Ялежу на дощатом полу у подножия лестницы, раскинув руки и ноги в стороны. Измученная, надломленная, но все же живая. Я шевелю пальцами, проверяя их на пригодность. Вроде все цело, но я продолжаю лежать на полу, тупо пялясь на громадную люстру над головой. Я внимательно рассматриваю хрустальные подвески, плафон, каждый кристаллик, переливающийся как настоящий бриллиант. Я буду лежать здесь сколько хочу, все равно вокруг ни души. Мое сознание, подвергшееся воздействию галлюциногенного препарата, не хочет впускать в себя никого.

Это ведь не может быть правдой.

Я скрупулезно, с неким мазохистским удовлетворением рассматриваю бревенчатые стены, отливающие карамелью, с крупными панно, на которые раньше не обращала внимания. На них изображены фрагменты из жизни местного населения: леса, горы, из которых выделялся остроконечный Ар-куч, люди с копьями, охотящиеся на зверей (или на других людей?), озера, реки. На самом большом панно поблескивает выпуклая фигура женщины, рядом с которой лежит расписной бубен. В одной руке она держит человеческий череп, в другой, словно скипетр, большую берцовую кость. Ее голову венчает корона. Эта позолоченная женщина не кто иной, как жрица Марууш. Она всегда была в этом шале. «Кубай» – ее обитель, как и всех зуи, находившихся в поселке Чулык. Кроме жителей аймака тубал, они не в ее власти.

«Ты тоже не в ее власти», – говорит мне сильная Инга.

«Ненадолго», – парирует другая Инга, та, над которой властвуют шаманы.

Я ловлю себя на мысли, что если сейчас не встану, то останусь лежать здесь навсегда. Пока Влад не спасет меня или же зуи не доберутся первыми.

Я сильно ударилась бедром, и теперь при каждом шаге боль отстреливает в правой ноге. Тяжело шаркая, я вошла в вестибюль. Обычно здесь всегда много народу, и видеть его опустевшим совсем непривычно. Неестественная тишина давит на уши, но я иду к выходу, стараясь абстрагироваться от окружающей обстановки. Кожаная мебель, шкуры животных, стеклянный дизайнерский стол необычной формы, напоминающий еловую шишку, цветочная композиция в хрустальной вазе – все выглядит мрачно и враждебно, несмотря на помпезность. Входная двухстворчатая дверь открыта настежь, как зев гигантского чудовища, и я намерена войти в нее.

Справа от меня раздается шум, словно кто-то скребется по полу. Я поворачиваю голову и вижу Глеба за стойкой ресепшена. Как всегда, он чисто выбрит, с идеально уложенными волосами (так идеально, что они похожи на парик), выпрямленной спиной, будто в позвоночник вогнали кол. Вместо своего обычного классического костюма он одет в голубую форму сотрудника отеля.

Застыв на месте, я смотрю на него, а в голове бешено стучит кровь, будто тысяча маленьких молоточков бьют внутри черепа.

– Ну здравствуй, Инга. Вот мы и встретились, – говорит он. – Думала спрятаться здесь? Но от себя не убежишь.

Я продолжаю молча смотреть на него. Во рту у меня пересохло, язык сделался огромным и инертным, как моллюск в раковине.

– Ты не рада меня видеть? Бедная, до чего ты себя довела. – Он качает головой, будто сочувствует мне, но глаза его холодные, как у змеи. – Ты что, меня не узнаешь? Я твой муж.

– Бывший, – выдавливаю я из себя.

– Ошибаешься. Ты почему такая напуганная? Тебя кто-то обидел? Может быть, я тебя обидел?

Он выходит из-за стойки ресепшена, медленно перебирая мохнатыми паучьими ногами. Я в ужасе отступаю от него на несколько шагов. Вдыхаемый воздух становится тяжелым и вязким, как болотная жижа. Я чувствую, что начинаю задыхаться. Мои ноги исходят мелкой дрожью, и все пространство вокруг меня сжимается. Сделав глубокий вдох, словно перед прыжком в воду, я бегу к выходу.

– Куда же ты, Инга? – кричит мне в спину Глеб. – Тебе некуда бежать, не-ку-да-а‐а!

Я снова оказываюсь в своем номере. Да что же это такое! Я никогда не выберусь отсюда.

Тебе некуда бежать, не-ку-да-а‐а!

В моих ушах до сих пор звенит голос Глеба. И как бы сильная Инга ни пыталась меня вызволить отсюда, ничего у нее не получилось.

В гостиной на журнальном столике, как обычно, тлеет палочка благовоний, распространяя по номеру приторно-сладковатый аромат. Рядом с благовониями в рамочке стоит моя фотография, та самая, которую я обнаружила в первый день приезда в Чулык и которую убрала в чемодан. Шторы в комнате задернуты, основной свет выключен, горит только настольная лампа. Из спальни доносятся щемящие, точно плач ветра, звуки варгана.

Я не решаюсь зайти дальше в комнату и остаюсь стоять при входе. Что мне делать? Вернуться к Глебу? А если за входной дверью больше его не будет, а будет что-то другое (еще ужаснее)?

В спальне послышались шаги. Значит, в номере кроме меня был еще кто-то. Я отступила к двери и дернула за ручку. Ничего. Дверь даже не дернулась. Она не хочет выпускать меня. Я заперта. Заперта с кем-то, кто сейчас находится в спальне.

Снова послышались шаркающие шаги, и в проеме межкомнатной двери показался портье Калчу. Он был совершенно голым и, кажется, совсем не замечал меня.

В приглушенном свете комнаты его медная кожа блестела, как янтарь на солнце. При каждом шаге его тело странно подрагивало, будто его кто-то дергал за невидимые ниточки. Но самое страшное было другое: за ним шла тень, но не его тень, а человека с рогами.

Зажав рот, чтобы не закричать, я буквально вросла спиной в дверь. Не обращая на меня внимания, портье подошел к журнальному столику и, вынув мою фотографию из рамки, засунул себе в рот. Глядя на то, как он жует ее, а потом глотает, я почувствовала, как к моему горлу подступил ком. За все это время рогатая тень даже не шелохнулась, не сделала ни единого движения. Она следила за мной.

По моей коже побежал мороз, и все волоски на теле встали дыбом.

Это все неправда, неправда, это не может быть правдой. Это безумие.

Я не хочу это видеть. Я зажмуриваюсь, словно мне это сможет помочь, но страх только усиливается, и я открываю глаза. За это короткое время, пока мои глаза были закрыты, в руках Калчу появляется какой-то блестящий предмет. Когда я поняла, что это нож, по моим щекам побежали слезы, и я громко всхлипнула, не в состоянии сдерживать себя.

Для чего ему нож? Что он собирается сделать? Ведь, кроме нас, в этой комнате никого больше нет.

Будто лишенный слуха и зрения, Калчу сосредоточен только на ноже. Взяв его двумя руками, он вытягивает нож перед собой и завороженно смотрит на него, будто любуясь его красотой. Потом резко сгибает руки и вонзает нож себе в горло.

Меня накрывает инфернальный ужас, я исступленно кричу, колотя кулаками в дверь. В этот момент портье поворачивает ко мне голову, и его рот, наполненный пузырящейся кровью, растягивается в ухмылке. Комната наполняется его мерзким булькающим смехом.

Это все неправда, это галлюцинации. Боже, помоги!

Дверь резко распахивается, и кто-то с силой вытягивает меня из номера.