Были опрошены десятки свидетелей, вольно или невольно оказавшихся в монастыре, но дело, между тем, продвигалось крайне медленно. Следствие очертило круг подозреваемых, среди которых значился сам Варфоломей Андреевич Стоян, он же – Федор Иванович Чайкин. Кроме того – его подельник, карманный вор Ананий Тарасович Комов, крестьянин села Долженкова, Долженковская волость, Обоянский уезд, Курская губерния (недалекий и весьма туповатый тип, едва способный связать между собой пару слов); и монастырский караульщик Федор Алексеевич Захаров, мещанин из Казани, утверждавший, что был заперт преступниками в подвале (хотя имелись весьма большие сомнения). Нашлись свидетели, которые заверяли, что старик хорошо знал преступников и даже пропустил их на колокольню, откуда они поздним вечером прошли на монастырский двор и взломали замки собора. Сам караульщик дребезжащим старческим голосом заверял о своей непричастности к краже Казанской иконы Божией Матери, при этом всякий раз беспрестанно крестился. А однажды даже показал медали, полученные за участие в Крымской войне 1853–1856 годов и усмирение Польского мятежа 1864 года. Понизив голос, признавался, что если бы не заступничество Явленной, так не жить бы ему на белом свете, а потому вечерами он молился ее образу во спасение.

Четвертым соучастником преступления следствие определило ювелира Николая Семеновича Максимова, этот из казанских цеховых, запасной младший унтер-офицер. Весьма хитрющий тип, горячо заверявший, что ко всей этой скверной истории он не имеет никакого отношения. Однако соучастники преступления в один голос заверили, что он был вместе с ними во время ограбления и даже помогал доставать иконы из ковчегов. Именно Максимов, который разбирался в драгоценных камнях, и определял цену украденного, взвешивая их на ювелирных весах. К тому же он реализовывал жемчуг и драгоценные камни с иконы и делился прибылью со Стояном-Чайкиным.

В этом деле всплывали еще две фигуры, на первый взгляд второстепенные, не имеющие отношения к ограблению, но в действительности – важнейшие свидетели, которые знали обо всех преступных помыслах злополучной четверки. Первая – это сожительница Стояна, Прасковья Константиновна Кучерова, мещанка города Мариуполя Екатеринославской губернии, и вторая – ее мать, Елена Ивановна Шиллинг, мещанка города Ногайска Таврической губернии. Как раз вторая разрезала ризы и, по ее собственному утверждению, видела, как Стоян рубил образ Спасителя, а Комов сжигал в печи обломки Казанской Божией Матери.

С уничтожением икон тоже было не все ясно: по одной из версий, все лишь должно было выглядеть так, чтобы следствие поверило, будто иконы погублены. Но кто же станет уничтожать добро, которое стоит десятки тысяч рублей золотом? Цена Казанской иконы Божией Матери, по самым приблизительным подсчетам, доходила до ста тысяч рублей!

Женя, десятилетняя дочь Прасковьи, утверждала, что Стоян знался со старообрядцами и собирался продать иконы им. Девочка даже показала дом, куда заявлялся Стоян, но кроме бородатого старика в ней никого не оказалось.

Такое масштабное ограбление не могло обойтись без сообщников в самом монастыре. Оставалось только их выявить, а через них отыскать и пропавшие иконы.

При опросе работников, подвязавшихся к монастырю, выяснилось, что они по-настоящему потрясены этой трагедией. А иные из них, приглушив голос, даже понимая, с кем разговаривают, откровенничали:

– Ежели бы мы за греховным делом застали этих святотатцев, так не стали бы шум поднимать. Удавили бы сразу, а потом втихую отвезли в лес, да там и прикопали. Мы здесь годами при монастыре служим, за честь почитаем при самой Явленной служить! И тут такое…

Судебный следователь по важнейшим делам Александр Шапошников ни на йоту не сомневался, что так оно и было бы. Прикипели мужики к церкви, покушение на святыню воспринимали как посягательство на честь матери.

С монахинями допрос обстоял посложнее. Девицы больше плакали, да корили себя за безбожие: если бы усерднее молились, то ничего подобного бы не произошло, а потому разобрать, где в их речах было чистосердечность, а где злая кривда, было трудно. Допросили всех послушниц, монахинь и стариц, включая настоятельницу. Однако результаты ни к чему не привели. Большинство сестер в минуты ограбления спали, а те немногие, что оказались в тот час во дворе монастыря, ни о чем не знали.

Некоторые сомнения вызывала беседа с послушницей Татьяной Кривошеевой, – слишком уж она нервничала во время допроса. Такое поведение, как подсказывал Шапошникову следственный опыт, не может быть случайным. Послушница определенно что-то утаивала, вот только вывести ее на откровенность не удавалось, несмотря на все хитрые уловки.

Александр Шапошников решил поговорить с Татьяной еще раз. Допрос проходил в корпусе настоятельницы, в одном из свободных помещений.

– И какое у вас послушание в монастыре? – с любопытством задал очередной вопрос Шапошников, внимательно наблюдая за Татьяной.

Всего-то небольшая, но уловимая заминка, после которой послушница уверенно отвечала:

– Прибирать в художественной мастерской.

– Ах вот как… Трудное, наверное, занятие? Краски капают на пол, нужно все это оттирать.

– Трудно без дела сидеть, а работать всегда хорошо, – не согласилась послушница.

– Возможно, – сдержанно отвечал следователь по важнейшим делам. С первого вопроса было понятно, что барышня она непростая и вывести ее на откровенный разговор будет нелегко. – Мне тут сестры сказали, что вы очень способны.

– Не мне судить. Стараюсь делать хорошо, что бы мне ни поручили.

– Давно вы рисуете?

– С малолетства. Батюшка однажды купил мне карандаши с красками, с тех самых пор я и рисую. Потом Казанскую художественную школу закончила. А когда повзрослела, то поняла, что больше всего мне хочется иконы писать, вот я и решила стать послушницей в Богородицком монастыре.

Речь у Татьяны была спокойная и ровная, но каждое слово она старательно подбирала, как если бы опасалась сказать что-то лишнее. Послушницу следовало разговорить, а там она может и сама проговориться.

– Получается, что вы нашли свое призвание?

– Скорее, оно меня нашло.

– Может быть и так… А что вы можете сказать о Казанской иконе Божией Матери? Я имею в виду ее художественную ценность.

– Ценность этой иконы безмерна, – просто сообщила послушница. – Я не видела более прекрасного творения, чем этот образ. А богомаз, что написал ее, обладал божественным даром. Вряд ли бы этой иконе молились многие столетия, если бы она не была столь прекрасна.

– Вот вы сказали «молились»… Вы полагаете, что она действительно уничтожена?

– Я уверена, что икона не уничтожена и еще вернется к людям, – твердо сообщила послушница, подняв на судебного следователя наполненный силой взгляд. – Такие иконы вечны!

– Та-ак, очень интересно. Вы ведь тоже пишите иконы?

– Пишу, – сдержанно и тихо произнесла Татьяна.

– По дереву тоже?

– Да. Матушка настоятельница мне доверила. В нашей мастерской лишь несколько сестер, которые пишут иконы по дереву.

– А что вы делаете потом с иконами?

– Продаем на базаре, у нас там даже своя лавка есть. Отдаем в другие монастыри и церкви.

– Насколько мне известно, писать иконы на доске способен не каждый иконописец.

– Это верно. Дерево – теплый материал, в особенности липа… Но оно выставляет к художнику очень высокие требования. Ведь оно живое и видит иконописца. Оно может допустить его к себе или отвергнуть. Если отвергнет, тогда лик получается злым и некрасивым, и как бы богомаз ни старался, сделать лучше у него не получится. Поэтому, перед тем, как писать икону, нужно совершенно очиститься от всего дурного и встать на страже своей души. Держать строгий пост и молиться. А когда наступит просветление, тогда и следует приступать к работе, спросив благословение у настоятельницы.

– Кхм, никогда не думал, что это так сложно. Значит, вы верите, что икона Богородицы никуда не пропала?

– Я это знаю, – уверенно произнесла Татьяна.

– Вот как? Не могли бы вы поделиться со мной, откуда у вас такие знания?

– Просто знаю – и все, и мне нечего добавить, – произнесла послушница, уверенно выдержав взгляд.

– А много ли иконописцев, что могли бы написать Казанскую икону Божией Матери?

– Повторить ее никто не сможет.

– Как же не смогут? – удивился следователь по важнейшим делам. – Ведь есть же списки икон. Их ведь пишут с подлинников.

– Не каждому дано вдохнуть в икону душу святого, которого он пишет. На такое способны только избранные, – спокойно, но твердо объяснила послушница.

– Меня всегда интересовал вопрос, как это возможно писать список известной иконы. Это же так трудно. Нужно проделать все в точности, даже отобразить пигментные пятна, образовавшиеся за много столетий. А вы могли бы написать копию Казанской иконы Божией Матери?

Губы послушницы дрогнули:

– Просто так не пишутся списки. Его доверяют только самым искусным и достойным, – объявила послушница.

– А вы, значит, не входите в это число?

Послушница нахмурилась, лоб у переносицы собрался в складки. Татьяна хотела даже что-то сказать. Но, поломав природу, уверенно выдержала паузу и произнесла:

– Пришло время полуденной молитвы, мне нужно идти в молельную комнату к сестрам. Иначе матушка будет сердиться.

– Что ж, не смею вас более задерживать, – развел руки в стороны Александр Шапошников. – Видится мне, что придется побеседовать с вами еще раз.

Поднявшись, послушница придвинула стул на место и вышла из комнаты. У Шапошникова осталось ощущение незавершенности. Он находился где-то рядом с тайной. Вот только никак не мог к ней пробиться. Татьяна Кривошеева определенно что-то знает. Возможно, следовало что-то предпринять: настоять, заставить, убедить. Но как это осуществить, следователь по важнейшим делам не представлял.

ПОКИНУВ КОМНАТУ, ТАТЬЯНА СРАЗУ НАПРАВИЛАСЬ В КЕЛЬЮ К ИГУМЕНЬЕ. Постучавшись, вошла. Настоятельница стояла на коленях в «красном углу», который был залит обильным потоком солнечного света. На небольшом столе стояла божница с иконами, сосуд с богоявленской водой, громничные свечи[76].

Стараясь не показывать охватившего ее нетерпения, игуменья поднялась и произнесла:

– Решила в храм не идти, здесь тебя дожидаться. Здесь нам никто не помешает… Чего стоишь? Давай, присаживайся и рассказывай, о чем тебя следователь расспрашивал. С ним следует держать ухо востро. Как бы не догадался.

– Не догадался пока, матушка. Все спрашивал, чем же я занимаюсь, не пишу ли я иконы? – взволнованно сказала послушница.

– А ты что ответила? – спросила игуменья, строго посмотрев на Татьяну.

– Ответила, как есть, матушка… Пишу. А еще сказала, что чтобы писать иконы, одного таланта в таком богоугодном деле недостаточно, у иконописца должна быть светлая душа и чистые помыслы.

– Все верно сказала. А не спрашивал ли он, что мы делаем с этими иконами? – упрятав глубоко в себя волнение, поинтересовалась настоятельница.

– Дознавался… Сказала, что продаем их на базаре, отдаем в другие монастыри.

Казанская школа иконописи считалась одной из лучших в губернии, а потому монастыри, лежащие окрест, охотно приобретали иконы. Особым спросом пользовались именно иконы Казанской Богородицы.

– Ты все правильно сказала, дочь моя, – заверила настоятельница. – Продавать иконы нам не возбраняется. Поэтому мастерскую и содержим. В твоих словах нет лукавства. Просто ты сказала не всю правду, а всей правды у тебя никто и не требовал.

– А если они спросят, знаю ли я что-нибудь о том, где сейчас находится Казанская икона Богородицы, что мне тогда ответить?

– Скажи, что не знаешь, дочь моя, – как можно мягче посоветовала игуменья, – а уж этот твой грех я возьму на себя. Ох, долго мне придется его замаливать.

– Хорошо, матушка, – отвечала Татьяна, не удивившись ответу настоятельницы. – Только этот следователь уж больно много вопросов задает, сказал, что еще со мной побеседует.

Игуменья Маргарита нахмурилась. Одно дело – слукавить разок, оно как бы и не в счет, стерпится, но вот продолжительного допроса Татьяна, святая душа, может не выдержать, сорвется, и тогда правда откроется для всех. Вряд ли иерархи одобрят подмену иконы.

– Я скажу, что тебе занедужилось, – пообещала Маргарита, – он и отстанет. А мы тебя в Козьмодемьянский монастырь отправим. Поживешь там, пока все не уляжется, а потом вернешься.

– Спасибо, матушка, – слегка поклонилась послушница. Вскинув большие карие очи на игуменью, вдруг произнесла: – А может, расскажем епископу всю правду? Не подмени мы икону, так ее, возможно, и не было бы уже.

Маргарита внимательно посмотрела на послушницу. Не так Татьяна простодушна, как может показаться на первый взгляд, никто не знает, какие бесы водят хороводы в ее хорошенькой головке.

– Это та самая правда, о которой следует молчать, – заметила сдержанно Маргарита. – И потом, как ко всей этой истории отнесется епископ? О себе я не боюсь, за сестер переживаю… Так что уйми свою гордыню.

– Слушаюсь, матушка, – порушив норов, смиренно отвечала послушница.

– Вот сейчас нам удалось сберечь икону, но как быть дальше? Время должно пройти, чтобы все это утряслось… А там мы ее вернем на место, а еще сторожа к ней приставим, а то и не одного! Чтобы ни на шаг от нее не отходили, тогда и мыслей ни у кого не возникнет над святыней надругаться. А теперь иди, дочь моя, да помолись, как следует. А потом на исповедь ко мне являйся. Кому же еще твои грехи отпускать, как не мне?

Послушница мягко притворила за собой невысокую массивную дверь. Оставшись одна, Маргарита села за стол, взяла ручку и макнула перо в чернильницу. Задумавшись на секунду, принялась быстро писать.

«Милостивая сударыня, Аграфена Христофоровна, все никак не могу дойти до тебя, как было обещано. Скучаю безмерно, хочется потолковать с тобой о житейском, как в прежние времена. Слышала, что Якову Филипповичу малость занедужилось. Ежедневно ставлю свечи за его здравие, чтобы хворь проклятущая, наконец, отступила. И о тебе молюсь, матушка, не забываю, чтобы все у тебя заладилось и чтобы дом твой, как и прежде, пребывал в покое и в радости.

Слышала, что Яков Филиппович не остался в стороне от войны в Манчжурии и помогает русским солдатам, чем только возможно: то денег пришлет, а то обмундирование вышлет.

Большие неприятности произошли в моем монастыре, милая моему сердцу Аграфена Христофоровна, хотелось бы мне с тобой поговорить об этом и попросить твоего совета, а то и помощи. Надеюсь, уважишь меня и примешь третьего дня сразу после обедни.

Храни тебя Господь. Игуменья Маргарита».

Перечитав написанное, настоятельница сложила листок вчетверо и, положив в конверт, накрепко заклеила. Позвав послушницу, распорядилась:

– Вот что сделай, Феодора, отнеси это письмо Аграфене Христофоровне Шамовой. Знаешь, где она живет?

– А кто ж не знает, матушка? – удивленно протянула послушница. – Яков Филиппович[77], как-никак, миллионщик, купец первой гильдии, при его усадьбе деловая контора стоит. Мой батюшка к нему не единожды по делу заявлялся. И нашему монастырю тоже помогает. В прошлом году зима была холодная, так он дров нам купил.

– Все так, – согласилась настоятельница. – Отдашь это письмо лично в руки Аграфене Христофоровне. А потом мне расскажешь, что она сказала.

– Слушаюсь, матушка.