Глава нижегородской полиции барон Александр Александрович фон Таубе находился на службе в своем кабинете, когда адъютант вдруг принес телеграмму и взволнованно сообщил:

– Александр Александрович, ограблен Казанский Богородицкий девичий монастырь! От казанского полицмейстера телеграмма пришла… Помощи просит!

– Давай сюда! – нетерпеливо произнес барон фон Таубе.

Из телеграммы, оказавшейся предлинной, барон узнал, что шесть дней назад был ограблен Казанский Богородицкий монастырь: из собора в честь Явления Казанской Божией Матери вынесли две чудотворные иконы вместе с ризами и окладами, и одной из них была Казанская Божией Матери, почитаемая всеми верующими России, а другая – образ Спасителя.

Предполагаемые преступники – Федор Иванович Чайкин и его спутница Прасковья Константиновна Кучерова, вместе с которой должна быть ее десятилетняя дочь Евгения, отправились вверх по течению Волги на пароходе «Ниагара». Подробно, как это могут делать лишь полицейские чины, описывалась внешность разыскиваемых. Федор Чайкин – высокий мужчина двадцати восьми лет с окладистой русой бородой; Прасковья Кучерова – миловидная полнеющая женщина, двадцати пяти лет. В телеграмме казанский полицмейстер просил содействия в задержании преступников.

– Это что же такое происходит? – возмущенно подивился барон фон Таубе, складывая телеграмму. – Да за такое… – не договорив, он лишь неодобрительно покачал головой.

Всегда выдержанный, осознающий вес слова, он остался верен себе и сейчас. Но каждый, кто его знал, понимал, что в груди барона бушует настоящая буря, способная раскрошить в песок даже гранитный камень.

Глянув на часы в деревянном корпусе, стоявшие на его письменном столе, нижегородский полицмейстер понял, что счет идет на минуты. Пароход скоро прибудет к селу Кстово, где ненадолго остановится, дав возможность пассажирам слегка размять на берегу ноги, а через десять минут тронется в путь к Нижнему Новгороду, до которого будет километров двадцать пять. Скорее всего, преступники направляются именно в Нижний, где в это время проходят ежегодные знаменитые ярмарки и где им легко затеряться среди многолюдья. Но, возможно, святотатцы едут и далее, куда-нибудь к Костроме, а то и до Ярославля, но если не взять их на пароходе в Нижнем, тогда дальнейшие их поиски значительно усложнятся.

– Позови ко мне участкового пристава Михайлова. Да побыстрее! Время не терпит!

Через пятнадцать минут в кабинет полицмейстера вошел высоченный пристав с крепкими плечами борца цирка. Собственно, им он и являлся до поступления на службу. На манеже он боролся во французской борьбе с лучшими атлетами России, а однажды занял почетное третье место после Ивана Поддубного[48] и Георга Луриха[49].

– Вот что сделай, братец, подбери из городовых троих таких же силачей, как ты сам. Сейчас мы отправимся в село Кстово, сядем на пароход «Ниагара», в котором едут преступники, и постараемся их арестовать.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – паровозной трубой прогудел пристав.

– Не забудь прихватить этого рябого унтера… Как его, все забываю фамилию. Вот с такими толстыми руками!

– Бородкин, ваше высокоблагородие?

– Да, он самый. Подбородкина тоже привлеки! Приоденьтесь приказчиками. И глаза не мозольте!

– Слушаюсь, – с готовностью отозвался пристав, удержавшись от вопроса. Будет нужда, полицмейстер все объяснит. А так чего воздух понапрасну сотрясать?

Ровно через полчаса в кабинет главы нижегородской полиции вошло пять дюжих полицейских, обряженных в неброскую, но дорогую одежду, в каковой по обыкновению щеголяют нижегородские приказчики состоятельных купцов. Пристав Михайлов надел даже жилетку со специальным отдельным карманом для часов, откуда для пущего франтовства вытягивалась серебряная цепочка; брюки заправлены в сапоги с широкими голенищами. Поднявшись, полицмейстер критически осмотрел вошедших. Тут главное не переборщить. Признал, что оделись верно.

Удовлетворенно кивнув, барон Александр фон Таубе произнес:

– Подходит. Подождите меня снаружи, сейчас выйду. Мне бы тоже следовало переодеться.

Вскоре барон вышел, преобразившись необыкновенно. На полицмейстере был долгополый сюртук из черного крепа, застегивающийся на четыре пуговицы, лацканы покрыты шелком; под ним белая полотняная косоворотка, вышитая по вороту красной нитью; широкие черные брюки заправлены в сапоги, с напуском на голенище. К облику фон Таубе очень подходила широкая русая борода с широкой проседью. По своему внешнему виду полицмейстер смахивал на купца-старообрядца. Но чего-то не хватало. Какого-то последнего штриха. Подумав, полицмейстер взял из угла темно-коричневую трость с серебряным набалдашником. Довольно хмыкнув, он вышел в коридор.

Увидев перевоплотившегося начальника, полицейские не сумели сдержать накатившего веселья, дружно и широко заулыбались.

– Ну, чего скалитесь, ротозеи? – беззлобно спросил выходец из старинного шведско-немецкого рода фон Таубе. – Купца первой гильдии что ли никогда не видели?

– Доводилось, господин полицмейстер! – громко отрапортовал пристав Михайлов. – Только такого колоритного – никогда!

– А теперь запоминаем! Я купец, а вы мои приказчики. И обращаться ко мне следует не иначе, как по имени и отчеству. А мне, как знатному купцу, незазорно вас «Ивашкой» да «Николкой» кликать. А когда в люди выйдем, станем говорить не о громилах да медвежатниках, а о выгодной марже да отменном товаре. Ну а ты, Михайлов, можешь еще о девках поговорить. У тебя это хорошо получается… Все понятно, господа?

– Понятно, Александр Александрович, – слегка вытянувшись, произнес пристав Михайлов.

– Вот и славно, – одобрительно прогудел полицмейстер. – Экипаж готов?

– Ждет вас, Александр Александрович.

Барон Александр фон Таубе родился в родовом имении близ деревни Барановичи. Почти все мужчины в роду выбирали военную службу, со временем на это же поприще встал и Александр. Получив классическое образование в Кишеневской гимназии, он поступил в юнкерское пехотное училище, которое закончил с чином подпрапорщика. Службу начинал в армейской пехоте, после чего был переведен в Пограничную стражу. Прошел Русско-турецкую войну и, проявив себя отважным офицером, был отмечен золотыми царскими орденами. А еще через несколько месяцев его причислили к ведомству МВД. Через год фон Тубе стал полицмейстером Плоцка в Русской Польше, а затем через два года – полицмейстером Екатеринбурга. Неожиданно для многих с Урала его вскоре перевели в Нижний Новгород на должность полицейского исправника. О причине столь значительного понижения ходило по губернии немало домыслов и слухов, поговаривали, что в его деле была замешана замужняя женщина. Сам же Александр фон Таубе никогда об этом не распространялся. Но в 1901 году ему вновь доверили пост полицмейстера, на этот раз в Нижнем Новгороде, где он успел прослужить немало лет.

Где-то через час экипаж подъехал к селу Кстово и, дребезжа рессорами, съехал к плавучей пристани. На щебнистом берегу, неподалеку от дебаркадера, организовался небольшой базар. Под деревянными навесами несколько торговок продавали всякую зелень с огорода, – от петрушки до укропа, – что могла пригодиться к скорому обеду. Немного выше долговязый рыбак в брезентовой одежде с прилипшей к ней чешуей продавал больших и толстенных сазанов, словно одетых в искрящуюся серебристую кольчугу, разложив их рядком прямо на стоптанной траве. Чем-то рыбины напоминали средневековых рыцарей, павших на поле брани.

Чуток подалее от воды под корневищами разросшихся колючих акаций, сбросивших с себя темно-коричневую одежду из коры, сидела мрачного вида старуха с загоревшим лицом и морщинистыми руками – продавала в плетеной корзинке малину.

Если бы не станция – совершенно неприметный пункт, – село Кстово можно было и не заметить. Селом оно стало называться, когда за огородами построили белокаменный собор, куда каждое воскресенье из малых и больших деревень поблизости стекался народ на богослужение.

От села до Нижнего Новгорода совсем недалече. Город утопал в дымке, но высотные строения, в особенности собор Александра Невского, были видны отчетливо. Да и название селу дали именно потому, что Нижний был виден издалека. Население поселка в большинстве своем составляли бурлаки – тянули баржи из Астрахани до Нижнего Новгорода. И вот в поселении, откуда был виден Нижний, они дружно крестились (кстились) с неизбывными словами: «Ну, слава Господу, дошли до Нижнего. Дальше оно само пойдет!» Вот поселок и стал вскоре именоваться Кстово.

Поначалу пароход «Ниагара» предстал на Волге совершенно неприметной белесой точкой вдали, которая все более разрасталась и приобретала очертания плавучего красивого судна.

Трехпалубный пароход «Ниагара», курсировавший по Волге тридцать четыре года кряду, был первым пароходом американской системы. За ним последовали другие, с не менее звучными именами: «Колорадо», «Бернардаки», «Миссисипи» и «Миссури».

Громадный белоснежный корабль неизменно вызывал интерес у публики всякий раз, когда причаливал к берегу. Даже значительно постарев, судно не утратило своего изначального лоска. В металлических корпусах размещался крупногабаритный багаж или товары. На палубе установлены котлы и машины, в трюме – места для пассажиров четвертого класса. Нижняя и средняя палубы предназначались для третьего и второго классов, а вот на верхней палубе размещался первый. Каюты третьего класса и второго мало чем отличались между собой и чаще всего были переполнены, вмещая десятки, а то и сотни пассажиров. Но вот просторные каюты и помещения первого класса были роскошно отделаны дубовыми и ореховыми панелями; над потолком висела хрустальная люстра, а полы, отдраенные до белизны, устилали персидские ковры. В каюту можно было заказать обед или ужин и, конечно же, шампанского, без которого затянувшаяся поездка представлялась унылой.

И где-то среди множества пассажиров им предстоит отыскать Федора Чайкина – преступника, ограбившего Казанский Богородицкий девичий монастырь. Было бы славно, если бы при нем оказались пропавшие иконы.

Натужно прогудев, «Ниагара» величество причалила к двухэтажному дебаркадеру, где на пассажирской платформе, укрытой дощатым навесом и обитой жестью, пароход ожидала небольшая группа встречающих. Здесь же находились и отъезжающие, их было легко узнать среди прочих по небольшим кожаным чемоданчикам, с которыми они намеревались продолжить путешествие вверх по Волге.

– Сделаем вот что, – строго глянул полицмейстер Александр фон Таубе на переодетых подчиненных, завершая инструктаж, начатый еще в пути: – вы останетесь в третьем классе. Смешайтесь с пассажирами. Если вдруг увидите Чайкина, не толкайтесь рядом, но держите его постоянно на виду, а уж когда мы прибудем в Нижний, так непременно примем этого голубчика, как полагается! И потом, кто знает, что он за тип такой… Может, еще палить начнет! Если вдруг такое безобразие начнется, так пресекайте сразу без сантиментов, чтобы в пассажиров не попал.

Матрос (при длинных усах, концы которых были закручены кверху) кинул служащему дебаркадера швартовый конец, и тот привычно, как проделывал не однажды, обмотал его вокруг кнехта[50], и пароход уверенно уперся бортами в мягкие кранцы. Еще двое матросов выдвинули судовые сходни с поручнями, и пассажиры, явно истосковавшиеся по берегу в долгой поездке, бодро зашагали по трапу.

На корму парохода матросы уже загружали березовые чураки[51] для топки. Остановка займет какое-то время, ровно столько, сколько необходимо, чтобы загрузиться еще на двести километров, через которые «Ниагару» будет дожидаться следующий дровосклад.

Несколько пассажиров, двое из которых вели на привязи свиней, поспешно спустились с трапа и устремились по грунтовой дороге в сторону села. Немногие из тех, кто стоял на берегу, стали осторожно заходить на корабль, как если бы пробовали на ощупь алюминиевый каркас трапа. С верхней и средней палуб, где размещались первый и второй классы, с бокалами в руках пассажиры посматривали на входящих. Стараясь не привлекать к себе внимания, полицмейстер фон Таубе пытался отыскать среди ротозеев Чайкина и Кучерову, в полной уверенности, что они должны быть где-то там.

Прошли через третий класс, где пассажиры размещались прямо на березовых дровах, служивших для них и стульями, и обеденным столом, и даже ложем. Было много скотины, которая блеяла, мычала, хрюкала, кричала, хлопала крыльями и не находила себе покоя в тесном помещении. Петух, отбившийся от хозяйских рук, вдруг неожиданно взлетел на разложенную поленницу дров и громко заголосил (не иначе, как от невероятного восторга), стараясь перекричать грохот работающего дизеля.

Погрузка дров, уложенных в центре палубы в аккуратные полешки, была завершена и, отдав швартовы, пароход «Ниагара» двинулся строго на север.

Полицмейстер фон Таубе с помощниками тотчас затерялись среди пассажиров. До Нижнего Новгорода близко, следует отыскать преступников раньше, чем пристанет пароход. Барон Александр фон Таубе хорошо знал такой тип граждан как Чайкин. Люди недалекие, явно из бедного сословия, не знавшие богатства, что доставалось другим по наследству, они любят все самое яркое. Стараясь тем самым обратить на себя внимание, подивить окружающих, беспричинно сорят деньгами, полученными преступным путем. И уж если путешествуют, так непременно с размахом и в первом классе. Значит, их следует искать среди богачей, на которых они стремятся походить.

– Когда к Нижнему подойдем, смотрите за всеми, кто будет сходить. Не исключено, что преступники будут среди них.

– Сделаем, Александр Александрович! – с готовностью отвечал участковый пристав Михайлов.

– И ладненько… Пойду посмотрю Чайкина среди пассажиров первого и второго классов.

Поднявшись по внутреннему трапу на верхнюю палубу, полицмейстер оказался перед стеклянными дверьми, подле которых стоял молодой матрос в белых брюках, во фланелевой рубахе с тремя белыми полосками на воротнике и в бескозырке.

– Я полицмейстер фон Таубе. Тебя капитан предупредил обо мне? – строго спросил фон Таубе.

– Так точно, ваше высокоблагородь! – вытянувшись отвечал матрос.

– Да не кричи ты, дурень, – беззлобно угомонил барон юношу. – Ты мне так всех преступников переполошишь. Что он сказал?

– Пускать всюду, куда бы вы ни сказали. А если потребуется какая-то помощь, так непременно помочь.

– Правильно… А насчет каюты что говорил?

– Сказал, чтобы вы в девятую каюту проходили. Она пустая. Для гостей и для особых случаев держим. Сегодня как раз тот самый случай и есть.

– А теперь давай, открывай дверь. Да не пялься ты на меня дурнем! Я всего лишь купец. Для остальных… Уяснил?

– Так точно, ваше выскоблагородь, – негромко произнес матрос, отступая в сторону.

Барон Александр фон Таубе в сердцах покачал головой и вышел на верхнюю палубу, где помимо него находилось еще человек десять. Рассредоточившись по обеим сторонам палубы, пассажиры любовались водным простором. Острый нос судна разрезал сверкающую гладь, и пенящаяся волна широко накатывала на песчаный берег.

Едва пароход отошел от Кстово, как тотчас широким бескрайним полем развернулась пойма. Залитая весной талыми водами, сейчас она представляла собой колосящиеся луга, в которых вольготно пасся табун крутобоких лошадей. Немного левее по горизонту, спрятавшись за лесок, выглядывала островерхая верхушка собора.

Нижегородские рыболовы на утлых узких суденышках ставили сети, с опаской поглядывая на проходящий мимо корабль.

Зрелище завораживало. Казалось, что красотам не будет конца, а они и не заканчивались. За поймой потянулись песчаные узкие плёсы и заросшие густыми кустами отмели, и пароход, сбавив скорость, отыскивал подходящую глубину между островами.

Среди собравшихся на палубе Чайкина не оказалось. Полицмейстер уже хотел было отправиться к себе, как вдруг дверь одной из кают распахнулась, и на палубу, звонко смеясь, выскочила девочка лет десяти, одетая в цветастое платье, кожаные коричневые башмачки и широкополую шляпку.

Следом за ней, привлекая внимание немногих пассажиров, собравшихся на палубе, вышел высокий крепкий импозантный молодой мужчина в синем сюртуке и такого же цвета шляпе. Красивое узкое лицо окаймляла короткостриженая ухоженная бородка. За ним, слегка переваливаясь, вышла на палубу полнеющая молодая женщина в длинном голубом платье из тонкой ткани со спускающимися лавиной кружевными оборками, в коротком жакете из бархата и каракуля с рукавами, слегка присборенными в полных плечах.

Остановившись у перил, мужчина и женщина о чем-то энергично заговорили, поглядывая на небольшой остров, который лежал по левую сторону, весь заросший могучими развесистыми вязами. Девочка прижалась к женщине, ухватив ту за руку. Именно так выглядят счастливые семьи, когда отправляются в красивое приятное путешествие.

В мужчине полицмейстер тотчас опознал разыскиваемого Чайкина, а рядом с ним по словесному описанию находилась Прасковья Кучерова.

Вскоре они вернулись обратно в каюту.

– Вот что, Бородкин, – сказал полицмейстер приставу, который все это время держался рядом с ним. – Отыскался наш святотатец, вместе с семейством в пятой каюте живет. Давай, зови остальных. Брать его будем!

– Слушаюсь, Александр Александрович, – негромко отвечал пристав, – сейчас приведу.

Через несколько минут Бородкин вернулся вместе с остальными приставами.

– Отыскались наши святотатцы, – торжествующе объявил барон Александр фон Таубе. – Поселились в пятой каюте. Глаз с них не спускать! С верхней палубы два выхода. Злоумышленники могут незаметно спуститься и затеряться среди пассажиров, тогда мы их не найдем… Ты, Бородкин, будешь снаружи дежурить у трапа справа, а ты, – указал полицмейстер на неприметного полицейского с простодушным лицом, – у того, что слева. На глаза им не попадаться… Неровен час, что-нибудь дурное выкинут. А ты, – повернулся он к Михайлову, – будешь вместе со мной здесь за ними присматривать. Всем все понятно?

– Так точно, Александр Александрович, – заверил Михайлов.

– А раз понятно, тогда разбегайтесь по местам!

Неторопливо, как только люди на отдыхе, и стараясь не привлекать к себе внимания, приставы покинули верхнюю палубу.

– Александр Александрович, – наклонившись к полицмейстеру, негромко заговорил Михайлов. – На противоположной стороне у перил какой-то киргиз стоит и все в нашу сторону посматривает. Я его еще на пристани подметил. Что-то не нравится мне это.

Александр фон Таубе посмотрел в сторону, куда указал Михайлов. У перил, поглядывая на разлив реки, стоял узкоглазый мужчина средних лет, одетый по-татарски в синюю туникообразную рубаху с бешметом и шаровары в бордовую полоску. Улыбнувшись проходившей мимо дородной даме с раскрытым зонтиком, он что-то произнес, отчего женщина залилась веселым энергичным смехом.

– На киргиза не похож, – возразил барон. – Какой-нибудь бек из Бухары. Приехал, наверное, с коммерцией в Россию. Их сейчас много здесь. А что ему еще делать? Только на хорошеньких барышень поглядывать. Ты не слышал, что он сказал этой даме?

– Слышал… Сказал, что если ветер снесет ее с палубы, то он будет первым, кто бросится в воду, чтобы спасти ее.

– А он ловелас, – улыбнулся полицмейстер. – Я сейчас спущусь к капитану, пусть передадут на берег, чтобы к пристани подошли полицейские. Чайкин не должен улизнуть. Постараемся взять его по-тихому. А ты здесь карауль!

Пароход «Ниагара» прибывал на Сибирскую пристань, крупнейшую из двенадцати: она представляла собой огромный кусок песчаного берега, поделенный на многие отрезки, на которых располагались деревянные здания вперемешку с каменными – все это были склады, а также известнейшие пароходные товарищества Российской империи. На воде, устремившись на глубину прямыми широкими стрелами, стояли дебаркадеры, а вдоль берега растянулись многочисленные конторы пароходных предприятий и судовладельцев. В глубине китайских рядов проглядывал купол армянской церкви, минареты мечети шпилями раздирали клочковатое, выцветшее, словно крашенный холст, небо, а в самом сердце ярмарки возвышался Александро-Невский собор.

Большая часть тех пассажиров, кто намеревался остаться в Нижнем Новгороде, уже вышла из своих кают и со скарбом двинулась по длинным коридорам парохода к выходу, образовав значительное уплотнение, а Чайкин с Кучеровой и девочкой все не появлялись.

На верхнюю палубу, где продолжал дежурить Михайлов, вернулся барон Александр фон Таубе и беспокойно поинтересовался:

– Не выходили?

– В каюте еще, Александр Александрович, глаз с двери не спускаю, – заверил участковый пристав.

– Чего же они тянут-то? Уж не надумали ли дальше ехать? Этого нам еще не хватало! Зови остальных! Подежурю пока.

– Слушаюсь, – негромко пробасил полицейский и заторопился к трапу, с которого спускались остальные пассажиры.

Нижний Новгород жил с размахом и напоминал потревоженный муравейник. С Волги громогласно звучали гудки отправляющихся и прибывающих пароходов. Нижегородская ярмарка начнется через несколько дней, но гостиницы уже переполнены, а сам город – и без того немалый – за последние дни увеличился вдвое и пребывал в предвкушении празднования.

Гурьбой к пристани уже подошли полицейские, ряженные в одежды приказчиков и грузчиков. Наметанному глазу легко было углядеть в спешащих государевых людей – не было у них той услужливости и слащавости, свойственной людям торговли. Шли уверенно, широким шагом и молодцевато, сурово посматривая вокруг, как если бы выискивали среди встречных беглого каторжника.

– Может, что-то почувствовали, вот и сидят? Момента дожидаются? Ждать более уже не станем. Вот что сделаем, – хмуро осмотрев подчиненных, распорядился барон: – ты, Михайлов, зайдешь с той стороны и станешь у иллюминатора, если вдруг они надумают через него уйти, а остальные рядом со мной пока побудьте, мало ли чего может статься… А уж я их потороплю.

Подошли к каюте. Полицмейстер прислушался, пытаясь уловить через закрытую дверь какие-либо звуки. В каюте царила немота. Мимо, не обращая на собравшихся внимания, спешили пассажиры, опасаясь, что судно уйдет раньше, чем они сойдут с парохода.

Капитан «Ниагары», худой сорокалетний шатен в новенькой белоснежной униформе, предлагал барону фон Таубе в помощь своих матросов, но нижегородский полицмейстер, сдержанно отказался, сославшись на то, что для задержания преступников требуются соответствующие навыки, каковых у матросов не имеется. И вот сейчас, стоя перед закрытой дверью, полицмейстер подумал, что погорячился с отказом, и неплохо было бы иметь в качестве прикрытия парочку плечистых матросов.

Постучавшись в дверь, барон громко и вполне любезно произнес:

– Господа, открывайте! Прибыли в Нижний Новгород, пароход через минуту отчаливает. Вам нужно выходить.

Некоторое время из каюты не доносилось ни звука, а потом раздраженный мужской голос отреагировал:

– А в чем, собственно, дело? Мы заплатили за эту каюту и не собираемся выходить в Нижнем, у нас билеты до Ярославля!

– У нас в записях отмечено, что вы сходите в Нижнем Новгороде. Уже подошла супружеская пара, очень сердятся, желают занять свой номер. Мы бы хотели прояснить ситуацию. Покажите, пожалуйста, ваши билеты, – любезно объяснялся барон. – Нам нужно разобраться.

– Черт знает что такое! – прозвучало в ответ негодование. – Платишь большие деньги, и тут такое…

Через некоторое время дверь открылась, и в проеме предстал высокий мужчина с бородкой.

– Это полиция! Взять его! – распорядился полицмейстер.

Полицейские мгновенно вцепились в плечи подозреваемого.

– Что происходит? – попытался освободиться Федор Чайкин от крепких рук приставов. – По какому праву?! Я буду жаловаться!

– Я полицмейстер Нижнего Новгорода Александр Александрович фон Таубе. Надеюсь, слыхали? А это мои помощники.

Прасковья Кучерова, застывшая в центре каюты, с расширенными от ужаса глазами, взирала на арест сожителя. На кровати сидела девочка десяти лет и внимательно наблюдала за происходящим.

Барон Александр фон Таубе прошел вовнутрь помещения и, остановившись напротив женщины, поинтересовался:

– А вы почему не протестуете? Может, для убедительности следует покричать, позвать капитана судна, пригрозить полицией, жаловаться на произвол? А вы прямо как в рот воды набрали. Может, сразу мне скажете, где икона Богородицы? Тогда постараюсь чем-то вам посодействовать, а так на каторгу, милочка… На каторгу! Знаете, что там с женщинами происходит? Ведь их там крайне мало… Икона при вас?

– Я не знаю ни о какой иконе, – едва слышно произнесла Кучерова.

Глянув на могучего Михайлова, подошедшего ко входу в каюту, полицмейстер приказал:

– Переройте здесь все вверх дном! Икона должна быть найдена! Может, под матрасами прячут.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – в один голос гаркнули приставы и уверенно поскидывали с кроватей одеяла.

– За шкафом не забудьте глянуть. Вижу, что разговор наш может затянуться, господин Чайкин.

– Я не знаю, о чем вы тут говорите? – удивленно произнес мужчина. – Не знаю никакого Чайкина. Мы Сорокины. Супруги Сорокины! Произошло какое-то чудовищное недоразумение!

– Надеюсь, и документик у вас имеется… господин Сорокин? – усмехнувшись, спросил барон.

– Не без того. А как же может быть иначе?

– Позвольте глянуть.

Чайкин сунул руку в сюртук и, вытащив бессрочную «паспортную книжку» с двуглавым орлом, протянул ее полицмейстеру:

– Завсегда пожалуйста.

Пролистав «паспортную книжку», барон фон Таубе глянул на печати, неодобрительно покачал головой и вынес вердикт:

– Варфоломей Сорокин значит… Добротно сделано. Не придерешься. По всему видать, больших денег стоил такой документик. Даже печати правильные имеются. О как! Значит, разночинец… И по какому праву?

– Отец у меня священник был, – без запинки отвечал Федор. – Потому и разночинец.

– Вот только когда вы паспортную книжку успели справить и где? – сунув паспорт в карман, добавил: – Разберемся еще с этим делом. Пачпорт я у вас заберу. Уверен, что он вам еще долго не понадобится. И понадобится ли вообще…

Хмыкнув, Федор Чайкин произнес:

– Значит, в купчишку переоделись? А я было поверил. Ловко! А с вами, стало быть, ваши приказчики. Ну-ну… Я вас на палубе еще заприметил, думаю, чего этот купец на меня все пялится. А оно оказывается вона что! Полицейский! Выслеживает. Где это видано, чтобы сам полицмейстер такого бедолагу, как я, арестовывал? Что за честь для меня такая?

– А потому что вы у нас птица большого полета. Обыщите его!

– Сударь, поднимите руки, если не хотите, чтобы мы вас связали, – сказал подступивший участковый пристав Михайлов.

– Извольте, – охотно поднял руки арестованный.

Быстро и очень умело Михайлов постучал широкими ладонями по сюртуку Чайкина и, натолкнувшись на что-то тяжелое, спросил:

– А в правом кармане что у вас такое?

– Так… Безделица одна. Держу для самообороны. А то знаете, как оно бывает ныне…

– Сейчас глянем, что это.

Сунув руку в карман сюртука, Михайлов вытащил наган.

– Совсем новенький… Значит, для самообороны держите? И против кого вы решили обороняться? Против японцев, что ли? Только ведь японцы далековато от нас будут.

– Вам это только кажется, – усмехнулся Чайкин.

– Снимите сюртук, – приказал Михайлов.

– Может, и порты зараз снять? Разве не видно, что при мне ничего не имеется?

– Может, мне силу применить к вам, любезнейший? – ласково проговорил участковый пристав. – А то я могу и шею сломать!

Сняв сюртук, Федор Чайкин передал его Михайлову:

– Гляньте.

Взяв его, Михайлов чуткими и быстрыми пальцами аккуратно прощупал подкладку, а потом уверенно произнес:

– Здесь что-то есть. – Вытащив из кармана нож, он уверенно распорол шелковую подкладку.

– Да, что ты делаешь, ирод! Аглицкого покроя сюртучок! Я за него сто пятьдесят рублев отдал!!!

– Уж не золотом ли? – усмехнулся участковый пристав, вытаскивая из-за подкладки двести рублей ассигнациями.

– Откуда у вас такая сумма? – строго спросил полицмейстер.

– Заработал, – зло процедил Чайкин.

– Что же это за работа такая, что за один сюртучок можно сто пятьдесят рублей выложить?

– А тут еще есть, господин полицмейстер, – обрадовано протянул Михайлов, доставая и аккуратно кладя на стол сто рублей кредитными билетами. – Где ваш багаж? – Чайкин молчал. – Ладно, посмотрим, что у нас здесь имеется. – Пристав поднял со стула саквояж из новой светло-коричневой кожи. Щелкнув замками, распахнул. Из нутра вытащил небольшой черный мешочек и спросил: – Что у вас здесь? – крамольник угрюмо молчал. Развязав мешок, пристав аккуратно высыпал на стол содержимое. Весело побрякивая о металлическую поверхность, на стол выкатились золотые монеты. – Господин полицмейстер, – посмотрел Михайлов на барона фон Таубе, – да здесь целый клад!

– Посчитай, сколько здесь денег, – велел барон.

На столе, привлекая всеобщее внимание, лежали россыпью золотые десятирублевики, полуимпериалы[52], империалы[53].

– Эко оно!

Разложив золотые монеты в аккуратные кучки по номиналу, – пятнадцать штук десятирублевиков, шесть полуимпериалов и восемь империалов, – Михайлов доложил:

– Ваше высокоблагородие, триста пятнадцать рублей золотом получается.

– Не забудь записать, – строго напомнил барон. – Нам перед государем ответ держать.

– Как же можно иначе, – едва не обидевшись, отвечал участковый пристав.

– Откуда такая сумма? – строго спросил полицмейстер, повернувшись к приунывшему Чайкину. – Ты такую сумму и за десять лет не заработаешь.

– Наследство это мое, от батюшки покойного досталось.

– Наследство, стало быть… А может, это ты бриллиантовую корону продал, что на Чудотворной иконе Богородицы находилась? – сурово поинтересовался Александр фон Таубе. – А теперь скажи мне, где лежит икона?

– Не ведаю я, о чем речь, ваше высокоблагородие, хоть на куски меня режьте!

– Мы с тобой еще поговорим об этом, – пригрозил фон Таубе. – А что у тебя каблуки такие высокие? Михайлов, проверь, что у него там в сапогах.

– А ну снимай сапоги, морда! – зло прикрикнул участковый пристав.

– Ну ежели взглянуть желаете, ваше дело, – недовольно проговорил Федор Чайкин и, присев на кровать, сначала стянул один сапог, а потом другой. – Что же вы меня перед дочкой то срамите, господа хорошие? Что же она о своем папеньке-то подумает. Держите, коли требуется, – протянул он сапоги.

Осмотрев сапоги со всех сторон, помяв мягкую кожу, пристав изрек:

– Знатная обувка. А каблуки и в самом деле странные? – вытащив из кармана складной нож, Михайлов подковырнул левый каблук, и на пол, весело звеня, посыпались империалы. – Вот оно как! На золоте значит, ходишь. Легко в таких сапогах вышагивать. – Поддев лезвием другой каблук, аккуратно взял его в ладонь. В углублении лежало шесть полуимпериалов.

– Далековато упрятал, – хмыкнул полицмейстер. – А что там у госпожи Сорокиной? Так, что ли, величать? Или все-таки мещанкой Прасковьей Кучеровой? Вас обыскать, барышня, или вы сами все выложите, что припрятали?

– Да как вы смеете! – возмутилась женщина.

– А вот смею, барышня, у меня на то полномочия имеются! И очень даже пребольшие!

– В чем таком вы меня обвиняете?

– В краже чудотворных икон. А еще в святотатстве.

– Отвернитесь!

– Вы уж как-нибудь без всех этих сложностей. Зайдите в гальюн и достаньте все то, что у вас в платьях припрятано.

Вскинув голову, женщина прошла в небольшое помещение уборной и громко хлопнула дверью. Пропадала она не менее десяти минут, после чего вышла еще более раскрасневшаяся и, бросив на стол пачку ассигнаций, произнесла:

– Возьмите! Если вам не стыдно.

– Не стыдно, милочка, – с усмешкой заметил полицмейстер. – Нам государь за это жалование платит! Икон, стало быть, не обнаружено? – посуровев, спросил барон у Михайлова.

– Никак нет, ваше высокоблагородие. Все вверх дном перерыли. Да и каюту небольшая, особенно и спрятать некуда.

– Тогда на выход, мы и так уже задержали пароход.

– Куда их, господин полицмейстер? В Нижнем оставим? – спросил Михайлов.

– Мне они без надобности, отправляем их обратно в Казань двумя ближайшими судами, чтобы не сговорились меж собой. Какие там у нас идут по расписанию?

– Пароходы «Иван Любимов» и «Витязь», – мгновенно отвечал участковый пристав. – Часа через два подойдут.

– Женщину с ребенком посадим в «Ивана Любимова», а этого нечестивца на «Витязе» разместим, там двери потолще и замки понадежнее! Приставить к каждому арестанту стражу из десяти полицейских при оружии, да чтобы у каждого из них по две обоймы патронов было. Это для личного спокойствия арестантов, не хотелось бы, чтобы их прямо в пути на куски разодрали за святотатство! А теперь к сходням, господа!