Пришел ноябрь, конец осени. Задумчивый и тихий месяц. Природа увядала. Лишь на некоторых кустах еще держалась желтая и багровая листва, но вскоре и ее бесцеремонно сорвут сильные порывы ветра. Деревья, не ведая срама, бесстыдно выставляли напоказ свою наготу.

Небольшие лужицы, что еще оставались на многих дорогах, сковал первый утренний лед. Вместо кучевых облаков на небе лишь серая непрозрачная пленка, в которой пряталась осенняя стылость.

Вспаханное поле, что лежало сразу за оградой монастыря, казалось неровным из-за смерзшихся комьев земли.

Неделю назад старица Казанского Богородицкого монастыря Маргарита приехала в Козьмодемьянский Свято-Троицкий женский монастырь[72] по случаю поминовения усопших сестер. Задерживаться не намеревалась, но так уж вышло, что вдруг занедужила и потому на длительное время загостилась у монахинь.

Монахиня Маргарита (в миру Мария Михайловна Максорова) была дочерью дьякона и прежде проживала в Царевококшайском уезде в селе Арина. С раннего детства она изъявляла желание посвятить свою жизнь монашеству, так что, когда дочь подросла, отец не стал препятствовать ее выбору и с легкой душой благословил.

Большую часть богоизбранного пути Маргарита провела в Казанском Богородицком монастыре, где впоследствии находилась на должности казначеи монастыря. А еще через несколько лет она стала настоятельницей Козьмодемьянского монастыря и была возведена в сан игуменьи казанским архиепископом Владимиром. А шесть лет назад согласно прошению была уволена на покой по болезни, получив право проживать в Казанском монастыре.

Взяв холщовый мешок, старица направилась в лес, что рос в полукилометре от монастыря, за сухим валежником. Уже завернув в лес, она не без удивления увидала стайку снегирей, прилетевших на зимовку. Немного подалее тесной группкой держались чечетки, частые гости зимнего леса. Звери не дремлют, и лес наполнялся неясными шорохами. Неожиданно аршинах в семидесяти от себя монахиня увидела группу кабанов. Совершенно не обращая внимания на человека, они шли по каким-то своих звериным делам. Кабан зверь чуткий, осторожный, опасный, поздней осенью объединяется в группы, чтобы противостоять многочисленным неприятелям.

Заходить дальше в лес не было нужды. Да и опасно. Валежник валялся прямо вдоль тропинок, оставалось только собрать его. Заполнив мешок, монахиня затянула на нем горловину и закинула ношу на спину.

В монастыре заметно похолодало, следовало растопить печь в келье, а там как-то и полегче будет.

Вернувшись в келью, старица уложила в топку валежник с поленьями, поместила между ними мох, от свечи подожгла бумагу и просунула ее внутрь печи. Ждать пришлось недолго, робкие пучки огня пробились через сложенные поленницы и запалили сухие ветки. Печь благодарно и гулко загудела и принялась торопливо пожирать сухие ветки, пощелкивая ими будто бы семечками.

Маргарита могла остановиться в просторной и удобной келье игуменьи, где прожила без малого четыре с половиной года, но решила жить в обычной келье дня старицы. В большой площади не было нужды – был бы крест, у которого можно преклонить колени, да место дня молитвы. Что еще нужно для старухи на склоне лет? Тем паче, и силы уже не те, что в прежние годы.

Коротко постучавшись, в келью вошла шестидесятитрехлетняя настоятельница Варвара с двумя крестами на груди: один – игуменский наперсный золотого цвета, второй – награда от Святейшего Патриарха.

– Не холодно ли тебе здесь?

– Сейчас уже ничего, печь затопила. Тепло будет.

– Обещают в ближайшие дни заморозки, – глуховатым голосом произнесла игуменья, присаживаясь на табуретку.

Шесть лет назад, отказавшись от игуменства, Маргарита вместо себя рекомендовала монахиню Марию, но неожиданно для всех сестер игуменьей в Козьмодемьянский Свято-Троицкий женский монастырь Священный Синод назначил настоятельницу Пюхтицкого женского монастыря Варвару.

– Ничего, переживем, – отмахнулась Маргарита.

– Тут вот какое дело… Игуменья Серафима померла, – перекрестилась Варвара.

– Как так? – не удержалась от глубоко вздоха Маргарита. – Я уезжала, так она здорова была.

– Что поделаешь, все мы под Богом ходим. Значит, так нужно было. Забрал ее Господь… Сестры перед Синодом хлопотали, хотят тебя видеть игуменьей Богородицкого монастыря. – И чуток мягче добавила: – Ехать тебе надобно. Ждут они тебя. Я уже распорядилась и пролетку запрячь, на ней поедешь.

– Спасибо за милость, – поклонилась Маргарита. – Собираться мне долго не нужно, возьму узелок, да и за ворота!

МИНОВАЛО ПОЛГОДА, КАК МАРГАРИТУ НАЗНАЧИЛИ НАСТОЯТЕЛЬНИЦЕЙ КАЗАНСКОГО БОГОРОДИЦКОГО МОНАСТЫРЯ. Вручая ей игуменской посох, архимандрит Экзакустодиан, строго посмотрев на Маргариту, заметил:

– Знаю, что не подведешь, сестры за тебя молили, и сам архиепископ перед Синодом хлопотал. Такая жемчужина на твою долю перепала, что по всей России не найдешь! Да чего я тебе рассказываю… Ты и сама не хуже моего об этом знаешь. С малолетства ведь в монастыре… А Казанскую икону Богородицы береги пуще глаза своего.

– Сберегу, батюшка, – притронулась Маргарита губами к прохладным пальцам архимандрита.

ЗА ПОСЛЕДНИЕ ПОЛГОДА КАЗАНСКИЙ БОГОРОДИЦКИЙ ДЕВИЧИЙ МОНАСТЫРЬ ПЫТАЛИСЬ ОГРАБИТЬ ДВАЖДЫ. Первый раз это произошло в начале февраля, когда на ночь в храме затаился мужчина лет тридцати (как позже выяснилось, сбежавший каторжанин). Его случайно обнаружила послушница-привратница, придя в храм затушить свечи. На ее крик прибежал сторож, а с ним четверо рабочих, ночевавших в тот день в постоялых комнатах при монастыре. У задержанного обнаружили при себе плоскогубцы, которыми он намеревался отдирать от окладов изумруды с рубинами. Мужики хотели отвести его в полицию, но потом, крепко наподдав под бока, вышвырнули за пределы монастыря и пообещали, что, если его увидят еще раз в монастыре, будет значительно хуже.

Был случай, когда двое неизвестных притащили к Никольским воротам лестницу и пытались взобраться в открытое окно. Но сторож, проходивший мимо с трещоткой, напугал злоумышленников, и они скрылись в темноте сада.

Второй раз случился в марте, когда троим мужчинам удалось спрятаться на шестиярусной колокольне, откуда всего-то пара десятков шагов до главного монастырского собора. Обнаружил святотатцев церковный плотник, когда поздним вечером переносил изготовленные рамы на склад. Неизвестных полиция задержала, вот только что-либо выпытать из них так и не удалось.

А неделю назад четверо богомольных и вовсе отказались выходить за ворота. Пришлось монахиням позвать городовых. Полиция внимательно осмотрела храм и на замках западной двери собора обнаружила многочисленные свежие царапины. Задержанные божились, что к злодейству отношения не имеют. Пришлось их отпустить. Оставалось только гадать, кто именно замыслил святотатство.

Игуменья Маргарита и сама внимательно присматривалась к прихожанам, пытаясь в богомольной толпе выявить возможного церковного вора. Ежедневно перед святыней выстраивалась длинная очередь, чтобы хоть на пару минут преклонить перед ней колени и попросить Божией милости. А Казанская икона Божией Матери скорбно и одновременно проникновенно, как умела лишь она одна, взирала на просящих. За все это время Маргарита не заприметила ни одного равнодушного взгляда.

Правда, в начале мая игуменья повстречала в соборе коренастого мужчину, походившего не то на казаха, не то на калмыка и буквально буравившего колючим взглядом чудотворный образ. Было в его темно-карих глазах что-то сатанинское, чуждое, не поддававшееся пониманию. Такого взора она не видела никогда прежде. Неужели он задумал осквернить Чудотворную?

Заметив, что за ним наблюдают, азиат как-то неумело перекрестился, а потом быстро покинул собор.

С появлением в монастыре недоброго человека беспокойство настоятельницы лишь усилилось. Маргарита чувствовала, что назревало нечто жестокое, неподвластное ее воле, чего она не в состоянии предотвратить.

Решение пришло неожиданно: Явленную икону следовало поменять на копию. В монастыре была только одна мастерица, которая могла бы в точности скопировать икону, – это послушница Татьяна. Вот только сумеет ли она справиться с поставленной задачей? Дело не в мастерстве Татьяны, – барышня столь искусна, что сомневаться в ее таланте не приходилось, – а в духовной тяжести, что ей придется взвалить на свои хрупкие плечи.

После долгих раздумий наставница отважилась пригласить Татьяну Кривошееву в настоятельский корпус и рассказала ей о своей затее. После чего, едва сдерживая волнение, поинтересовалась:

– Справишься, девонька?

– Постараюсь, матушка.

– Татьяна, мне нужно знать точно, – строго потребовала игуменья.

– Справлюсь.

– Сколько тебе потребуется времени, чтобы написать копию?

– Думаю, что справлюсь за неделю. А может, потребуется и десять дней, – подумав, отвечала послушница. – Потом ведь ее еще состарить нужно, это тоже время занимает.

– И как же ты ее будешь старить? – с сомнением спросила настоятельница.

– Нужно нанести патину[73] на доску, – уверенно принялась объяснять послушница. – Поверхность доски при этом затемнится и будет выглядеть так, как если бы она потемнела от времени, от частого контакта с ладонями. А можно еще…

– Вижу, что ты знаешь свое дело, – перебила послушницу настоятельница. – Приступай! В твоем распоряжении все ночи. Только не трогай лики, пусть они будут светящимися.

– Хорошо, матушка.

Настоятельница ушла.

ПОСЛУШНИЦА ТАТЬЯНА КРИВОШЕЕВА БЫЛА ДОЧЕРЬЮ СВЯЩЕННИКА, который, заприметив в малом чаде недюжинный дар к рисованию, отдал ее в художественную школу. Девочка оказалась прилежной ученицей и в последних классах обнаружила в себе тягу писать иконы. Именно это желание предопределило ее судьбу, – она решила связать свою жизнь с Церковью и приняла послушание в Казанском Богородицком женском монастыре, благо, что и сама игуменья была не лишена чувства прекрасного и часто захаживала в мастерскую, чтобы на полотнах писать живопись, связанную с библейскими сюжетами. Именно при матушке Маргарите число мастериц увеличилось едва ли не вдвое. Кроме иконной живописи на дереве, считавшей главным ремеслом в монастыре, они писали на бархате, на полотне, даже на стекле, и выжигали иконы по трафаретам на дереве.

Но лишь немногим было доверено писать на дереве. Татьяна Кривошеева считалась среди них лучшей, а ее иконы охотно раскупали монастыри и церкви. Но в этот раз ей предстояло сделать нечто особенное, чем она не занималась прежде.

Подобрав у мастера цельную доску из липы подходящих размеров, Татьяна нанесла на волокнистые распилы мел, смешанный с льняным маслом. Затем покрыла поверхность слоем голубоватой краски, препятствующий короблению, а когда доска достаточно подсохла, нанесла слой позолоты, после чего приступила к написанию доличного письма[74]. В собор приходила поздними вечерами и, оставаясь в нем совершенно одна, при ярком свете свечей писала икону. Уже под самое утро, когда не было сил противиться сну, а предстоящее бдение могло способствовать неуспеху, она откладывала в сторону кисти и прятала доску в одном из свечных шкафов.

Игуменья, проявляя нетерпение, ежедневно спрашивала:

– Как идет работа?

– Уже загрунтовала доску, пишу одежды.

– Ой, поторопись, – хмурилась Маргарита. – Чувствую я, что времени у нас совершенно нет.

– Стараюсь, матушка. Нужно ведь сделать так, чтобы они неотличимы были.

– Это верно, – вздыхая, соглашалась игуменья. – От остальных работ я тебя освобождаю, это и есть твое главное послушание.

– Как скажете, матушка, – не смея посмотреть в глаза строгой игуменье, проговорила Татьяна. – Вы не беспокойтесь, сделаю, как должно.

Одежды были расписаны, и пришла пора приступать к личному письму[75]. Получив благословение от настоятельницы и выдержав трехдневный пост, Татьяна начала писать лики. Работа шла на удивление споро, как это бывает, когда занятие в радость. Краски ложились на доску ровно и именно таким образом, как это было в оригинале, а когда лики были написаны, послушница по всей поверхности иконы нанесла сусальное золото. Далее наступил черед чеканке, исполненной практически по всему полю иконы.

Подолгу выстаивая перед Чудотворной иконой, иконописица всматривалась в детали и стремилась исполнить их правильно. Особенно трудно чеканка удавалась на нимбах святых, а когда был выполнен последний рисунок, послушница поставила копию рядом с оригиналом и долго сверяла их, пытаясь отыскать различия. Небольшое расхождение обнаружилось в пигментации на красных одеждах Богоматери, – в оригинале они выглядели чуток темнее. Добавив в краски побольше киновари, Татьяна добилась нужного оттенка. Оставалось дождаться, когда краски подсохнут, чтобы потом закрепить их лаком.

Еще через четыре дня Татьяна Кривошеева показала игуменье написанное, положив икону на небольшой стол, где уже лежала в кожаном переплете Библия.

– Взгляните, матушка.

Маргарита взяла с подоконника тяжелый подсвечник с большой свечей и поднесла поближе к нарисованной иконе. С хмурым видом всматривалась в лики святых, выискивая скрытые изъяны. Бережно притронулась к одеждам тонкими пальцами, как если бы на ощупь хотела попробовать, насколько мягкие складки. А потом неожиданно отстранилась и мрачно протянула.

– Да…

– Что-нибудь не так, матушка? – обеспокоенно вопрошала послушница.

– Да все так… Чудо ты совершила, Татьяна. Написала икону так, что от подлинной не отличишь. И вот я вдруг подумала… Неужто возможно повторить такую красоту? Знаешь, не очень-то я в это и верила. Если кто и мог тебе в таком деле помочь, так только Бог… или дьявол. Но это не Божий промысел, не станет он помогать в том деле, которое мы задумали. Так неужто дьявол? – строго посмотрела она на послушницу.

– Матушка, – испуганно воскликнула послушница. – Не было тут дьявола, каждый день с молитвой начинала и молитвой заканчивала.

– Теперь эта икона списком пойдет, только никому не говори, что ты ее для меня писала.

– Не скажу, матушка.

– А теперь ступай к себе… Можешь завтра отдохнуть. – Открыв шкатулку, Маргарита достала из нее пять рублей и протянула послушнице. – На вот, возьми… Заслужила. Отдохнешь завтра, сходи на Воскресенскую, карамели купи. В Русской Швейцарии прогуляйся. Сладости там разные продают. На карусели прокатись. А мне одной побыть нужно.

– Спасибо, матушка, – произнесла Татьяна и вышла из кельи настоятельницы.

Игуменья подошла к окну и посмотрела вслед послушнице, направлявшейся в сторону Никольских ворот, где стояла каменная келья для привратницы, с которой Татьяна была особенно дружна.

Настоятельница вернулась к столу и долго всматривалась в икону, пытаясь отыскать изъяны в писании. Но послушница оказалась настолько искусна, что сумела прорисовать даже едва заметный след от пламени свечи, оставленный кем-то в далекие времена, на лакированной поверхности подбородка Богородицы и едва заметную царапинку на лбу младенца.

На душе стало спокойно. Как никогда. Завернув икону в тряпицу, настоятельница взяла ее в правую руку и вышла из кельи. В дальнем конце коридора в серебряном канделябре, пуская тонкую коптящую струйку к потолку, три свечи освещали затемненный угол. Под распятием, прикрепленным у самого потолка, на стуле дремала престарелая инокиня Александра, доживавшая последние денечки. Увидев вышедшую из кельи настоятельницу, она улыбнулась ей беззубым ртом и вновь погрузилась в тревожную дрему.

Инокиня Маргарита спустилась по крутой металлической лестнице на первый этаж. Незамеченной пересекла монастырский двор, прошла мимо трапезной в два жилья, мимо монастырской гостиницы, примыкавшей к ограде, и направилась в сторону собора. Уже подходя к западным дверям храма, она увидела, как ей на встречу шаткой неровной походкой двинулся человек:

– Кто здесь? – услышала монахиня голос монастырского караульщика Федора Захарова.

– Это игуменья, – отвечала Маргарита. – Не спится, Федор?

– А чего мне спать-то, матушка? – бодро отвечал старик. – Тут не до сна. Завтра тут такое начнется! Ведь последний день в нашем храме Смоленская икона Божией Матери. А ты чего, матушка, блуждаешь? Может, помочь чем?

– Не нужно, Федор, сама справлюсь.

– Ну ладно, – разочарованно протянул старик, – тогда я дальше потопаю, – проговорил он и громко ударил в колотушки.

Подождав, когда сторож свернет за деревянный флигель, игуменья вытащила ключ и отперла тяжелую дверь, открывшуюся совершенно бесшумно. В церкви оставался полумрак, лишь у иконы Спасителя догорал крохотный огарок, пуская почерневшую восковую слезу на дно чаши.

Настоятельница Маргарита подошла к Казанской иконе Божией Матери. Задержала взгляд на императорской короне, оставленной Екатериной Великой в дар монастырю, блеснувшей сотнями огней. В какой-то момент игуменья засомневалась в правильности своего решения. Но неожиданно огарок свечи перед Спасом погас, погрузив собор в густой мрак.

Это был Божий знак.

Сняв с иконы ризы и осторожно вытащив из оклада Чудотворную Казанскую икону Божией Матери, она некоторое время всматривалась в лик Богородицы, пытаясь отыскать какие-то перемены в ее взгляде. Ничего такого, что могло бы огорчить, – на нее взирал светлый незамутненный взгляд Богородицы. Настоятельница Маргарита приободрилась, с души малость отлегло. Осторожно поставила икону у стены. После чего подняла копию и поместила ее в оклад.

Чиркнув спичкой, Маргарита запалила свечу и поднесла ее к написанному образу. Мягкий свет упал на святой лик, обожженный пламенем. В глазах Богородицы просматривалась лишь глубокая грусть, тревога за судьбу сына. В точности такой же взгляд был у Явленного образа.

Взяв подлинную икону, игуменья бережно обернула ее в тряпицу, вышла из собора и направилась к настоятельскому корпусу. Монастырский двор, как и прежде, оставался пустынным, – по дороге ей никто не повстречался. Где-то за монастырской оградой раздался громкий веселый смех, а потом разом все стихло.

Игуменья вошла в прохладу настоятельского корпуса и поднялась по лестнице к своей келье. В дальнем углу коридора, где на стуле посапывала старица, по-прежнему колыхались крохотные огоньки трех свечей. Опасаясь потревожить чуткий старушечий сон, Маргарита неслышно открыла свою дверь и шагнула в келью. Из «красного угла» светила старинная лампадка, отбрасывая угловатые тени на стены. Некоторое время она стояла в центре кельи, вслушиваясь в наступившую тишину, а затем облегченно перекрестилась. Все прошло даже лучше, чем она предполагала.

Вот закончится вся эта сумятица, а там можно будет и Заступницу вернуть на место.