюченный старик, побитый болезнями, с глубокими морщинами на высушенном лице, и видно было, что его жизнь стремительно катилась к закату. Только присмотревшись, Евгения осознала, что это ее приемный отец, – прежними оставались только его темные, глубоко запавшие в череп глаза.

– Дочка моя, это ты? – хриплым голосом произнес Варфоломей Стоян, сглотнув горький ком, перехвативший горло. Утерев выступившую слезу, продолжил: – Поначалу-то не узнал я тебя. Думал, что это за дивная барышня пришла ко мне?.. Уж не ошиблась ли она дверью? А потом пригляделся и вижу, что это дочка моя повзрослевшая. Как же ты похорошела, Женечка.

– Здравствуй, папа, – отвернувшись, девушка горько заплакала.

– Первый раз ты меня папой назвала… Даже прослезился.

– Папа, на тебе же кандалы! Тебе больно?

– Не печалься, дочка, заслужил я то, богохульником слыву, иконы порубил, вот потому и страдаю от тяжких болезней. А еще грабил, бывало, и жизни лишал, – Варфоломей поднес пальцы ко лбу и перекрестился. Железо на его руках зловеще позванивало. – Не делал бы я зла людям, не сидел бы тогда в остроге.

– Дай, я тебя обниму. Я ведь помню, как ты меня любил. Баловал меня все время. То игрушку какую-нибудь купишь, то шубку подаришь, – Евгения шагнула к Варфоломею.

– Не нужно, – отстранился Стоян. – Перепачкаешь, Женечка. Арестант я теперь. Белье у меня несвежее, да и сам весь пропах.

– Папочка, ну что ты такое говоришь? Я так рада тебя видеть, прости меня, что не смогла раньше к тебе прийти, – крепко прижала к себе Евгения Кучерова исхудалое тело Варфоломея. – Часто вспоминаю, как мы все вместе по городскому парку прогуливались. Там еще мороженое продавали, и ты мне его всегда покупал.

– Верно, так оно и было, – растрогался Стоян, – ты малая совсем была, а все-таки помнишь. Этот парк в Казани Русской Швейцарией называется. Там карусели с лошадками были, ты на этих каруселях особенно любила кататься. Карусель крутится, музыка играет, а ты улыбаешься и нам с мамой ручкой машешь.

– А еще на пароходе мы по Волге катались. Помню, как мы все вместе на палубе стояли. Ветер был, и у тебя шляпу с головы на палубу сдуло.

– Верно, так и было, я ее едва успел поднять. – Варфоломей Стоян слегка нахмурился, вспомнив прерванное путешествие. – А чем мамка занимается?

– Живем мы в Ростове-на-Дону, матушка «Чайную» держит. Купили мы ее, деньги кое-какие оставались… А я ей помогаю. Не бедствуем, слава Богу. Может, тебе лекарства какие-то нужны, так ты скажи.

– Не нужно мне ничего, дочка, – отмахнулся Стоян. – Сколько отведено Богом, столько и проживу. И потом, чего мне жить, если никогда мне отсюда более не выбраться? И поделом!

– Что для тебя сделать, папенька, ты только скажи! Я все достану, – взмолилась Евгения.

– Женечка, золотое сердечко у тебя, только не нужно мне больше ничего, ты ступай. Тебе уже пора.

– Как пора?! – невольно выкрикнула Евгения. – Я так долго к тебе добиралась, мне так хотелось тебя увидеть, хотя бы одним глазком, а ты говоришь уходить…

– Берегу я себя… Недолго мне осталось. Боюсь, что за это время отогреешь ты меня своим добрым сердечком, и мне тяжелее с тобой будет расставаться. А тут увидел тебя, обнял… И мне уже хорошо. И я по новой живу. А большего мне не нужно.

– Папа, не гони меня…

– Все, Женечка, иди. Прощай… Может, и не увидимся более. Надзиратель, проводите барышню! – выкрикнул Варфоломей.

– Прощай, папа, – развернувшись, Евгения решительно вышла из помещения.

В комнату вошел подполковник Прогнаевский. Варфоломей Стоян стоял в центре помещения с закрытыми глазами, не смея пошевелиться. Сочувствуя арестанту, Михаил Васильевич произнес:

– Что же вы так, батенька, так скоро? Никто вас не торопил. В вашем распоряжении были целые сутки. Могли бы побыть с дочерью еще.

– Не нужно мне больше того, что я имею, ваше высокоблагородие. Повидал дочку, убедился, что с ней все в порядке, а там и дальше можно свой век доживать. Да и ни к чему ей столько в темнице томиться, не курорт ведь! Не заслужила она такого.

– Ну, дело ваше, – развел руками полковник Прогнаевский. – Вы не забыли о своем обещании?

– Вы здесь будете расспрашивать или в камере?

– Лучше здесь. Тут как-то посимпатичнее, что ли, а то у меня от вашей камеры мороз по коже.

– Ну коли так, пожалте… Да и мне уютнее. Давно деревянного пола не видел, а тут, я смотрю, такой ладный настил из толстых досок. Отструганы на совесть. Только вы скажите тому «попке», что в шкафу прячется, чтобы вышел, иначе ничего рассказывать не стану.

– Заметили, значит? – усмехнулся Прогнаевский.

– А чего тут не заметить, когда он в этом шкафу скребется, как мышь церковная. Хотел за шкирку его оттуда вытащить, да как-то при дочке неудобно было.

– Ну, если так… – Михаил Васильевич подошел к шкафу и несильно постучал костяшками пальцев. – Любезнейший, вы бы вышли из своего добровольного заточения, у нас тут важный разговор намечается.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – громко гаркнул надзиратель. Открыв неприметную дверь, вышел из переговорной комнаты.

– Ведь грабителей всегда интересовал оклад с драгоценностями. Икону обычно оставляли. Подкидывали куда-нибудь к полицейскому участку. А вы взяли иконы специально. Выполняли чей-то заказ?

– Меня подговорил ее украсть какой-то калмык. – Подумав, добавил: – А может китаец, уж больно рожа у него была хитрющая. Обещал большие деньги за Явленную икону дать.

– А может, это японец был?

– Может, и японец… Кто их там разберет, косоглазых! Все они на одно лицо, хрен их отличишь друг от друга.

– Не сказал он, зачем ему икона понадобилась?

– Он не сказал, а я и не спрашивал, мне оно как-то без надобности. Я с Максимовым несколько раз в собор приходил, все присматривался к Явленной да к Спасителю. Такого добра за всю свою жизнь не видывал. На иконе Божией Матери две ризы было: нижняя золотая, а вот верхняя жемчужная. Золотая риза украшена бриллиантами, изумрудами, александритами. Все камни крупные, иные с полпальца в длину. Глядишь на нее, а она вся огнями цветными переливается. Подарок самого царя Иоанна Грозного. Вся икона была обшита бархатом, только лико оставалось свободным. И ковчег богатый… Чудотворная икона Спасителя тоже с богатой ризой, украшенная жемчугом и драгоценными каменьями. Вот только когда иконы мы забрали…

– Любезнейший, что вы сделали с Явленной иконой? Я подробно изучил ваши дела и стенограмму, и нигде нет свидетельств, кроме вашей приемной дочери, что Казанская икона Богородицы была уничтожена.

– А она и не уничтожена, – спокойно обронил Варфоломей Стоян. – Когда мы ризы с Явленной сняли, то увидели, что это совсем не та икона. Она другая! Сразу видно, что дерево недавно срублено, от доски свежестью потягивало. Другой, может, и не почуял бы, а я сразу понял. Батяня-то мой плотницким делом занимался. Вся икона состарена была, а вот лико светлое…

– И что вы с ней сделали?

– Японцу передал, как и договаривались. Он мне за нее заплатил хорошо.

– Он так и не понял, что икона фальшивая?

– Похоже, что не понял. С какой стати ему иначе деньгами сорить?

– А как же тогда все эти уголья, что нашли в железной печи? Петли от Чудотворной иконы, куски бархата, тесьма. А еще слюда была и куски грунтовки с позолотой. Что это тогда?

– Тесьма, бархат – это от ризы, а вот икона не та… Комов так опечалился, что порубил сгоряча икону Спасителя, а потом ее в печь и бросил. Ведь нам японец за Явленную икону большие деньги обещал. Но потом покумекали мы малость, и я решил принести ему эту фальшивку, а японец даже и не заметил того, что она не настоящая.

– Так значит, Явленная Чудотворная икона Казанской Божией Матери не уничтожена? – вновь осторожно поинтересовался Михаил Васильевич.

Неожиданно Варфоломей Стоян громко расхохотался, сплевывая сгустки крови на тюремную робу:

– А что с ней станется?

Не ответив ни слова, Михаил Васильевич вышел из помещения.