– Ну, Сара, как мы поживаем?

– Паршиво, – отозвалась я, вяло приподнимаясь в постели.

Изучив мой характер за две недели, доктор Фергюсон лишь доброжелательно хмыкнул.

– А ты вспомни, как плохо было в самом начале, и нынешнее положение покажется тебе манной небесной. Тут к тебе в гости просятся, кстати. И очень настойчиво.

– Кто? – с робкой надеждой спросила я.

– Глава спасенного семейства. Поблагодарить хочет. Впускать?

– Впускайте. И всех остальных, кто придет, тоже. Надоела изоляция.

К концу второй недели моего пребывания в госпитале раны, оставленные вскрывшимися волдырями, почти затянулись и выглядели как плоские красноватые кратеры. Приемлемо по сравнению с тем, как все выглядело ранее.

– Кое-кто очень обрадуется. Ладно, я ухожу. Кстати, на тебя тут медсестры жаловались. От мази не отказывайся. Знаю, что надоело. Но надо довести лечение до конца. Таковы правила. Зайду завтра утром.

Фергюсон вышел, и через минуту на его месте появился невысокий мужчина: поджарый, с седыми висками, но на лицо не очень старый, лет сорока пяти. В руках он держал гигантскую плетеную корзину, забитую соками, фруктами и шоколадом. Рассматривая его, я позабыла о том, как сама выгляжу.

– Сара Фрай? Бедняжка… – приблизился он. – Меня зовут Джеймс, я пришел, чтобы поблагодарить тебя за спасение своих близких. Раньше к тебе не пускали, и я не мог… Потом сказали, ты сама запретила, чтобы кто-либо приходил. Не представляю, сколько тебе пришлось вынести! Я так тебе благодарен!

Его голос полнился состраданием, а жалостливый взгляд не отрывался от моего лица на протяжении всей речи. Когда мужчина закончил, я безрадостно хмыкнула:

– Неужели все так плохо?

– О чем ты?.. – осекся он и потупил глаза.

– Вы знаете.

– Бедное дитя! Мне тебя очень, очень жаль. Но я безмерно тебе благодарен!.. Если бы ты в тот вечер не проезжала мимо… Если бы не рискнула!

– Они еще тут? Я с ними так и не пересеклась.

– Глорию и Макса, это мои дети, выпишут завтра, а Линда, это жена, еще останется здесь ненадолго. У нее оторвался тромб прямо за рулем, из-за чего все и случилось. Вот, теперь восстанавливается. Мы обязательно придем к вам все вместе еще раз!

– Я тоже скоро выпишусь. Надоело мне здесь.

Я бы выразилась грубее, но не хотелось разочаровывать человека, видевшего во мне святую.

– Ах да! – Он, казалось, так опешил от моего вида, что совсем забыл о корзине. – Прими это в знак нашей благодарности. Я в любом случае оставлю это здесь, откажешься ты или нет.

– Ладно уж, – усмехнулась я. – Вон там поставьте.

Выпроводить Джеймса оказалось куда сложнее, чем я предполагала. Но это было только начало. Гости повалили как из рога изобилия, заставив меня пожалеть о снятии запрета на посещение. Привыкшая к уединению, боли и собственному уродству, теперь я терялась, когда потребовалось снова общаться с людьми, которые так или иначе задерживали взгляд на красных пятнах, недавно бывших ожоговыми пузырями. Вы еще не видели их в самом расцвете, думала я. И слава богу. Ваша психика бы не выдержала.

Сперва меня навестили Патрик и Гвен (первый явно по принуждению), затем ребята из тату-салона, и все приносили что-то с собой, так что угол палаты оказался вскоре заставлен, словно съедобный алтарь. А вечером, когда время посещения кончилось, несмотря на строгий запрет врача, ко мне прорвались несколько гонщиков – Тревор, Саймон и Генри, только что с тренировки. Как ни странно, им я была рада больше всего – они напомнили мне о Гранж Пул Драйв, по которому я, оказывается, так скучала.

От мужчин пахло потом и бензином, но это не доставило мне неудобств, а даже понравилось. В этом было что-то неподдельное: их запахи говорили о том, что парни не стали тратить время на дорогу домой и душ, выбрав скорее увидеть меня.

– Мне тоже однажды лицо обожгло открытым огнем, когда двигатель внезапно загорелся, – задорно рассказывал Саймон, присаживаясь на край больничной койки. – Ничего страшного, видишь? Все равно я красавец, все зажило.

Остальные захохотали и тоже подошли ко мне.

– Да уж, красавец, конечно. Не слушай его, Сара.

– Мы тебе там кое-что принесли. Вижу, что не первые.

– Да, поставьте в общую кучу. Я все это и за месяц не съем, наверное. Спасибо вам, ребята. Так скучаю по Гранж Пул Драйв… по всем вам!

Я действительно была тронута их визитом – даже больше, чем можно было ожидать. Они оказались единственными из посетителей, кто не причитал по поводу состояния моей кожи и возможных шрамов, а просто махнул рукой, не понаслышке зная, что любая рана заживет, а облик не является главным.

– Так давай мы тебя украдем и свозим туда!

– Ты идиот, что ли? – возмутился Генри. – Кто ее отпустит?

– И кстати, где твои ожоги?

– Не видели вы меня неделю назад, – усмехнулась я, осматривая их воодушевленные лица.

– А ты молодцом держишься, Сара.

– Ага! Уотербери тобой гордится.

– Уотербери?

– Ну да. Теперь ты героиня. Нас переплюнула по степени известности.

– Да ну вас! Не выдумывайте.

– Серьезно! Не веришь?

– Ты тут телевизор не смотришь, что ли?

– Видела один репортаж, но… думала, все уже забыли.

– Уотербери – городок не настолько большой, чтобы такие события быстро забывались. Эта авария всколыхнула всех.

– Кадры с места происшествия… – начал Саймон и вздохнул, не закончив.

– Я с самого начала знал, что наша Сара – прочная девчонка.

– Без сомнений!

– Больно было?

Я молча кивнула, изменившись в лице.

– Ничего-ничего. Железо в огне закаляют. Теперь тебя ничем не возьмешь.

Мне вдруг жутко захотелось спросить их, как отреагировал Гектор на случившееся со мной, говорил ли что-нибудь, интересовался? Но смущение не позволило осыпать гонщиков вопросами. Им не нужно даже догадываться о моих чувствах к восемьдесят пятому. На самом деле я была рада, что он не пришел и не увидел меня в таком состоянии. Ни тогда, ни на следующий день, ни после. Это лишило бы меня последней надежды на отношения с ним.

Чем ближе был час выписки, тем чаще я думала о Гранж Пул Драйв – в частности, о Соулрайде. Напоминала себе, как во время сильной боли все связанное с восемьдесят пятым вылетало из моей головы, не оставляя следа. Так ли серьезны мои чувства к нему? Не сильнее тяги к жизни, не сильнее пережитых мучений уж точно. Эта авария что-то во мне изменила. Я никак не могла понять, что именно.

Время от времени меня одолевало противоречивое желание встретиться с Гектором под любым предлогом, ведь я столько пережила и могу позволить себе любой каприз. Но, вспоминая о своем внешнем виде, я отбрасывала эти мысли. Тем не менее во мне тлела глупая надежда, что через пару мгновений Соулрайд зайдет в мою палату в самом обычном прикиде, как тогда, в забегаловке, и без всякого притворства улыбнется мне, назовет по имени, обнимет и успокоит. Сладкие грезы, далекие от реальности… Сколько бы я ни прислушивалась к шагам снаружи, сколько бы я ни вставала, чтобы выглянуть за дверь, Гектора там не было и не могло быть.

С горькой усмешкой на губах я возвращалась в постель и включала музыку, за последние недели ставшую моей спутницей еще прочнее, чем раньше. Песни Led Zeppelin долгие дни помогали мне справляться с болью, от которой тишина становилась ненавистна, невыносима. Вместе с этой музыкой я прошла то, чего не пожелаю врагу. Подобно губке она впитывала мои страдания и теперь всегда будет напоминать о тех минутах и часах, когда хотелось только умереть побыстрее и больше не мучиться.

Мной овладела меланхолия. Да, выходит, я ошибалась. Во многом. Мнила себя манипулятором, ослепленная самоуверенностью, пользовалась людьми, строила планы… И все ради того, чтобы привлечь внимание мужчины. Это моя самая главная ошибка. Предположить, будто такая, как я, может вызвать интерес у такого, как Гектор. Даже если с ней что-то случится. Даже если что-то серьезное.

Будь у него чувства, разве продолжил бы он оставаться в тени и скрывать их после того, как я оказалась в больнице? Если бы я хоть что-то для него значила, разве не пришел бы он меня навестить? Хотя бы за компанию с остальными, чтобы не выделяться. Я переоценила себя и свои силы. Все, кому я действительно важна, приходили в эту палату. Даже чертов Патрик.

Все это убого и несправедливо.

Я никогда не получаю то конкретное, чего желаю больше всего.

Преступная жалость к себе породила во мне неприязнь ко всему окружающему, особенно к стенам больницы, где я столь дорого заплатила за свою смелость. К моменту, когда ожоги превратились в гладкие розовые пятна, а брови и ресницы хоть немного отросли, я была уже не в силах находиться взаперти. Собрала кое-какие вещи, переоделась и ускользнула, выгадав момент, когда Фергюсон совершал плановый обход, а Джессика отошла в туалет, оставив регистратуру пустовать в этот самый спокойный час.

Затравленно озираясь, я быстро спускалась по лестнице, накинув на голову капюшон и надеясь, что меня примут за странного посетителя, а не за сбежавшего пациента. Несколько медсестер из другого отделения проводили меня подозрительным взглядом, с прищуром обернулись, но, заметив, что мне никто не препятствует, тоже не стали ввязываться.

Слишком просто оказалось оттуда сбежать, и потому я ожидала какого-то подвоха впереди. Не ошиблась. Со скудным рюкзачком на спине и в домашней одежде я выбежала на широкие бетонные ступени у больничного входа, выдохнула и сбросила капюшон, полагая, что опасность быть разоблаченной уже позади. Но стоило сделать шаг за порог, кто-то выкрикнул:

– Это она!

– Фрай?

– Она!

– Извините, Сара? Я представляю…

Меня обступили непонятно откуда взявшиеся люди с диктофонами и компактными камерами, помещающимися в ладони. Боясь, что они могут привлечь внимание персонала больницы, я пыталась растолкать их, прорваться сквозь плотную толпу, ругалась и огрызалась, но все тщетно. Неужели они до сих пор ошивались здесь! Спустя столько дней?

– Сара, пожалуйста, пару слов для…

– Мисс Фрай, меня зовут Дэвид, я из газеты…

– Как вы себя чувствуете?

– Действительно ли вы получили ожог второй степени?..

– Ваше лицо было изуродовано?..

– Вы бы хотели получить награду за свой поступок?..

– Вы встречались с пострадавшими? Они благодарили вас? Предлагали деньги?

Мужчины и женщины повышали голос, перебивая друг друга, а я взвыла от бессилия и затопала ногами, как ребенок, что пытается отпугнуть собаку. Точнее, целую свору, окружившую его. Неужели мой побег раскроется таким глупым образом? Если Фергюсон заметит этот фарс, он меня убьет.

– Прочь! Довольно вопросов!

Угрожающий бас задушил крики журналистов. Они смолкли, растерянно озираясь, и в смятении расступились. Непонятно откуда взявшийся мужчина беспардонно схватил меня за локоть и потащил за собой. В недоумении я даже не додумалась воспротивиться. Усадив меня на переднее пассажирское, Соулрайд сел за руль и дал по газам, прежде чем репортеры успели опомниться и состряпать из увиденного новый инфоповод. А ведь со стороны можно было заподозрить, будто между мной и Гектором что-то есть, судя по его поведению.

Гектор напряженно молчал, с излишним усердием выворачивая руль на поворотах. Я тоже не спешила говорить, исподтишка поглядывая на него. Мужчина был одет максимально просто, но благодаря специфической фигуре и хищной харизме выглядел притягательно даже в этих голубых джинсах и темно-зеленой вельветовой рубашке поверх белой майки.

Такой обыкновенный. Сидит хмурится, везет меня куда-то, похитив из больницы. Может, я брежу? Лежу в палате под препаратами и вижу желанный сон.

Соулрайд казался раздраженным, будто делал то, чего в действительности не хотел. С крайне серьезным выражением лица и плотно сжатыми губами восемьдесят пятый не отводил глаз от дороги, предоставив мне возможность любоваться своим профилем, от которого веяло чем-то первобытным, диким и неправильным.

Из динамиков еле слышно доносился мотив Deftones – «Be Quiet And Dive», и я в очередной раз изумилась тому, как мистически случайная музыка становится саундтреком отдельных ситуаций в моей жизни. Слушая ее, несколько минут мы бесцельно катались по городу, не зная, как подступиться друг к другу и заговорить. И все бы ничего, но у меня немного кружилась голова (от постоянного приема лекарств, которые я уже ненавидела), хотелось нормально поесть и выспаться. Прокашлявшись скорее для вида, чем из надобности, я вдруг опомнилась, болезненно дернула плечом и надвинула капюшон поглубже.

– Нет необходимости, – мгновенно отозвался Соулрайд, мельком зафиксировав мое шевеление. – Я все видел.

– Ничего ты не видел.

– В тот вечер… в новостях. Я видел.

Последнее слово он наделил такой интонацией, будто ощущал свою вину передо мной. Глупо было и дальше скрывать безобидные розовые пятна перед человеком, который помнит, как выглядело мое лицо сразу после аварии. Я сбросила капюшон на спину, расправила по плечам волосы не первой свежести. Несмотря ни на что, это придало мне уверенности. Гектор окинул меня коротким взглядом и отвернулся, будто уличенный в чем-то постыдном. Ему противно, решила я, ну и пусть, к черту, это не моя вина.

– Было гораздо… хуже, – выдавил он с таким лицом, будто разом ощутил всю боль, что мне пришлось вынести в последнее время.

– Ты не представляешь насколько, – мрачно отозвалась я.

Автомобиль замер на перекрестке перед светофором, Гектор протянул свою длинную руку на заднее сиденье (ему и оборачиваться не пришлось), не глядя достал бумажный пакет и положил мне на колени. Ощутив сочный запах мяса и пряностей, я в недоумении взглянула на мужчину.

– Ты очень похудела… Поешь. Я-то знаю, как кормят в этом госпитале.

Аромат был слишком соблазнительным, и я не нашла в себе сил отказаться. Впрочем, не в моих принципах когда-либо отказываться от еды. Раскрыв пакет и обнаружив куриные ножки и крылышки в панировке, я приступила к делу, заметив на себе удовлетворенный взгляд Гектора. Ему явно польстило, что я приняла пищу, купленную для меня (если, конечно, это действительно так). Гордый и воодушевленный, он принялся рассказывать, пока я жевала добытое им, словно первобытным охотником, мясо.

– Несколько лет назад во время гонки попал в аварию. Полгода провалялся, пока все кости не срослись. Похудел фунтов на пятнадцать точно. Кормят там так себе… маловато и… пресно, что ли. В той забегаловке, помнишь? И то вкуснее.

– Точно, – засмеялась я с полным ртом мяса, припоминая тот день. – О да.

Переглянувшись, мы с Гектором одинаково ухмыльнулись, и я растерялась от этой нежданной похожести. Теперь я уже не была так уверена, что между нами нет ничего общего.

Мне вспомнился белый свет, ослепивший, когда я впервые увидела лицо этого человека, и онемевшие конечности с газировкой вместо крови. Сейчас подобного не было. Случившееся сильно притупило мои чувства, приучив только к боли, от которой сводило зубы, и временным облегчениям, когда вновь появлялось желание жить.

Теперь Гектору придется потрудиться, чтобы вновь смутить меня или взволновать. Впрочем, он вряд ли преследует подобные цели. Да и мне не хотелось больше никаких стратегических игр после того, как я с головой ныряла в огонь, вытаскивая оттуда тела в отключке и стараясь не вспороть их торчащим стеклом. Такое случается нечасто, если ты не спасатель, и что-то меняет в людях. Делает ломкими, оголяет как провод, с которого содрали резину.

– То, что ты сделала… восхищает. Всех. – Гектор с трудом подбирал слова.

Он не знал, как ко мне подступиться, бедняга: столько выслушал о том, как я его не переношу, что теперь не находил выражений для выражения даже простых мыслей.

– И тебя?

– В особенности.

– Любой на моем месте поступил бы так же.

– Все знают, что это не так. Ты тоже знаешь.

Я помолчала, пытаясь подавить пламя, идущее изнутри, а потом меня понесло.

– Хочешь сказать, я набиваю себе цену? Выпрашиваю больше похвалы, притворяясь, что совершила пустяковое дельце?

– Что ты, нет, погоди.

– Будто со мной подобное каждый месяц случается и мне это ничего не стоит?

– Сара, я же просто…

– Вы все думаете, что знаете меня лучше, чем я. Знаете, в чем я убеждена и какая у меня мотивация… Но вы ни черта не знаете! В этом ваша гребаная проблема. Мне не нужно ничье признание. Мне не нужно, чтобы мной восхищались, чтобы крутили по телику репортажи с кадрами моего обгоревшего тела, чтобы журналисты преследовали меня… – Голос дрожал и наливался мокрым хрипом с каждым последующим словом, по щекам сбегали горячие слезы, хотя я совсем не планировала плакать. Мне было так жалко себя, что я уже не могла остановиться и накрыла лицо ладонями.

Заткнись, замолчи, задуши эти позорные рыдания, закупорь слабость, рвущуюся наружу. Только не при нем, только не сейчас! Но если не с ним и не сейчас, когда еще?..

– Боже мой, Сара, я вовсе не это…

– Я не хочу, чтобы меня считали героем и спрашивали, каково это. Чтобы превозносили за вполне естественный для человека поступок. Нет – за трусливые сожаления о нем! Все это так лицемерно. Так убого. И я недостойна уважения. Я с радостью отдала бы свое место кому-то другому. Я чуть не сгорела там. Я чуть не сгорела вместе с ними. Когда я их в-вытащила, посмотрела на с-свои руки. Они были черными и т-тряслись, я даже не могла взять в руки чертов т-телефон и вызвать помощь. А когда я п-пришла в себя на следующее утро, к-когда попробовала м-м-моргнуть, растянуть рот, п-попросила зеркало… Я… Я… Лучше бы всего этого не случалось. Н-никогда. Это было не мое лицо, Гектор, не мое лицо, понимаешь? Это была глиняная маска, запеченная на углях. Никто не желает этого п-понимать. Я смотрела на себя, а своего лица не видела. Вместо него был огромный ожог, а потом появились волдыри, и как же мне было больно, Гектор, как больно! И днем и ночью боль, из-за которой я не ела, не спала, а только хотела сдохнуть, и никакие препараты и мази не могли заглушить ее полностью…

Сорвавшись, я в голос зарыдала с таким лающим хрипом, что не узнавала себя и проклинала за несдержанность. Слишком долго во мне копилось все это дерьмо, не высказанное, не осмысленное, а вырвалось именно в присутствии Гектора, в самый неподходящий момент, будто меня проткнули толстым шилом и грязная протухшая жижа радостно заструилась наружу, как под давлением из тонкой трубки.

Я захлебывалась, словно тонула, и не могла это остановить. Легкие содрогались, как в приступе астмы, руки мелко тряслись. Гектор прижался к обочине, остановил автомобиль и полуобернулся ко мне, выгадывая момент, чтобы вклиниться в мою истерику. Я была благодарна, что ему хватило ума не прикасаться ко мне, по крайней мере сейчас.

– Послушай меня. Я не могу представить, что ты пережила. Невыносимо видеть твои слезы… Все позади, Сара. Позади. – Соулрайд безуспешно пытался придать нежности грубому голосу. – Боли уже не будет. Поплачь. Наверное, так тебе полегчает, я не знаю точно. Я хочу лишь сказать… то есть… именно за твою стойкость тобой и восхищаются. Весь Уотербери знает, в каком состоянии тебя доставили в госпиталь…

Видя, что слова не действуют, Гектор предпринял попытку обнять меня, но едва завидев эти длинные руки рядом с собой, я оттолкнула их, чего-то испугавшись.

– Я знал, что ты не захочешь, – раздраженно произнес он и отстранился.

– Зачем ты приехал к больнице? Чего ты там ждал? Откуда ты знал, что я сбегу оттуда именно сегодня? Зачем купил эту еду? Для кого? Что все это означает?!

Игнорируя мой требовательный тон, Соулрайд не спешил давать ответы, а глядел перед собой, нервно покусывая губу. Я подумала, что наедине со мной он оказался совсем не таким говнюком, каким я видела его на Перл-Лейк-Роуд. Но почему-то сейчас я презирала его, будто именно Гектор был повинен в том, что со мной случилось.

Ты не пришел ко мне, ты ни разу не пришел ко мне, – ревело все внутри, но я не позволяла словам вырваться. Если бы ты пришел, я бы стерпела любую боль. Ты просто сволочь! Самовлюбленная, эгоистичная сволочь. Достаточно было одного твоего визита, чтобы притупить мою агонию. Ты мог бы стать моим самым эффективным обезболивающим, но просто не захотел. Дура! Он тебе ничего не должен!

Мы молчали, пока я окончательно не успокоилась. Наладив дыхание и устранив постыдные слезы, я подняла глаза на Соулрайда. Его вид полнился решимости и негодования, взгляд потемнел и затуманился, а лицо будто постарело. Он выглядел по-своему притягательно, когда негативные эмоции обуревали им, но не настолько, чтобы я тут же потеряла голову.

– Сара, – пробасил он. – Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Я молчала, физически ощущая, как одно его присутствие давит на меня, когда он говорит с такой интонацией. Я задала ему столько вопросов, а он спрашивает меня вместо того, чтобы дать хоть единственный ответ.

– Ты ничего не хочешь рассказать мне, Сара? – повторил Соулрайд и заглянул в глаза.

– Отвези меня домой, – не выдержала я.

– Что ты сказала? Домой?

– Риджфилд-авеню, 17.

Гектор взбесился, но просьбу выполнил. Всю дорогу я слушала его гневное сопение, пока мы не остановились у дома Патрика. Едва я двинулась, чтобы покинуть салон, мужчина мягко удержал меня и спросил:

– Я действительно настолько неприятен тебе?

Это прозвучало с таким наивным непониманием, что я едва подавила улыбку. Жестоко оставив вопрос без ответа, я покинула переднее пассажирское. Автомобиль умчался сразу, как только дверь за мной захлопнулась. Я проводила его самодовольным взглядом, спрятав руки в карманы.

Переступая порог дома, я ощущала, как толчками нарастает безудержная радость, бывшая приглушенной в присутствии ее источника. Восемьдесят пятый привез меня домой. Ничто не могло затмить этой мысли. Ибо она сияла, как свежий снег на солнце, ослепляющий перспективами.