Мы с Владом собираемся поехать на Черное озеро. То самое, где Яна, прыгнув с обрыва, рассекла себе ногу. Я не собираюсь повторять ее подвиг, просто составлю Владу компанию. За обедом Яна во всех подробностях рассказала нам, как туда добраться и уберечь себя от ее ошибки.

– Спускайтесь в воду очень осторожно, там есть выступы в виде ступеней, – медленно и членораздельно повторила она раз десять, с недоверием поглядывая на Влада. – Вы точно справитесь или придется поехать с вами?

– Не переживай, мы справимся, – бодро сказала я, перекидывая взгляд с Яны на Влада и обратно. Они оба выглядели какими-то напряженными, общество друг друга их заметно тяготило, доставляло дискомфорт. Яна заверила, что доверяет моему спутнику, хотя, судя по скепсису в ее голосе, все обстояло ровно наоборот. Лишь одному Марику ни до чего не было дела. От долгого пребывания на солнце его бледная кожа блондинистого человека сильно покраснела, а на плечах и носу покрылась бордовыми пятнами. Я представила, как ему больно – наверное, примерно как если коснуться моих воспаленных мочек.

Я взяла с собой рюкзак, в который положила две бутылки воды, печенье, телефон и крем от солнца с высоким фактором защиты. По описанию на тюбике, намазавшись этим кремом, можно спокойно лечь на солнце – и ничего страшного с тобой не случится. Еще я запихнула в рюкзак полотенце и пакет с булочками для чаек и рыб. Купальник я надела сразу, чтобы не рыскать на берегу в поисках места для переодевания.

Оседлав двухместный скутер, который Влад арендовал здесь же, мы двинулись на юго-запад, в противоположную сторону от Телецкого озера. Допотопный навигатор, установленный на руле, показывал извилистую дорогу, вьющуюся между поселком и лесом. Послеполуденное солнце разошлось не на шутку, и мне даже стало жарко. В безоблачном небе, где я раньше наблюдала большого и величественного орла, резвились только маленькие пичужки.

Мы едем на рычащем скутере, поднимая столбы пыли на сухой дороге. Я сижу сзади Влада, и его развевающиеся волосы щекочут мне лицо. Сегодня он без бейсболки, и даже не удивлюсь, если он получит солнечный удар.

Я раньше никогда не ездила на скутере и ни на каком другом мотоцикле. Жужжащий двухколесный монстр, развивающий бешеную скорость, никогда не вызывал у меня доверия. Он и сейчас не вызывает его, но другого выхода у меня нет, к тому же Влад ведет скутер спокойно, размеренно, без резких движений, и это притупляет тревогу. Через некоторое время я перестаю нервничать и даже умудряюсь получить удовольствие от поездки. Мы обгоняем старый минивэн, до отказа набитый людьми, и трясущийся мотоцикл, посигналивший нам несколько раз. За рулем мотоцикла сидел подросток, совсем еще ребенок, а за ним двое таких же детей. Между ними я замечаю связанного барана, его жалобное блеяние перебивает даже рев нашего двигателя. У меня почему-то возникла глупая аналогия, что я и есть тот самый баран.

То, что озеро совсем близко, я поняла еще до того, как я увидела его. Визги шумных чаек и соленый теплый бриз предшествовали открывшемуся виду. Мы оставили скутер на небольшой площадке, где уже стояли один ржавый мопед и не уступавший ему в коррозии велосипед. Недалеко от парковки под самодельным навесом из пленки и мешковины виднелась одинокая лавчонка. Мы подошли к ней поближе, и мои глаза разбежались. Прилавок был завален всякой всячиной: сверкающими на солнце камнями разных форм и расцветок, сталагмитами, сталактитами, чучелами рыб, бледно-розовыми раковинами и засушенными водорослями. В корзине, стоявшей на земле, поблескивали ракушки: круглые, овальные, плоские и с завихрениями. Продавец в рваной камуфляжной фуражке мирно спал, устроившись на раскладном стуле за прилавком. Я дотронулась до колокольчика из ракушек, изделие тихонько звякнуло, и мужчина проснулся. Он исподлобья посмотрел на нас сонными прищуренными глазами и широко улыбнулся щербатым ртом.

Каменистый берег, местами заросший травой, в несколько крутых уступов поднимался из воды. Мы расположились в небольшой нише в скале, она создавала тень и хоть как-то защищала от жары. Водная поверхность искрилась, изобилуя солнечными зайчиками, заставляя жмуриться. Раскаленное солнце косыми лучами впадало в озеро, освещая до самого дна прозрачную, как растаявший айсберг, воду.

Влад снял с себя белое поло, джинсы, летние тряпочные кеды и, осторожно балансируя на мокрых валунах, направился к воде. В одежде он казался более худощавым и долговязым, сейчас же я вижу его подкачанную фигуру, мышцы на ногах, крепкие широкие плечи. Он спустился на несколько выступов и резко, но легко, как большая рыба, прыгнул в воду. Вспомнив Яну, которая, нырнув в это озеро, распорола себе ногу, я взволнованно смотрю на то место, где пропал Влад. Там несколько секунд шли круги, но сейчас все затихло. Не выдержав, я вскочила на ноги, уже готовая нырять в воду, как Влад показался в нескольких метрах от того места, куда прыгнул.

Он улыбнулся и помахал мне рукой, чтобы я спускалась к нему. Ну уж нет. Я не имею никакого желания нырять в бездонное озеро, испещренное острыми рифами.

Раскаленная звезда медленно совершала свой обычный променад по небу, и наше с Владом укрытие уже мало спасало от жалящего солнца. Даже когда я сняла с себя одежду, оставшись в раздельном купальнике, мне не стало легче, и когда Влад дотронулся до меня мокрой рукой и обдал прохладными брызгами, я не возражала. Растянувшись около меня, как сытый довольный кот, он закрыл глаза, позволив солнечным лучам скользить по его телу. На его груди почти совсем не было волос, кожа выглядела гладкой как шелк, только на руках и ногах кудрявились прилипшие к телу мокрые волосы. На шее у Влада блестела тоненькая золотая цепочка с тусклым, чуть искривленным православным крестиком. Этот крестик был дан ему при крещении, еще в младенчестве. Так мне сказал Влад.

Он много чего рассказывал о себе, а я слушала, не упуская ни слова. Оказывается, его отец, в честь которого его и назвали, бросил свою семью, когда Влад учился в институте. Говоря слово «отец», он поморщился, словно ему было трудно произносить его. Скорее всего, так и было. При упоминании о семнадцатилетнем брате, которому он, по сути, заменил папу, на его лице расцветала улыбка. Его звали Алекс, и у него были проблемы со сверстниками. Алекса несколько раз били в школе за его молчаливость и некую отрешенность, которые многие принимали за высокомерие и в то же время за слабость.

– Но он не слабый и уж точно не высокомерный, – сказал Влад, – просто он другой. Он всегда был такой, с самого детства, а когда отец ушел от нас, стал еще более закрытым. Тогда ему было семь лет, и после этого я не могу его растормошить.

– Может, его не нужно тормошить? – предположила я. – Все люди разные. Кто-то открыт, кто-то закрытый, как Алекс.

– Я не хочу переделывать его. Просто таким, как он, очень трудно бывает в жизни, понимаешь?

Я понимала, о чем он говорит. Удивительно, как этот человек, которого я знаю всего несколько дней, стал мне так интересен. Я хотела знать о нем все, до самых мелочей, хотела познакомиться с его братом и мамой, о которой он отзывался очень тепло.

– Она самый добрый человек на свете. Это правда, не только потому что она моя мама. – Влад рассказывал о ней с такой нежностью, с которой я никогда не говорила о своей. У нас были совсем другие отношения, официальные: она – мать, я – дочь, все ясно и понятно.

Еще я обнаружила интересную и важную деталь в своих чувствах к Владу, ранее не знакомую мне. И называется она – ревность. Когда он, по моей же просьбе, рассказал о своих прошлых отношениях, это мерзкое чувство острыми иголками кольнуло меня. Я поняла, что не хочу ни с кем его делить. Ничего подобного к Глебу я не испытывала, он даже специально пытался вызвать во мне эту самую злосчастную ревность. Но я ему объясняла, что лишена этого чувства и просто-напросто не ревнивый человек. Оказывается, я врала ему, сама того не подозревая.

– Ты счастлива? – спросил меня Влад.

– Ну не знаю… – замялась я.

– Если бы ты была счастлива, то не стала бы задумываться, а ответила бы сразу. А если задумываешься, значит, уже что-то не то.

– Ты сам вывел эту теорию?

Влад рассмеялся.

– Сама рассуди, это ведь очевидно.

– Ты знаешь, у меня бывали счастливые дни, просто нужно вспомнить. Я вот помню, как была счастлива в детстве, когда мой дедушка водил меня в парк или на пруд купаться. Тогда у него сильно болели ноги, а до речки идти километров пять, не меньше, но он шел ради того, чтобы я, малявка, поплескалась в летней воде. А еще я помню это ощущение счастья, когда моя картина заняла первое место на городском конкурсе по живописи.

– А ты сейчас не рисуешь?

– Нет, уже сто лет не брала краски в руки. Хочешь, кое-что покажу?

Влад кивает и, чуть приподнявшись на локтях, заинтригованно наблюдает, как я копошусь в своем телефоне. В запароленных папках я нахожу то, что ранее никому не показывала. Даже себе, чтобы не расстраиваться. Это фотографии моих последних картин, запечатленных мной перед тем, как отправиться в мусорный бак.

Я протягиваю телефон Владу, и он вдумчиво минут десять рассматривает моих плачущих девушек, украшенных поталью. Не знаю почему, но я всегда рисовала только женщин, и выглядели они так, словно плачут. Созданию этого эффекта способствовали нарочитые подтеки краски и пятна серебристой и золотой потали.

– Мне нравится, – наконец вынес свой вердикт Влад. – Жаль, что ты это бросила, у тебя талант.

– Другие так не считают.

– Кто эти другие?

– Мои родители.

Он громко фыркнул.

– Они ошибаются. Не позволяй никому уничтожать свои мечты, даже близким людям.

Почему мне эти слова никто не сказал раньше? Почему я разрешила сломать себя в угоду другим? Почему, почему… Я могу нарыть тысячу «почему», но уже не хочу копаться в этом. Мне надоело заниматься самоедством, пришло время наращивать мышцы.

– Закрой глаза, – попросил Влад.

Я послушно прикрыла веки. Послышалось шуршание: видимо, он полез в свой рюкзак – и потом около моего лица зазвенел колокольчик из ракушек.

Я приняла подарок, радуясь, как ребенок, получивший заветный мешочек со сладостями на Новый год. Давно мне не было так хорошо. Сейчас мне хотелось танцевать, дурачиться, даже прыгнуть в воду. Я так долго себя сдерживала в узде, что разучилась радоваться жизни, самым простым вещам. И теперь я начинаю хотеть то, к чему раньше была совершенно равнодушна. Мне хочется вдвоем с Владом принять ванну, посмотреть фильм, обнявшись на диване, хочется заснуть у него под боком, накрывшись одним одеялом. Когда я жила с Глебом, у каждого из нас было свое одеяло, и мы закутывались в них, как в броню, лежа на одной кровати. Какая-то форма извращения. С Владом все обстоит иначе, но мне страшно его полюбить, потому что любовь – это больно. Я это знаю не понаслышке, у меня уже рефлекс, как у собаки Павлова.

– О чем ты думаешь? – спросил Влад, словно читая мои мысли.

– О нас с тобой, – честно отвечаю я, – мне с тобой хорошо.

– Мне тоже. – Он улыбнулся, проведя рукой по моим волосам. От улыбки на его щеках появляются едва заметные ямочки. Легкая щетина придает его лицу взрослость, мне хочется провести рукой по его щеке, но я не решаюсь.

– Раз мы заговорили про счастье, тогда встречный вопрос: а ты счастливый человек? – спрашиваю я.

– Да, почти всегда.

– Так не бывает. – Я скептически ухмыльнулась. – Никогда еще не встречала почти всегда счастливых людей. Ну, конечно, если эти люди не младенцы или умалишенные.

– Это правда, я живу той жизнью, которую выбрал для себя сам. Мне это нравится. У меня любимая работа, путешествия, друзья, теперь я познакомился с тобой.

– Но что-то ты бы хотел изменить в своей жизни или в себе?

Он призадумался.

– Я бы хотел выкинуть из головы своего отца, этого урода, – бросил он со злостью и болью в голосе. – Но не будем о нем. А еще я бы поменял свое имя.

– Тебе не нравится собственное имя?

Он покачал головой.

– Всегда хотел быть Львом.

– Как царь зверей? – Я рассмеялась, взъерошив его волосы, сейчас отливающие медью.

Влад откинул голову на скрученное в рулон полотенце, и я увидела в его глазах цвета потускневшего золота капельки солнца. Он смотрел на меня взглядом, исполненным такой нежности, что у меня перехватило дыхание.