– Куда собираешься?

В дверном проеме показался Патрик, скрестивший руки на груди и прислонившийся спиной к косяку. Я стояла перед зеркалом в ванной в одном полотенце на груди, завязанном крайне небрежно, а Гвен не было дома. Меня встревожило, что мужчина вошел без стука, но я старалась не надумывать раньше времени. Полуобернувшись, я коротко окинула его мрачным взглядом и продолжила расчесывать мокрые волосы, рассыпанные по плечам.

– Тебе дело есть?

– Разумеется.

– Хоть бы постучался.

Патрик молчал и не спешил уходить. А слюна у меня во рту становилась все более вязкой. Паника нарастала.

– Ну что тебе нужно, м?

– А ты очень похожа на Гвен. Я только сейчас заметил.

– А ты очень похож на того, кто должен выйти отсюда сейчас же.

– Вы с Биллом больше не общаетесь?

– А что?

– Просто хочу узнать почему. Может, он тебя чем-то обидел?

– Нет, это была его инициатива. Будто ты заступаться за меня будешь перед Хартингтонами! Так и поверила.

– Вы поругались?

– Отвали, Пат. Я не обязана перед тобой отчитываться. Парень передумал со мной общаться, я недостаточно для него хороша. Доволен?

– Нет, Сара, ты очень хороша.

Взгляд Патрика стал… странным. Он все еще стоял в проходе, но уже не знал, что сказать, чтобы задержаться. И вновь я ощутила удушье, которое невозможно с чем-либо перепутать.

– Выйди. Мне нужно переодеться.

– Хм? – Он, казалось, глубоко задумался, осматривая меня. – Да. Конечно.

Едва Патрик вышел, я быстро закрылась изнутри и еще долго сидела на полу, успокаиваясь. Затем вернулась к зеркалу и осмотрела себя тяжелым взглядом, нависнув над белоснежной раковиной. Нужно было отвлечься от воспоминаний как можно скорее, и я пустила мысли по привычной колее.

Ладно этот лысый ублюдок, падкий на молоденьких девушек, которые в одиночестве и почти без одежды находятся в его доме чуть ли не в полном распоряжении. Но разве могут привлечь такого, как Гектор, эти затравленные карие глаза, заостренный подбородок, широкие скулы, обыкновенные темные волосы? Стоит ли мне на что-то надеяться? С момента переезда в Уотербери мною как девушкой интересовался только Билл, и то скорее из-за вредного характера.

Есть большая разница между умением привлечь внимание мужчины своей внешностью и попыткой вызвать к себе временный интерес тем, что уязвляешь его самолюбие. Обладая самой посредственной, как мне кажется, наружностью, я делала ставку на второе. Этим можно добиться внимания, но не чувств. Интерес Гектора ко мне способен угаснуть так же быстро, как и возгореться. Я хорошо это понимала.

И пусть на первый взгляд я могу показаться ему заурядной, но вряд ли, познав силу моего характера, он по-прежнему останется равнодушен. Соулрайд и сам, если честно, далек от совершенства. Но внешность теряет значение, когда перед тобой личность, чья харизма и уникальность подавляют присущие людям стереотипы, привычку оценивать только визуально. Личность выше этого, она упраздняет видимое в пользу незримого, выводя на первый план содержание, а не форму. Точнее, соединяя, сплавляя их в монолит.

Если же Гектор окажется тем, для кого смазливое личико представляет куда бо́льшую ценность, мой интерес к нему быстро угаснет, и сожалеть будет не о чем. Так рассуждала я, продолжая посещать Гранж Пул Драйв в свободное время, чтобы подразнить Соулрайда, заинтригованного моим противоречивым поведением. Зная, что неприятен мне (неоднократно он слышал об этом от самых разных людей), но и заметив, что я перестала общаться с Биллом, Гектор недоумевал, зачем я снова и снова прихожу на автодром. Я видела это в его растерянном взгляде, который он безуспешно пытался скрыть.

Мне доставляло удовольствие наблюдать за долговязой фигурой в красно-белом комбинезоне. С каким ребячеством он гнул свою линию, продолжая притворяться, будто не замечает меня! Гектор был весел и часто, общаясь с другими гонщиками, балагурил, смеялся, обнажая крупные зубы. Лицо его вновь приобретало будто рысьи черты, становясь необъяснимо опасным и притягательным, особенно если он забывал побриться.

Нет, он не был красивым – по крайней мере, в общепринятом понимании мужской привлекательности. Именно это меня так удивило, стоило в первый раз взглянуть на любимца публики без шлема. Но Гектор был соткан из гармонии странно сочетаемых элементов: все, что было в нем, было к месту. И темно-рыжие волосы, и щетина с золотыми вкраплениями, и множество морщин на лице, и слишком светлые, даже водянистые серо-зеленые глаза, и высокий лоб, и выразительный «тестостероновый» подбородок.

Природная цельность, завершенность всех этих черт в совокупности порождала силу притяжения, противостоять которой было невозможно. Влекомые ею, люди смотрели на Гектора и не могли оторвать глаз. Потому-то и объяснить словами не могли – ни мне, ни себе, – отчего так любят восемьдесят пятого. Хотя, может, в этой неуловимой харизме и есть настоящая красота, а мы всего лишь коллективно заблуждаемся, цепляя на нее ярлыки.

Не считая Гектора красивым, я тем не менее с вожделением пялилась на него. Его неприкрытая, хлещущая бешеными брызгами сексуальность впечатляла. Мне нравилось, как он двигается, как выглядит при ходьбе его гибкое тело с длинными конечностями, как он стоит на одной ноге, натягивая на другую высокий гоночный сапог, как хлопает кого-то по спине, взмахнув грубой рукой с растопыренной пятерней, как ловко запрыгивает в кабину болида, надевает шлем и в последний раз оборачивается на механиков, едва оголив жилистую шею, прежде чем дать по газам.

От ребят с работы я узнала о Гекторе новые подробности. Оказалось, он живет в Уотербери с рождения, но в гонки пришел далеко не сразу. Сначала отучился в ближайшем приличном колледже Сейбрук, что в Нью-Хейвене, затем устроился работать техником по обслуживанию оборудования на электростанцию в пригороде. Услышав это, я была поражена. Как? Соулрайд, звезда, – и какой-то там техник? Но меня заверили, что так все и было, в интернете можно почитать его полную биографию и несколько интервью, которые он дал местной прессе. Когда тем посчастливилось его поймать.

– Раньше гонки для него были просто хобби, – поведал Дуглас. – А потом он бросил работу ради увлечения. Кто бы на его месте поступил иначе? Гектор создан для этого, будем честны. Мы все рады, что он правильно расставил приоритеты, нашел свое место в жизни и получает от этого удовольствие. Он сделал счастливым не только себя, но и многих людей в о́круге.

Тут я с ним согласилась. В мои планы не входило изучать биографию Соулрайда или читать интервью с ним. Он и без этого крепко обосновался в моей голове, даже во снах не давал покоя. И по-детски наивно было надеяться, что это взаимно.

В один теплый вечер, когда небо уже розовело, предвещая безоблачный закат, я ехала по Янки-Экспрессуэй в сторону Мидлбери, доставляя заказ.

Фактически имелись дома и за пределами Уотербери, а мое начальство настаивало на том, что туда можно и нужно прокатиться. Для меня это не представляло тяжести, но некоторые курьеры жаловались, словно нас заставляли ходить туда пешком. Расстояние было меньше, чем пересечь город с запада на юг, поэтому заказ я взяла. О чем, конечно, много раз впоследствии жалела.

Удивительное по красоте небо плыло над головой: румяное, воздушное, матовое. Несмотря на пустую дорогу, я все равно ехала у обочины. На загородной трассе совсем другой скоростной режим, и рисковать не хотелось.

В непривычной гармонии с собой я крутила педали и наслаждалась ощущением, которое дарит встречный ветер, воображая, будто Гектор скоро сдастся и заговорит со мной. Но идиллию спугнул автомобиль, несущийся мимо на слишком высокой скорости. Мне показалось, он чуть меня не задел. Я насторожилась, приподнявшись на педалях и глядя вслед синему седану, который стремительно уменьшался, отдаляясь по странной траектории.

Я не видела, что конкретно произошло, но услышала громкий хлопок, будто лопнул под прессом большой резиновый пакет. Машина заюлила, снесла несколько оградительных столбиков и вылетела за пределы дороги. Там она по инерции перевернулась несколько раз, с пугающим скрежетом подпрыгивая, покачнулась, стоя на боку, и опрокинулась днищем вверх. Не веря своим глазам, я как можно сильнее утопила педали, но расстояние все еще было огромным. На такой скорости они успели далеко уехать, а я выбивалась из сил, преодолевая нужное расстояние.

Я не вполне осознавала, что происходящее реально. Мне не было страшно ровно до того момента, как легкий дымок взвился на фоне спокойного нежно-розового неба. Совершенно не к месту, как это часто у меня бывает в стрессовой ситуации, я вспомнила, как в одной из серий «Разрушителей мифов»[10] пытались опровергнуть, что машина взрывается после аварии. Но парни на Гранж Пул Драйв рассказывали о случаях, когда возгорание все-таки может произойти, и переворот, которому я только что стала свидетелем, как раз один из них. Это значит, что в автомобиле разорваны топливные магистрали, а бак потерял герметичность. Достаточно случайной искры от перебитых проводов, и бензиновая лужа превратится в хорошенький костер.

Я заклинала всех известных богов, чтобы кто-нибудь, кроме меня, проезжал мимо, но никого рядом не было. Подъезжая, я не могла оторвать глаз от последствий аварии. Ноги со вспухшими венами подкашивались, и я упала с велосипеда с мыслью, что теперь вряд ли смогу ходить, только ползать. Но сейчас были проблемы посерьезнее.

Автомобиль, а точнее то, во что он превратился, уже пылал. Огню не нужно много времени: я слышала, как он плотоядно потрескивает в салоне. Превозмогая боль, я поднялась с земли и из последних сил швырнула ослабшее тело к машине. Ноги и руки слушались плохо, я никогда не была в подобной ситуации и просто не знала, что делать. Еще больше я паниковала от мысли, что никто не может мне помочь.

Как я справлюсь с этим сама?

За побелевшими от трещин стеклами с трудом опознавались несколько окровавленных лиц – женщина за рулем и двое детей сзади. Находясь без сознания, они в неестественных позах распластались по потолку, оказавшемуся теперь внизу. Хуже всех выглядела женщина. Ее лицо напоминало кровавую кашу, должно быть, из-за удара головой о руль. Неужели подушки безопасности не сработали? Или их просто не было?

– Черт бы тебя…

От страха, беспомощности и вида крови я сама не заметила, как заплакала. Дверцы не поддавались, ни одна не могла открыться, их просто заклинило из-за деформации корпуса.

– Сука! Давай же! Ну, давай!

Я взвыла сквозь зубы. Огонь занимался все ярче, все задорнее – он обжигал руки, нагревая металл так, что ногти быстро стали черными, а ладони побагровели. Языки пламени облизывали одежду пострадавших, и я с ужасом ожидала, что вот-вот услышу сладковатый запах подпаленного мяса, но пока что лишь едкие пары бензина щипали мне глаза и слизистую носа, вызывая кашель и еще больший поток слез. Огонь мерно потрескивал, дым валил из мелких трещин в окнах, а мне оставалось гнать подальше мысль, что автомобиль может взлететь на воздух в любую секунду.

В полном отчаянии я била ногой по стеклу снова и снова. Осколки осыпались не только внутрь, но и на землю, устранить их полностью было невозможно, да и некогда. Остатки стекла торчали из оконной рамы, напоминая короткие кинжалы. Тащить наружу тело через них было чревато глубокими ранами. Я сбросила с себя ветровку и постелила на раму, по пояс влезла в салон, схватила женщину за безвольную руку и потащила на себя.

Почему люди без сознания становятся в десять раз тяжелее? Черт!

– Очнись, пожалуйста, очнись и помоги мне!

Внезапно лицо обдало таким жаром, что я моментально почувствовала, как ресницы и брови скрутились и почернели, а губы потрескались. Я словно заглянула в огромную духовку, нагретую до предела.

Но медлить было нельзя, поэтому, не жалея себя и не отвлекаясь на болевые ощущения, я кое-как выволокла тело женщины наружу и оттащила ближе к обочине. Оно было таким тяжелым, будто весило центнер, и безвольным как мешок с зерном. Не проверяя пульса, я бросилась обратно, заметив, что выпачкалась в крови. Своя она была или чужая, я не задумывалась. Как и о куртке, которая уже скукожилась от огня.

С детьми оказалось проще: девочка и мальчик были худенькими, к тому же не пристегнутыми. На вид не больше десяти лет. Схватив сразу обоих, я оттащила их чуть дальше, чем предполагаемую мать, затушила тлеющий огонь на их одежде и с ужасом осмотрела черные трясущиеся руки.

Неужели все? Я справилась?

На самом деле уже на тот момент я с трудом понимала, что происходит, действовала больше на автомате, чем осознанно, и мозг воспринимал лишь самые базовые вещи, игнорируя детали. Я знала, что плохо буду помнить этот кусок жизни в будущем.

Самое опасное было позади. Тела не подавали признаков жизни, но, проверив сонную артерию у каждого, я убедилась в наличии пульса и выдохнула. В горле першило от гари, меня крупно трясло. Едва я убедилась, что пострадавшие живы, волна адреналина схлынула, позволив боли от повреждений овладеть моим телом. Оставалось сделать еще одну важную вещь, и я кинулась к велосипеду, чтобы достать из пищевой корзины телефон и набрать 911.

Пальцы не слушались, без толку скребли по сенсорному экрану, который не срабатывал и не снимал блокировку. Сотовый выпал из рук в траву, и мне захотелось растоптать его, но тут, прищурившись из-за пелены в глазах, я увидела неподалеку несущийся к нам автомобиль. Облегченно подумала – «подмога» – повалилась на землю, как требовало того охваченное жжением и судорогами тело, и сухо закашлялась в позе эмбриона.

Пустая груда металла не спешила взрываться, и я, осторожно перевернувшись с бока на спину, осознала, как быстро и слаженно сработала, почти на автопилоте. Будто такое со мной каждый день, будто я спасатель. Причиной тому была не моя природная собранность или способность трезво мыслить в ситуации стресса. Я просто сильно испугалась и действовала, почти не думая, – промедление могло стоить жизни кого-то из них. Да и моей тоже.

Едва подъехали люди, я провалились в черную пустоту, из которой вынырнула только на больничной койке.

В глаза ударил холодный свет, благодаря чему обнаружилось, что жмуриться больно. Голова была как в тумане, поэтому я не сразу вспомнила случившееся накануне, хотя и осознавала, что это, к сожалению, не сон.

Моргнув несколько раз, почувствовала, что глаза воспалены, и побоялась представить, как это выглядит. Лицо жгло, и, кажется, кожа на нем превратилась в подпекшуюся корочку, поверх которой было что-то еще. Осторожно открывая рот или напрягая лоб, я ощущала характерную стянутость, будто меня обмазали глиной и дали ей хорошенько застыть. На попытку прокашляться горло отзывалось сотнями колющих иголочек.

Странно, что я все еще чувствовала боль, ведь, судя по замутненному сознанию, легкой эйфории и частичному онемению, мое тело было накачано анальгетиками. А еще мне прямо сейчас вливали что-то из стоящей рядом мобильной капельницы на колесиках, которую я не сразу заметила. Я прищурилась и постаралась разобрать названия препаратов на белой этикетке поверх прозрачного пузыря. Раствор какого-то Рингера, что-то десятипроцентное, и еще… нет, не разобрать.

Кажется, зрение у меня упало. Надеюсь, это не навсегда.

Разговаривать я даже не рискнула, вместо этого с трудом приподнялась, чтобы осмотреть руки. Их вид меня испугал: от кончиков пальцев до локтей все было забинтовано и пропитано какой-то мазью, а в вену вставлен катетер. Я медленно коснулась щеки и скривилась, проверяя мышцы. Лицо тоже покрывал тонкий и влажный слой ткани. Пахло антисептиками и немного уксусом.

Откинув покрывало, я увидела на себе больничную тунику и босые целехонькие ноги, если не считать ссадин на коленях и мелких порезов. Отсутствие кого-либо в палате, помимо каталки у выхода, позволило подняться с постели, прихватив одной рукой капельницу. К моему удивлению, стояла я довольно крепко, а потому уверенно зашагала к двери, чтобы найти кого-то, кто сообщит мне, что случилось после потери сознания. В моем представлении все было не так уж страшно, раз я жива и могу ходить, не умирая от болевого шока. Не собираясь смиренно дожидаться, пока кто-нибудь явится ко мне по своему желанию, я хотела заявить о себе и узнать положение вещей.

Обошлось ли? Справились дальше без меня? Кто-то погиб? Как быстро приехала «Скорая»? Сколько времени прошло? В чем была причина аварии? Вопросы вяло блуждали в моей затуманенной обезболивающими голове, сопровождаясь слабым поскрипыванием колесиков капельницы.

В коридоре никого не оказалось, и я спокойно направилась дальше, не задумываясь, как могу выглядеть. Плачевность моего состояния была столь очевидна, что я почти не обращала внимания на притупленную боль. Хоть бы дети выжили, думала я и переставляла ноги по скользкой больничной плитке, слишком гордая для того, чтобы придерживаться за белые стены. Мне хватало своеобразного костыля, на который я опиралась при надобности.

Завернув за угол, я остановилась. Поодаль, у приоткрытой двери, боком ко мне стоял мужчина в голубом халате, компанию ему составляли Гвен, Дуглас и Мэтт. Они негромко беседовали, не замечая меня, а я не спешила себя обнаруживать. Мое внимание привлекло мамино лицо – опухшие глаза и дрожащие губы говорили о том, что она точно плакала последние несколько часов, да и сейчас еле сдерживалась. Друзья из тату-салона выглядели обеспокоенными и мрачными.

Почему в госпитале настолько тихо? Ни в моей палате, ни в коридоре окон не было, только искусственное освещение, отливающее бирюзовым, как и все остальное здесь.

– Мам, – позвала я, уверенная в том, что мое сипение никто не услышит, и придется напрячь связки сильнее.

Но собеседники повернулись на странный звук и застыли. От удивления они лишились дара речи и все, что могли, – это смотреть на меня широко распахнутыми глазами.

– Господи Иисусе, – первым пришел в себя врач и кинулся ко мне. – Как вы сюда добрались, хотелось бы знать?!

– Сара, девочка моя! – воскликнула Гвен и тоже бросилась ко мне. – Как до такого дошло?!

– Не прикасайся, – предупредила я ее, как только она приблизилась.

– Вы не должны здесь находиться. Давайте мы поможем вам вернуться в палату, – беспокойно тараторил доктор, больше всех изумленный моим появлением. – Вам сейчас нельзя передвигаться самой, только на каталке!

По его расчетам, я не должна была приходить в сознание до вечера, а уж о том, чтобы встать и бродить по больнице, не было и речи.

– Я сама вернусь, – понимая, что гордость сейчас неуместна, я все же не могла от нее избавиться, как и от ощущения, что эти люди в чем-то передо мной виноваты. – Они в порядке?

– Все живы. Как ты сама? – спросил Дуглас. И по-моему, это самое нелепое, что можно было спросить у перемотанной бинтами мумии.

– Нормально, – отмахнулась, скрипя зубами.

– Нашу Сару огнем не возьмешь, – ухмылялся Мэтт. – Она же и так «фрай»!

Его каламбур никто не оценил. Парень всегда шутил странно и довольно неуместно.

– Идем, приляжешь. Все обсудим. Так легче будет. Ну? Будь послушной девочкой, – мягко добавил Дуглас, зная, как справиться с моим упрямством.

Я согласилась. Доктор и Гвен недоумевали, почему я не теряю сознание или хотя бы равновесие с учетом перенесенных травм и влитых в меня лекарств. Не зная всех деталей, известных им, о последних часах, проведенных в отключке, я просто была рада, что держусь на ногах при моей слабости.

Мысли о пережитой реанимации, наркозе, хирургической очистке ожогов, вскрытии пузырей и удалении кожи еще не приходили мне на ум. Вся эта информация лишь ожидала впереди.

Выяснилось, что пострадавшие при аварии доставлены в тот же госпиталь, и когда всем станет лучше, мы сможем увидеться. Мне диагностировали ожог кожи лица и рук второй степени, а также интоксикацию парами бензина и угарным газом. Пообещали восстановление в течение месяца, но тяжелое, с волдырями и болезненными процедурами.

– Рубцов не останется, если вас это волнует, – сказал доктор, видимо, пообщавшись с моей матерью и сделавший неверные выводы о моих приоритетах. – Оперировал профессионал. Судя по всему, у вас невероятно высокий болевой порог, значит, вы справитесь. Но держитесь, в течение суток начнется самое страшное – образование новых ожоговых пузырей. Первичные мы уже удалили, иначе могло начаться заражение. Ваше коматозное состояние вызвано не только наркозом после операции, но и опиоидными препаратами, такими как морфин и фентанил, которые усмиряют сильную боль. Поэтому я удивлен, что вы пришли в сознание и даже вышли из палаты. Не делайте так больше.

Еще на перечислении лекарств я посмотрела на маму, и она прошептала, чтобы я не переживала: Патрик все оплатит. Счет нам наверняка выкатят баснословный.

– Сколько я была без сознания?

– Со вчерашнего вечера, как все случилось.

– А сейчас?

– Сейчас, – он вскинул запястье, – пять утра четыре минуты.

– Хм…

– Боже, Сара, как же так? – Гвен будто заново осознавала случившееся и все никак не могла поверить, что ее дочь так сильно вляпалась. – Зачем ты полезла в огонь? – не сдерживая слезы, причитала она. В ее взгляде я видела опасение и неподдельную боль.

– Иначе было нельзя. Больше никто не мог им помочь.

– Но ты сама чуть не сгорела!

– Зато мы все живы. Было бы лучше, если бы сгорели те трое, зато я осталась цела?

– То, что вы сделали, Сара, достойно огромного уважения, – тихо заявил доктор, прервав неловкую паузу, – родственники пострадавших уже изъявили желание отблагодарить вас, но я запретил им приходить, пока вам не полегчает. Хотя бы неделю. Да и вам, – он обратился к ребятам и Гвен, – лучше не задерживаться. Ей больно разговаривать, моргать и шевелиться. Препараты не могут погасить всю боль. Нужен покой и как можно больше сна. Имейте это в виду. Я вернусь через пять минут.

Когда врач вышел, мне поведали, что как только меня доставили, в госпиталь примчались Патрик, Гвен и ребята из тату-салона. Но если бы только они! Событие быстро приобрело огласку и с шумом прокатилось по Уотербери, выплескиваясь и за пределы города. О моем поступке уже вчера вечером передавали по местному телевидению. Журналисты успели сделать несколько кадров с места происшествия и у машины реанимации. Тут я прервала рассказ и попросила зеркало. В ответ на эту просьбу все стыдливо отвели глаза.

– Не заставляйте меня злиться. Дуглас, Мэтт?

Я гневно посмотрела на друзей, но они молчали. Силы стремительно покидали меня, словно врач, уходя, запустил мне таймер на потерю сознания.

– Дуглас? – с нажимом повторила я. Мне хотелось себя увидеть, пока я вновь не провалилась в небытие.

– Сара, тебе сейчас нельзя волноваться. Может, лучше сделать это потом, хотя бы через неделю? – дрожащим голосом предложила Гвен.

– Неделю?! Вы хотите сказать, что весь Уотербери видел меня такой по телику в выпуске новостей, а я сама не могу взглянуть на свое лицо?!

– Сара, они сняли всего пару секунд, и там не очень видно твои…

– Что – мои? Немедленно дайте мне зеркало! Я требую, черт вас подери! Я жизни спасла!

Злость исказила лицо и вызвала боль, от которой из глаз брызнули слезы, тут же впитываясь в бинты. Перепугавшись, они выполнили мое желание, но прежде уговорили как можно спокойнее принять то, что я увижу. Достав из сумочки, Гвен подала мне небольшое квадратное зеркальце, я взяла его неуклюжими пальцами и помедлила, прежде чем поднять на уровень глаз.

Смотреть на себя, но не видеть своего лица было жутко. Хуже всего выглядели кроваво-красные воспаленные глаза с опухшими веками. Ни ресниц, ни бровей не было. Запеченные губы потрескались и слиплись. Слава богу, все остальное было под повязками. Я в ужасе и злобе швырнула зеркало на пол, где оно и разбилось. Только в тот миг я в полной мере осознала, какую боль мне предстоит терпеть ближайшие недели.

– Доченька, врач говорит, что все это пройдет, даже следа не останется… Главное, что ты жива!

– Глаза ужасно болят, – злобно бросила я. – Попросите у кого-нибудь капли. И уходите. Я больше не могу.

Новые волдыри проявились к вечеру того дня.

Их было пугающе много. На лице, шее, руках. Каждый день по два раза мне делали перевязки и обкалывали снова и снова, не позволяя выйти из коматозно-наркотического опьянения ради моего же блага. Так что реальность превратилась в сплошной поток дурмана и боли, сменяющих друг друга, граница между явью и сном исчезла, как и счет времени, а собственных мыслей у меня как будто больше не было.

Несколько дней я действительно больше не ходила (разве что под себя), лишь ездила на каталке на процедуры и спала на своей койке. Какой-то затерянный край моего сознания недоумевал, как я вообще могла выйти из палаты в самом начале, если сейчас и пары шагов сделать не в силах.

Я поняла, что мне стали уменьшать дозы, когда заметила, как постепенно возвращаются способности к мышлению и наблюдению. В какой-то момент я словно вынырнула из-под воды и застала себя за тем, что при каждой перевязке с отвращением следила, как ожоговые пузыри наполняются прозрачной желтоватой жидкостью, похожей на гной. Если оценочные суждения снова при мне, значит, точно прихожу в себя.

Я боялась представить, какой кошмар начнется, когда часть волдырей будет лопаться, превращаясь в открытые раны с капельками крови и лохмотьями кожи, а те, что не успеют лопнуть сами, будут бесконечно вскрывать хирургическими методами и обрабатывать, один за другим, и так каждый день.

По ночам я рыдала и не могла заснуть от жжения, так что врач был вынужден на свой страх и риск назначить мне мощное снотворное, которое к тому же не даст побочного эффекта при смешивании с остальными препаратами.

Я почти ничего не ела, только пила из трубочки (а еще получала глюкозу и витамины из капельницы), и скоро, когда мое лицо больше напоминало фарш, запретила кому-либо себя навещать, пока раны не начнут заживать. А они не всегда делали это сами, иногда врачам приходилось накладывать лоскуты моей собственной кожи, срезанной с неповрежденных участков тела. И это было омерзительно.

Учитывая, что я находилась в аду двадцать четыре часа в сутки, стало плевать, кто там и на что обидится. Плюс ко всему больницу стали осаждать репортеры, желающие взять у меня интервью. Выглядывая в окно из-за занавески, я видела их толпящимися у входа с диктофонами и фотоаппаратами наготове. Внутрь их не пускали, но представители этого контингента могли проникнуть в мою палату хитростью. Разумеется, это меня не радовало.

Один раз, уже своим ходом возвращаясь после процедур мимо регистратуры, где стоял небольшой телевизор, я услышала свое имя и остановилась. Глубоко дыша ртом и хмурясь, прислушалась к тому, что вещала ведущая новостей в красивом синем костюме.

– …героический поступок Сары Фрай останется в памяти Уотербери… Пожертвовав своим здоровьем, девушка без раздумий вытащила из объятого огнем автомобиля женщину и двоих детей незадолго до того, как пламя вызвало взрыв пробитого во время аварии бензобака… В данный момент дети вместе с матерью находятся в том же госпитале, что и наша героиня. Все вместе они идут на поправку, их жизням более ничто не угрожает…

Услышанное мне не польстило, напротив, расстроило. Почему они восхищаются? Разве можно было поступить иначе? Любой человек на моем месте сделал бы то же самое, разве нет?

Да, мне не повезло, я оказалась там одна. Но не окажись на месте вообще никого, эти люди, скорее всего, сгорели бы заживо, прежде чем смогли прийти в себя и выбраться из помятого автомобиля.

Да, теперь я вынуждена справляться с безумной болью и бояться взглянуть на себя в зеркало. Но это пройдет со временем, а лицо, ныне покрытое кровавыми язвами, восстановится. По крайней мере, так мне обещают. А я стараюсь верить в это изо всех сил.

Да, когда жжение становится невыносимым, я сожалею, что оказалась там в тот вечер и на рефлексах бросилась в огонь. Мне кажется несправедливой полученная «награда» за отвагу. Но едва боль утихает и дает мне поспать хоть немного, я корю себя за малодушие и эгоизм, которые так презираю в Гвен. Эти люди живы, я тоже. А могло быть иначе. Разве было бы мне сейчас лучше, если бы я проехала мимо?

Я и не знала бы, что упустила возможность стать «героиней» ТВ-новостей.