Конный экипаж подъехал к самому берегу Ладожского озера, откуда хорошо были видны каменные башни Шлиссельбургской крепости[92], соединявшиеся между собой высокой стеной. Было прохладно, с воды тянул легкий незлобивый ветерок, который шуршал в кронах берез, ласкал разросшиеся липы.

– Дальше не могу, вашблагородь, – виновато произнес кучер в малахае, слегка погладив бороду, – вы уж как-нибудь того… сами.

– Ничего, голубчик, – бодро отозвался подполковник Михаил Прогнаевский, – я привычный. Доберусь как-нибудь. Вот тебе за усердие, держи! – щедро расплатился он с кучером.

– Да за такие деньжищи, вашблагородь, я б на собственном горбу вас довез!

– Спасибо, – сошел подполковник на мелкую гальку. – Это без надобности.

Лошадки, понукаемые бородатым кучером, покинули негостеприимный галечниковый берег и заспешили по натоптанной дороге.

Поставив чемодан на берег, Прогнаевский достал из портсигара папиросу и закурил. Его взгляд был прикован к твердыне. Шлиссельбургская крепость – место примечательное. Прежде ее называли Орешек, и тому были свои причины: не каждому удавалось этот «орешек» разгрызть, многие недруги о его твердую скорлупу поломали зубы. Четыреста лет крепость стояла на страже Отечества, пока по приказу Петра Великого ее не переделали в политическую тюрьму.

Первыми узниками Шлиссельбургского острога стали сестра царя Мария Алексеевна Романова и его первая жена Евдокия Лопухина. Немногим позже узником сделался Иван VI, в двухмесячном возрасте провозглашенный императором, но свергнутый менее чем через год. В результате дворцового переворота его двоюродная сестра Елизавета Петровна захватила трон, а низложенного императора-младенца тайно привезли в Шлиссельбургскую тюрьму, где он был убит через двадцать лет по секретному предписанию.

Далее были узники меньшего калибра, но столь же вредные для политического устройства Российской империи.

У причала, слегка покачиваясь на волнах, стоял небольшой пошарпанный паром с невысокими бортами. На нем, ожидая отплытия, уже томилось несколько человек, среди которых было два священника и один офицер в жандармском обмундировании. Немного далее вдоль берега у второго причала расположился бронекатер с двумя пулеметами. Странно было видеть недалеко от российской столицы боевые речные катера, которых немало на Дальнем Востоке в составе Амурской военной флотилии. Но там это объяснимо – граница, рубежи отечества.

Хотя, с другой стороны, здесь тоже не помешают. Граница не так уж и далеко. Немец рядом, спит и видит, как бы кусок русской землицы оттяпать. Не одно столетие бились за крохотный островок с датским и норвежским королевствами, с великим княжеством литовским и королевством польским, а позже со шведской империей. Конечно, такой катерок войны не выиграет, но позволит хотя бы ненадолго прикрыть крепость с воды, а там и подмога подоспеет.

Подполковник Прогнаевский посмотрел на часы. Паром к крепости должен отойти через час – времени достаточно, чтобы передохнуть после долгой дороги, пройтись по берегу. Размять занемевшие ноги тоже нужно, а то совсем затекли. Из Петербурга до Шлиссельбурга дорога не близкая и все в экипаже – душу наизнанку вывернет, пока доедешь!

Неожиданно с катера спрыгнул матрос в бушлате и уверенной поступью направился в его сторону. Лихо козырнув, представился:

– Матрос второго ранга Бойков… Господин подполковник, велено сообщить, вас уже ждут, катер прислали за вами.

– Ах, вот как, не ожидал. Мог бы и на пароме. Ну да ладно, что с вами сделаешь, – улыбнулся он. – Не так часто меня встречают с боевыми кораблями.

– Разрешите ваш чемодан, – протянул матрос руку.

– Не изволь беспокоиться, братец, не велика ноша, сам как-нибудь донесу.

По короткому шаткому трапу подполковник поднялся на катер, где его уже встречал невероятно молодой офицер.

– Старший лейтенант Кубасов, – приложив ладонь к фуражке, представился командир катера. – Велено вас сопроводить к крепости. Так оно как-то понадежнее, и потом, чего вам понапрасну ждать еще целый час?

– Тоже верно, – пожал подполковник крепкую руку старшего лейтенанта.

А посудина хороша! Годится для серьезного боя, снабжена двумя 8-миллиметровыми пулеметами, а четыре мощных дизеля обеспечивают приличную скорость. Командовать таким катером – весьма неплохой старт в военно-морской карьере.

Подполковник Михаил Васильевич Прогнаевский родом был из потомственных дворян Ставропольской губернии. Учился в Кубанской войсковой гимназии. Начинал службу юнкером младшего класса Тифлисского пехотного юнкерского училища, а по окончании курса по первому классу «с наградой» был переведен во 2-й Кавказский стрелковый батальон и произведен в подпоручики. Его карьера развивалась весьма успешно, начальство ценило его, звание получал в положенный срок. Прогнаевский рассчитывал связать всю жизнь с военной службой, но неожиданно для всех его перевели в Корпус жандармов и назначили адъютантом Донского областного жандармского управления. Еще через два года ротмистра Михаила Прогнаевского перевели в Казань, где он стал помощником начальника Казанского губернского жандармского управления.

За девять лет службы в Корпусе жандармов он сделался человеком известным, можно даже сказать, знаменитым, отличился раскрытием многих сложных преступлений. Участвовал в расследовании громких и запутанных дел, в числе которых была кража Казанской иконы Божией Матери.

Министерство внутренних дел назначило его ответственным за розыск Чудотворной. И уже пять лет подполковник Прогнаевский активно вел розыски, твердо уверенный, что она не погибла. Его убежденность подкреплялась тем, что он самым тщательным образом изучил опубликованный стенографический отчет судебного процесса о похищении Казанского иконы и материалы дела, из которых однозначно вытекало, что икона Божией Матери не уничтожена.

На протяжении этих лет к нему стекались все заявления и материалы – как из Казани, так и из других городов империи, – по этому делу, которые он, наделенный особыми государственными полномочиями, обязан был официально расследовать.

И вот теперь на очереди был узник Шлиссельбургской крепости…

Домчались быстро. Даже заскучать не пришлось. Прогнаевский стоял на палубе и лицом ловил колючие холодные брызги. Катер, сбавив скорость, мягко прошуршал металлическим днищем по дну и остановился у самого берега. Дежурный матрос расторопно опустил трап, предоставляя возможность именитому пассажиру ступить на сушу.

– Благодарю, голубчик, – произнес подполковник, молодцевато распрямив спину, прошел мимо вытянувшегося матроса и бодро спустился на трескучий гравий.

Едва подполковник шагнул на сушу, как крепость тотчас подавила его своим величием. Каждый камень на острове пронизывала значительная часть российской истории. Такие седины следовало уважать.

Стены и башни Шлиссельбургского острога едва ли не вплотную подступали к воде, и на приличном расстоянии казалось, что крепость буквально вырастает из воды. Подполковнику не единожды приходилось бывать в Шлиссельбургской крепости по служебным делам, чаще всего летом, в ясную погоду. В осеннем сумраке острог выглядел несколько иначе, посуровее что ли, да и постарше, как будто с момента последней встречи прошло не менее ста лет. Стены и башни еще более потемнели и покрылись ржавой плесенью, а узкий берег, спускавшийся круто в Неву и в жаркие летние дни заросший сочной травой, пообтерся, пожелтел и неприветливо оголился большими тесаными валунами.

От ворот, покрашенных в бело-черную полоску, отделилась высокая статная фигура и двинулась прямо навстречу прибывшему катеру. Офицер поравнялся с сошедшим на берег Прогнаевским и представился, вскинув к виску ладонь:

– Начальник Шлиссельбургского острога полковник Розенберг.

– Подполковник Прогнаевский. Рад знакомству, барон. Наслышан о вас, и все в восторженных тонах!

– Польщен.

– Признаюсь, не ожидал вас здесь увидеть, слышал, что буквально на днях вас хотели перевести в Мариуполь начальником губернского жандармского управления, – крепко пожал протянутую руку Михаил Васильевич. – Думал, что не застану.

– Я тоже об этом слышал, – скупо улыбнулся полковник. – Видно, в министерстве посчитали, что в остроге я буду нужнее.

– В прошлый раз я был здесь, кажется, лет семь назад. Меня так не встречали, да и катера не было, – переменил тему Прогнаевский.

– Тогда вы были ротмистр, а сейчас – подполковник с особыми полномочиями от министра внутренних дел. По-другому нельзя, можете и обидеться, – добродушно улыбнулся Розенберг. – Прошу в наш острог… разумеется, в качестве почетного гостя. – Заметив, как дрогнули губы подполковника (не то в едкой ухмылке, не то в добродушной улыбке), поспешил исправиться. – Прошу покорнейше извинить, издержки профессии, знаете ли.

– Понимаю, поэтому не обижаюсь. Большое у вас хозяйство?

– Предостаточно для такого небольшого клочка суши, – офицеры медленно поднялись по склону, миновали небольшую, залитую водой рытвину по короткому деревянному мостку и вплотную подошли к воротам, подле которых стоял караул из четырех солдат, высоко задравших острые бритые подбородки. – Около пятидесяти человек из жандармского управления и более ста в штате пешей жандармской команды. Ну, про арестантов я уж не говорю, здесь их несколько сотен. И в старой тюрьме сидят, и в новой, недавно построенной.

– Не балуют?

– Здесь особенно не побалуешь, – скупо объяснил начальник острога.

– А как вы узнали о моем приезде?

– Хотели сделать нам сюрприз? – усмехнулся полковник Розенберг.

– Вижу, что не получилось.

– Хотя мы и живем на острове, но о том, что происходит в Министерстве внутренних дел, мы прекрасно осведомлены. Тем более нам хорошо известно о специальных представителях, да еще направляющихся в наше ведомство… Мы хотели встретить вас еще в Шлиссельбурге, но просто не сочли правильным ставить вас в неловкое положение. Вы голодны? Повар приготовил преотличный ростбиф, из хорошей бычьей вырезки.

– С удовольствие отобедаю, но сначала я бы хотел переговорить с арестованным Варфоломеем Стояном. В каком он корпусе?

– Мы его держим в старой тюрьме. Уверен, что ему там удобнее, да и нам как-то поспокойнее. Я вас провожу!

– Мне бы хотелось поговорить с ним наедине.

– Не возбраняется.

Прошли через воротную Государеву башню, за которой открывался вид на сравнительно небольшой внутренний двор крепости. В самом центре возвышался собор Рождества Иоанна Предтечи, за ним выглядывало здание Новой тюрьмы, в которой размещались ссыльнокаторжные государственные преступники. Справа располагалось одноэтажное здание Старого острога, прозванного Секретным домом, с крышей из металлических листов, которые были выкрашены в коричневый цвет. С трех сторон здание тюрьмы окружала девятиметровая каменная стена. Войти в Старую тюрьму можно было по высокому крыльцу из пяти ступенек через тяжелую обитую металлом дверь. Вдоль стен – десять небольших окон с решетками. Между крепостной стеной и Старой тюрьмой, виновато прижавшись к стене внутреннего двора, возвышалась виселица, усугублявшая и без того удрученное настроение.

– Отсюда были побеги? – спросил подполковник, окидывая долгим взглядом высокие каменные стены замка.

– Всего лишь однажды, – охотно отвечал барон. – Шестьдесят четыре года назад при помощи часового из верхнего этажа солдатской казармы бежал заключенный Ромашов. Через два часа его поймали на окраине Шлиссельбурга и препроводили уже не в солдатские казармы, а в Секретный дом. Где мы с вами сейчас и находимся… И потом, куда бежать-то? Особенно-то и некуда! Чужой человек сразу виден, его сами местные сдадут.

У входа стоял надзиратель и, заметив приближающихся офицеров, расторопно распахнул кованую дверь.

Внутри помещений было зябко. Тянуло сыростью. Прошли по длинному коридору и остановились перед камерой № 8.

– Здесь он, голубчик, сидит в одиночке, – показал на дверь полковник Розенберг. – Справа и слева от него камеры пустые. Соседей нет. Полная изоляция. Стоян – арестант известный, можно сказать, знаменитый. Непонятно, каким образом, но заключенные сразу узнают, где он сидит, пытаются с ним перестукиваться через стены или говорить через трубы клозетов, а это нарушение режима, вот мы и пошли на некоторое неудобство для себя – держим его совершенно изолированно. Вот даже не поймешь, кто он – не то уголовник, не то политический. Вам известно, что он участвовал в нескольких экспроприациях? – прищурился полковник Розенберг.

– Вот как? – невольно подивился Михаил Васильевич. – И для кого же он так старался?

– Награбленные деньги передавались большевикам.

– Ах, это… Слышал об этом, но ведь доказано не было.

– Доказано не было, верно… Вот только у нас свои источники. Нам доказательства без надобности…

– Позвольте полюбопытствовать, откуда вам известно?

– В Новом здании тюрьмы сидел человек, который не только знал Стояна, но и лично участвовал с ним в грабежах банков. А когда этот человек во всем признался и Стояна соучастником назвал, так на следующий день и помер. Пытались провести следствие, но разве кто признается? Я так думаю, задушили его сидельцы.

– И что вы с ними сделали?

– А чего с ними сделаешь? – пожал плечами барон. – Подержали с недельку в карцерах, а потом по отдельным камерам раскидали. Этот острог, он сам по себе как карцер. Их ведь не напугаешь, сюда попадают уже самые отъявленные, закаленные преступники, что уголовные, что политические. Авторитет у этого Стояна среди них немалый, да и сам он с каждым годом все больше на Ленина походит. Того и гляди, организует какой-нибудь бунт в остроге, а нам это без надобности.

– На Ленина, говорите, похож? – усмехнулся подполковник Прогнаевский.

– Можете в этом сами убедиться, – нахмурившись, произнес Розенберг и остановился напротив двери, на которой было навешано два замка. – Вот в этой камере находится Стоян.

– На всех остальных дверях висит по одному замку. Неужели так опасаетесь Стояна?

– Опасаться, конечно, не опасаемся, но вот бдительность никогда не помешает. Кто знает, чего он там может надумать. Открывай! – повернулся начальник тюрьмы к надзирателю, стоявшему у дверей камеры.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – громко отозвался солдат; отомкнул замки двумя длинными ключами, потянул на себя толстую кованую дверь. – Пожалте!

– Дверь мы закрывать не станем, а вы проходите, я буду у себя, – сказал начальник тюрьмы и, не дожидаясь ответа, зашагал в обратную сторону.

Подполковник Прогнаевский вошел в камеру. С асфальтового шероховатого некрашеного пола поднялся сутулый широкоплечий человек с угрюмыми колючими глазами и с тяжелыми цепями на запястьях и на ногах.

Камера небольшая, скорее напоминавшая склеп, – не более десяти шагов по диагонали; сумрачная, лучи света сюда не заглядывают. Оконце с матовыми стеклами начиналось на высоте человеческого роста и заканчивалось под тяжелым сводчатым потолком. С левой стороны камеры к стене крепилась железная кровать, которую откидывали в горизонтальное положение только перед самым сном. У входа возвышалась железная печь, отапливаемая из коридора. Стол отсутствовал, вместо него из стены торчала узкая неструганая доска. Клозет размещался в углу камеры, рядом с ним пристроились раковина с краном, из которого, действуя на нервы, капала ржавая вода. На стене, с правой стороны от входа, висел пожелтевший листок – некая инструкция для арестантов, как следует себя вести в Шлиссельбургской крепости, и красным карандашом были выделены нарушения, за которые последует наказание розгами или даже смертная казнь.

Строгие распоряжения должны были напомнить, что в каменном мешке находится не мертвец, а человек, способный двигаться, дышать, мыслить и даже пренебрегать тюремным распорядком, что само по себе казалось немыслимым.

Как бы в подтверждение этому навстречу подполковнику Прогнаевскому из полумрака шагнул человек в прохудившейся одежде.

Перед ним предстал обыкновенный человечишка: во внешности не отмечалось ничего выдающегося, и уж тем более он не походил на гранда уголовного мира. Подполковник Прогнаевский, досконально знакомый с личным делом заключенного, понимал, что впечатление это обманчивое: Варфоломей Стоян был наделен необыкновенными волевыми качествами, обладал неуемной энергией, умел подчинять себе людей и за свою сравнительно недолгую уголовную карьеру наворотил столько всего, что иным татям хватило бы на несколько воровских жизней.

После суда за кражу икон и драгоценностей из Казанского Богородицкого монастыря Варфоломея Стояна этапировали в Мариуполь, в хорошо охраняемую тюрьму, откуда он вскоре сбежал, сделав подкоп. Изменив внешность, Стоян вернулся в Казань, где на Арском кладбище откопал небольшую коробочку с бриллиантами, которую спрятал в одной из могил незадолго до своего ареста.

Отыскав бывшую любовницу, Прасковью Кучерову, к тому времени успевшую отсидеть короткий срок, Варфоломей Стоян вместе с ней раскатывал по городам России, наслаждаясь свободой. Играл в карты, занимался ограблениями, о которых лишь скупо упоминал. Некоторое время любовники жили на съемных квартирах в Москве, Санкт-Петербурге, где до них никому не было никакого дела. Они плавали на комфортабельных пароходах по Волге и по Дону в каютах первого класса; останавливались у знакомых в Ростове-на-Дону. Полиция неоднократно брала их след, но Варфоломей Стоян обладал невероятной интуицией и всякий раз умудрялся ускользнуть буквально за час до предполагаемого ареста. Через информаторов доходили сведения, что он намеревался ограбить собор Святого Петра в Ватикане и даже купил поддельные паспорта, чтобы пересечь границу.

И все-таки кощун попался…

Пропив и проиграв в карты все деньги, Стоян-Чайкин надумал ограбить в Ярославле ювелирную лавку, вот только не предполагал, что налет организовала сыскная полиция, поэтому угодил прямиком в расставленные сети. После суда Варфоломея Стояна препроводили в Шлиссельбургскую твердыню, где он ныне отбывал пожизненное заточение.

– Я подполковник Прогнаевский, – представился Михаил Васильевич, заключенный в ответ лишь слегка пошевелился, звякнув кандалами. Его было трудно чем-то удивить, ведь доводилось видеть и царских особ, что выпытывали, где он запрятал Явленную икону, и разного рода генералов, которые угрожали ему всеми возможными карами, так что до обычного жандармского подполковника ему не было особого дела. – Как к вам здесь относятся?

– Пожаловаться не могу, – глухо отвечал Варфоломей Стоян. – Не бьют, не калечат. Понимание имеют… Даже не ругают. Вчера вот на помывку ходил, кусок мыла хорошего дали… Свое тело так отскоблил, что прямо воспарить охота, – скривившись, добавил: – Вот только меня аж пять жандармов охраняли! Все думают, что я с острова куда-то подеваться могу. Но крыльев у меня нет. Не выросли! Даже на прогулку меня в последнюю очередь выводят.

– Может, вы чего-то желаете? Попробую вам посодействовать. Не обещаю, конечно, здесь свое начальство имеется… Но постараюсь исполнить. Думаю, что ко мне прислушаются.

Арестант шевельнул плечами, и цепи вновь отыграли скорбную мелодию.

– А чего тут можно пожелать? Жив, оно и ладно, а сколько мне еще отмерено, так это одному Богу известно. Вы, наверное, все об иконе хлопочете, правду хотите узнать?

– Хотелось бы. Если вы скажете правду, многое дня вас могу сделать, – пообещал подполковник

– Мне бы хотелось встретиться с Женечкой, дочкой моей приемной. Очень хочу ее увидеть, скучаю я по ней, столько лет прошло. Она уже взрослая совсем. Может, замуж уже вышла… Узнаю ли?

– И с какой надобностью? Вы ее укорить хотите, что на суде против вас свидетельствовала? Даже сказала, что вы икону Спасителя большим ножом порубили да в печь побросали.

– Простил я давно ее за это, – глухо отозвался Стоян. – Дите она была неразумное, чего с нее возьмешь. Сама не понимала, что говорит.

– А с матерью ее, кажется, вы до последнего дня были вместе… Может, и с ее бабушкой хотели бы увидеться, с Еленой Шиллинг? Она к вам хорошо относилась, – призадумавшись, Прогнаевский добавил: – Думаю, что в моих силах организовать такую встречу.

– Видеть их не хочу, – проскрежетал зубами узник. – Только одно существо меня любило на этом свете, доченька моя приемная, Женя. Бывало, дашь ей какую-нибудь конфетку, так она так радовалась! А мне оттого еще больше радости… Сможете поспособствовать, ваше высокоблагородие? А за содействие расскажу все, как было.

– Хорошо, попробую что-нибудь сделать для вас, – произнес подполковник Прогнаевский.

– Только уж вы не тяните с моей просьбой. Кто знает, сколько мне еще жить осталось. Тут у нас долго не живут, вода кругом. Вот и вчера один бедолага от туберкулеза помер… Климат гнилой. Я ведь из Екатеринославской губернии, к солнышку привык, а тут одни дожди.

– Хорошо, – пообещал жандарм. – Сделаю для вас все возможное. Ну а у меня к вам встречная просьба. Расскажите мне, где находится икона. Может, она где-то лежит… Нас дожидается. Вы уж меня не подведите.

– Обещаю, что расскажу вам то, чего другим не рассказывал. Но это будет после того, как я переговорю с Женечкой.

Михаил Прогнаевский вышел из стылой камеры и в сопровождении надзирателей направился по коридору к офицерскому корпусу.

– Переговорили? – спросил барон Розенберг, когда Михаил Васильевич перешагнул его кабинет. – Надеюсь, успешно?

– Пока не знаю… Стоян обещал рассказать, как все было на самом деле, – сдержанно сообщил подполковник. – Но сначала я должен привести его приемную дочь. Он очень хочет ее увидеть.

– Я бы посоветовал вам, Михаил Васильевич, не доверять ему особенно. Шельмец он большой! И очень опасный преступник. Это внешне Стоян выглядит таким простоватым и беспомощным, в действительности он не остановится ни перед чем! Да и сама эта просьба очень подозрительная.

– Ио чем таком может он говорить со своей дочерью, если не о личном? – удивился Прогнаевский.

– Допускаю, что речь может пойти о побеге. Стоян уже не однажды сбегал, поэтому и находится в Шлиссельбургской крепости, откуда сбежать невозможно… Мы должны знать о содержании его разговора с дочерью.

– Ну, это как вам угодно. Только как вы это сделаете незаметно?

– У нас есть специальная комната для переговоров. В ней такой встроенный шкаф со слуховым окном. Если вы не возражаете, в нем будет сидеть мой подготовленный человек и слушать содержание разговора.

– Так и поступим, – легко согласился Михаил Васильевич.