После той ночи Бедия несколько дней провела больной в постели. Маиль однажды вернулся домой глубокой ночью, но у Бедии не было сил встретиться с ним лицом к лицу. «Если я посмотрю ему в лицо, я не смогу оставаться с ним», – говорила она. Однако она не могла заставить себя отказаться от него, потому что любила. Несмотря на измену и позор из-за ситуации с браслетами, она понимала, что продолжает его любить. Бедия удивлялась сама себе, но ее чувства к этому подлому мужчине, который подарил браслеты своей жены какой-то танцовщице, каждую ночь угождающей желаниям множества мужчин своими танцами, не остывали.

«Лучше бы он продал их, купил что-нибудь новое и подарил ей, чем бросать мои бедные браслеты, которые я носила столько лет, в такую грязь и мерзость… Ах, как ему самому не стало противно от этого?!» – сокрушалась она.

Унаследованное от отца поместье, что было выставлено на продажу, наконец купили, и Бедии досталась доля в тысячу лир. Часть из этих денег она потратила на домашние нужды, часть же одолжила Шеми, который растратил свою долю. Но брат и сестра никогда не спорили из-за денег, у них всё было общим. Если Шеми брал в долг у Бедии, то он всё равно продолжал помогать ей, покрывал её нужды. Так как Маиль был капитаном, то расходы на дом покрывались из сбережений Бедии.

Учитель Й., у которого Бедия брала уроки игры на уде, был евреем. Они жили с Науме в одном квартале и были соседями. Он, не выдержав, рассказал Бедии о том, что Маиль проводит каждую ночь у Хелулы и всё, что имеет, несёт ей. Когда Бедия ответила ему: «Я знаю, я знаю обо всём…» – учитель удивленно воскликнул: «Так чего же ты ждешь?! Возьми его за шиворот! Разве можно так всё оставлять?» Бедия лишь ответила горькой улыбкой. Что она могла сделать? Неужели пойти в еврейский квартал, прямо в дом Науме, из которого всё выходят мужчины, ищущие запретных удовольствий, и за шиворот потащить домой своего мужа?

Так прошел год. Хозяин дома, в котором устраивались вечера, вновь приглашал Бедию. Но мысли о том, что там снова будут играть Науме и её дочь, страх столкнуться с ними, не давали ей согласиться. Но объяснять причину она не хотела и потому была вынуждена согласиться.

Да, это снова была Науме! Теперь все обо всём знали, знали, что Маиль не расставался с Хелулой. Эта история была у всех на устах, и когда Хелула увидела Бедию, то помрачнела. Но никто не мог этого заметить за густо нанесенными белилами, что скрывали смущение на её покрасневшем лице.

Только её нерешительные взгляды, странно поджатые губы и дрожавшие руки выдавали её состояние. Бедия старалась не показывать свою боль, не выдавать своё огорчение, вновь и вновь успокаивая бешено бившееся сердце. Её равнодушный вид и полное безразличие мучили Хелулу. Когда в перерыве принесли подносы со сладостями и фруктами, Бедия отказалась под предлогом того, что у неё болит живот. Она вышла на веранду, отошла в самый дальний угол и закурила сигарету. Она облокотилась на балюстраду, желая отдохнуть от шума толпы. Она сделала несколько затяжек, когда услышала за собой тихие шаги. Кто это? Хелула. Сердце Бедии бешено застучало. Она пыталась успокоиться и взять себя в руки. Она пришла сюда, чтобы успокоиться, унять своё волнение, но вошла та, что была причиной её беспокойства. Некоторое время Хелула не могла произнести ни слова. Наконец она подошла к Бедии, опустила голову и тихим голосом сказала:

– Ситти Бедия! Прошу вас, примите мои извинения.

Бедия не обратила внимания и холодно ответила:

– За что?

– За то, что известно всем и вам в том числе. Мы с вами люди искусства, я признаю ваше достоинство, ваше мастерство. Я уважаю вас и выражаю вам свое восхищение.

Бедия, перебив её, спросила:

– Какие же люди искусства? И вы тоже относите себя к ним? Насчет вашей матери я, возможно, и согласилась бы, да! Но вы… О, Хелула! Разве можно считать себя человеком искусства, лишь кривляясь на сцене в перьях?

– Пускай будет по-вашему, я просто дочь человека искусства. Но всё же я ценю и уважаю вас, так как вы этого заслуживаете. Если бы вопрос был только в деньгах или том, чтобы завоевать чье-то сердце для собственного самолюбия, поверьте, мужчин для этого много! И вы знаете, сколько их может быть у меня. Но я бы никогда не посмела увести вашего мужа! Я бы сделала всё, чтобы отвергнуть его! Но, Ситти! Но… – голос Хелулы дрожал, она готова была расплакаться, – есть другая причина! У меня есть оправдание, достойное вашего прощения!

Увидев, что Бедия равнодушно стоит и сохраняет молчание, Хелула, вставая на колени у ног Бедии, сказала:

– Я люблю его!

Бедия начала смеяться.

– Почему вы смеётесь, Ситти Бедия? – спросила Хелула. – Моё поведение, мои поступки по отношению к вам, как к великому музыканту, как к женщине, достойной уважения, причиняют мне муки. Столько лет я видела вас, чувствовала любовь и уважение к вам, всегда была в восторге от вашего искусства, вашего воспитания, а сегодня я стала причиной вашего несчастья, отнимаю у вас того, кого вы любите, заставляю вас проводить так много времени в разлуке с ним… Ах! Всё это так недостойно вас! Я прошу прощения за свои преступления, оправдывая их лишь любовью и страстью, и надеюсь на ваше сострадание.

Бедия с горькой улыбкой ответила:

– Бедная Хелула! Вы думаете, что обманываете всех и что обманутые вами люди только рады этому? Вы говорите, что любите? Ах! Странно! Разве вы умеете любить? Знаете ли вы, что такое истинная любовь к человеку, к его личности? Знаете ли вы, что такое любовь и привязанность? Бедняжка! Если бы это было так, ваше сердце давно бы треснуло и раскрошилось от тысяч страстей! И как старый кувшин, который уже не может удерживать воду, в вашем сердце вы не смогли бы удержать любовь Маиля. Но, как я думаю, сердце ваше в порядке и здравии. Вы не знаете, что делается с сердцем, в которое хоть раз вошли любовь и привязанность! Вы никогда не знали боли от ран, которые оставляют разлука и измена в таких сердцах! Вы умеете лишь ранить такие сердца! Вы сама мастерица этого дела! Вы обманываете несколько мужчин сразу, заставляете их верить в вашу любовь, завоевываете их, но когда они уходят, вы не чувствуете никакой скорби. Вы без сожаления вытягиваете из них всё, что можете, а затем выбрасываете их, когда вам вздумается. Даже не испытывая сострадания, когда они покидают вас! Где же тогда любовь и привязанность, о которых вы говорите! Вы не только забираете у своих любовников деньги и имущество. Когда они уже не могут дать вам ни копейки, вы забираете у них честь и достоинство. Вы доводите их до мошенничества, обмана и воровства!

Хелула побледнела от этих слов и воскликнула:

– Ох! Ситти! Это уже слишком! Да! Теперь я вижу, что ошиблась, приняв в дар браслеты, что по праву принадлежат вам. Но я взяла эти браслеты не из собственной жадности, а потому, что они были даны мне мужчиной, которого я люблю. Я не задумывалась об этом, когда носила их. Но вы сами видите, что эти браслеты самое дешевое и простое из моих украшений. Вы знаете, сколько у меня драгоценностей, я всегда их ношу на себе. Ваш муж, даже воруя, не может сравниться в богатстве с другими моими любовниками. И время, что я провожу с ним, не приносит мне денег, одни лишь убытки. Ведь я могла бы провести его со многими богатыми мужчинами. Сколько же упрёков из-за этого я выслушала от матери! Но я всегда ей отвечаю, что, если они вольны покупать каждый час моего дня за деньги, я всё же имею право уделить несколько часов желаниям собственного сердца. О, Ситти! Как по-вашему, разве я не устаю каждый день и каждую ночь натянуто улыбаться, кокетничать и флиртовать, танцевать и привлекать внимание мужчин? Порой я устаю так, что до дрожи хочется покоя и тишины. Когда мне грустно, когда я хочу побыть наедине с собой, я должна притворно улыбаться; когда мне хочется спать, я должна петь и танцевать до утра, раздавать напитки… угождать мужчине, который мне совершенно не нравится, только потому, что он платит мне… Но разве я не делаю это всё ради моей овдовевшей матери, моих младших сестер, чтобы прокормить их, заработать им на жизнь?

Бедия с кислым выражением на лице сказала:

– О! Несчастная! Разве только так можно зарабатывать на жизнь? Разве только так можно выживать?

– Ситти Бедия! Моя мать не дала нам иного воспитания. Она всё это время кормила нас, поддерживала нас, и теперь я обязана помогать ей. А что ещё можно было сделать? Если вдова с тремя детьми остаётся в нищете, легко ли ей найти мужа? Когда женщина вынуждена зарабатывать, чем ещё ей можно торговать, кроме своей улыбки и тела?

– Есть и другие способы заработать – швеей, прачкой, можно работать на рынке.

– О! Куда же ей девать трёх детей, когда она пойдет работать? В карман положить? И что за гроши она будет получать? Разве можно будет прокормить четыре души на эту жалкую сумму? А мать нам смогла нанять няню и в школу отдала. Хоть немного, но писать-читать мы умеем.

– Ну ведь хорошо! Значит, твоя мать тоже знает грамоту. Почему же вместо того, чтобы водить в дом мужчин, вы не стали обучать соседских детей грамоте?

– Что за странные речи вы ведете, Ситти! Кто из соседей пошлёт к нам своего ребёнка? И что они могут заплатить? Неужто нам надо было бегать, стучать в двери, выпрашивая детей в ученики? Мужчины как большие дети, они охотно приходят сами, неся в руках горсти золота и бриллиантов.

От этих слов Бедия вздрогнула. Слова Хелулы о том, как тяжко женщине заработать на хлеб, были ужасны. Она поняла, что сама, возможно, скоро останется без денег. И если Маиль её оставит, ей будет невыносимо тяжело. Она вспомнила о Шеми.

Она спросила у Хелулы:

– Разве среди ваших родственников нет мужчин, которые могли бы вам помочь?

– Есть! Дяди по матери и по отцу! Но один сам нуждается, собственным заработком не может обеспечить свою семью. Сейчас мы ему помогаем! А у другого дяди жена настоящая стерва, она всегда оскорбляла мою маму! И ради неё он выгнал нас из своего дома. Когда в одну из зимних ночей мы остались без угля, мы пошли к ним попросить немного. Когда совсем не было еды, попросили хлеба… Но нам даже дверь не открыли. Зато теперь они очень милые. Дядя приходит к нам, чтобы подлизаться, попросить денег у мамы, получить что-то в дар. Жена его ходит на свадьбы с моими сумками и платьями. Понимаете, Ситти? Мы стали на этот путь, потому что никто не проявил к нам человечности, никто не помог. Никто не дал и гроша, когда мы умоляли, были на грани нищеты. Но когда мама начала петь, все начали платить, лишь бы услышать её голос, её музыку, лишь бы увидеть её глаза, лишь бы взглянуть на её губы. Те, кто раньше отвечал на наши просьбы «Господь поможет», сейчас говорят «Любые деньги! Всё, что захочешь!», кричат «Играй! Играй! Пой! Еще раз!»

Вы говорите, что мы обманываем мужчин, обворовываем их, склоняем к дурным поступкам. Но мы делаем это только потому, что мужчины сами этого хотят. Они сами толкнули нас на это. Если бы они с такой же охотой помогали тем, кто плачет, кто страдает, кто нуждается, с какой бегают за нами, чтобы одарить своими деньгами и золотом, то, возможно, таких женщин, как мы, было бы намного меньше! Бывали дни, когда одна из моих младших сестер сидела у мамы на руках, а другая спала на моих коленях. На продрогшие от холода руки, что с утра до вечера были открыты для милостыни, не падало ни куруша[37]. А если мы что-то и получали, то это были копейки. И этого не хватало на нас четверых. Когда в одиннадцать лет я взяла в руки бубен и начала играть с ним, нам начали подкидывать серебряные монеты. Я улыбалась, я плясала, и мне давали золотые. На эти деньги мы покупали мясо, птицу, пироги. Затем накопили и смогли нанять для младших няню. Ах, а сейчас у них есть собственная гувернантка! Когда у нас не было одежды, с каким же трудом мать вымаливала хоть одно старое платье для нас. А сейчас мужчины крадут драгоценности своих жён и приносят мне. Вот так, Ситти! С достоинством просить милостыню или так зарабатывать на жизнь… Мы видели и то, и то!

Бедия нахмурилась:

– Но просить милостыню, это не работа! И уж точно не достойная!

– Мы работали, но всё равно не могли ни прокормить себя, ни одеть, ни согреть!

– Хелула! Свою собственную греховность и проступки ты скрываешь за поэтическими и философскими рассуждениями. Может, тебе удастся убедить тех, кто в таком же положении и ищет утешения и оправдания. Ты так много говоришь о бедности и голоде, разврате и богатстве, но так мало о достоинстве и целомудрии! Для целомудренных людей всё совсем иначе! Ради того, чтобы сохранить свое достоинство, они не то что голода и наготы, даже смерти не будут страшиться! Ты говоришь о том, как сохранить жизнь! Они же не захотят жить, если не смогут сохранить свое достоинство! Они не хотят жить без достоинства! Они будут отказываться от золота и богатств, что нельзя приобрести честным путем. Даже если будут довольствоваться лишь куском хлеба! Они готовы замерзнуть от холода, умереть от голода. Потому что знают, что не смогут найти ничего похожего на ту радость, которую им дарует целомудрие, ни в чём другом. И все алмазы и шелковые платья, что вы купили ценой своих фальшивых улыбок и искушающих танцев, не сравнятся с достоинством, украшающим лицо целомудренного человека. Не просто не сравнятся! Они меркнут и чернеют на фоне их прелестного сияния.

Хелула почувствовала всю тяжесть слов Бедии.

Бедия продолжала:

– Есть такая вещь, как совесть, Хелула! И она не дает людям вести себя так, как ты. Вкус даже черствого хлеба, но добытого с честью, намного приятнее, чем любые пироги, сладости и мясо, о которых ты говоришь!

Бедия продолжала, хоть её слова и прерывал дрожащий голос Хелулы, молящей «Ситти! Ситти!»:

– Я не знаю, почему ты решила сегодня начать этот разговор, зачем попросила меня высказать тебе все это! Если ты хотела меня задеть, знай, что у тебя не получилось!

Хелула смиренно ответила:

– Нет, Ситти Бедия! Меня мучило и ранило то, что вы не обращали внимания на меня, молчали, терпели и не пытались меня задеть, когда видели. Да! Признаюсь, я всегда испытывала к вам уважение, восхищалась вашим талантом! Я лишь хотела уверить вас, что мои действия исходят не из желания украсть вашего мужа, а из чистой любви! Вы же знаете, Ситти! Женщине вроде меня, что получала золото горстями, незачем обворовывать вашего мужа. Меня влекут не его деньги, а его глаза. Ах… Его прекрасные глаза!

Побледневшая Бедия с трудом сдерживала себя:

– Очевидно, он тоже тебя любит… Вместо того чтобы проводить время со мной, он идет к тебе. Значит, любит тебя. Оставляет меня ради тебя. Меняет меня на тебя. И очевидно, что и ты его сильно любишь, и раз так, оставить его тебе не будет трудно. Потому что я его не люблю.

Бедии с трудом дались эти слова. Её сердце сжалось, забилось чаще от лжи, которую она произнесла. Хелула смотрела на неё в растерянности. Она прислонилась к мраморной стене, опираясь на обитый перламутровой тканью диван. После того как угощения были съедены, Науме начала петь танцевальные песни. Но Хелулы не было видно, и все удивленно звали ее: «Хелула! Хелула!» – так громко, что их голоса отражались от мраморных стен зала.

Бедия сказала:

– Тебя зовут. Ты не слышишь, как кричат: «Хелула!»?

Хелула замерла на месте. Её веки сомкнулись, и она стояла, словно окаменев. Бедия вышла к гостям. Устроившись на диване, она указала рукой в сторону веранды и сказала:

– Хелула там.

Науме покраснела, сердясь на дочь за ее столь внезапное исчезновение. Она вспотела от волнения. Несколько человек поспешили на веранду. Кто-то взялся за край ее платья, кто-то за руку, кто-то за локоть, и так ее вернули обратно к гостям. Хелула словно парила в воздухе, начала танцевать, разводя руки в стороны и откинув голову назад. Та же улыбка, те же игривые взгляды, кокетливые движения… Ни следа от её прежней печали. Бедия с удивлением думала: «Была ли фальшивой та печаль или это – ложная радость?»

Следующим вечером Бедия сидела тоскуя, уткнув лицо в ладони. Служанка, отлучившаяся под предлогом навестить свою мать, пообещала вернуться к вечеру, но не вернулась. Бедия впервые в жизни осталась в доме одна. Ветер трепал кровлю, слышался стук черепицы, она дрожала, и ее сердце билось все быстрее. Она боялась взглянуть по сторонам, как будто стены могли скрывать нечто страшное. Она плакала. Она желала лишь одного – чтобы Маиль вернулся сегодня домой. Часы пробили полночь, и он пришел. Но каким он был! Был ли он пьян или сошел с ума? Трудно было понять. Сжимая кулаки, скрипя зубами, он схватил Бедию и сказал: «Ах ты! Вот как ты обо мне говоришь?!» Бедия не понимала, что происходит. Он выглядел так, словно хотел швырнуть ее оземь, избить, разорвать и растерзать. «Значит, не любишь меня? Не хочешь меня? Бросишь меня, значит, да?» – прорычал он, и Бедия все поняла.

Маиль всё размахивал кулаками. Он достал пистолет и дрожащей рукой пытался взвести курок. Но он был настолько пьян, что едва держался на ногах. Его удары едва ли могли причинить ей вред, и он никак не мог справиться с оружием. Осознав ужас всей ситуации, Бедия попыталась предотвратить худшее, спросив его: «Но кто же тебе это сказал, Бей? Чьи это слова? Разве я сошла с ума, чтобы говорить такое?» Ее слова смутили Маиля. Бедия продолжала: «Кто оклеветал меня? Кто сказал тебе эту ложь, скажи!!! Пусть этот человек предстанет передо мной! Это мог сказать лишь враг, желающий мне зла!» Она хотела услышать от Маиля, кто сказал ему эти слова.

Маиль растерялся, он не мог ответить «Хелула!», иначе бы он признал свои отношения с ней. Он смягчился и успокоился. Наутро он даже не стал упоминать о произошедшем. Бедия же поняла, что сплетнями и интригами Хелула пытается разрушить её брак. Но ещё больше она злилась на Маиля, который дал Хелуле такую власть над собой. Но ей было приятно видеть, как Маиля ранили её слова о том, что она его не любит. Как будто словами «Я не люблю его!» она за всё ему отомстила. Она гордилась тем, что сохранила свое достоинство, когда они пытались заставить её страдать, плакать. Однако она размышляла: отчего эти слова так разозлили его? Было ли это из-за уязвленного самолюбия или потому, что эти слова были сказаны его любовницей? Или потому, что Бедия могла его бросить? Почему Маиля так задели эти слова, когда он сам бросил её ради Хелулы, заставив страдать и плакать? Этого Бедия не могла понять.

И если, когда она говорила, что не любит его, язык ей повиновался, то сердце – нет. Внутренняя борьба между сердцем и разумом разрушала её тело. Кашель, судороги, обмороки валили её с ног, собственное тело ей казалось крепостью, что не выдержала штурма.

Лежа в постели, мучаясь от боли в теле, терзаясь от боли в сердце, она желала собственной смерти. Она начала кашлять кровью, но не обращалась к врачам. Каждый раз, когда она видела кровь на платках, убеждала себя, что лучше умереть, чем дать сердцу взять верх и унизить себя.

В своей пустой комнате, напоминающей могилу, её единственным другом был уд. Когда у неё не было сил играть, она гладила его, шепча: «Ах, только ты меня понимаешь, только ты плачешь со мной, только ты ждёшь меня». Для занятий к ней все ещё два раза в неделю приходил учитель Й. В дни, когда она не могла играть, он играл для неё. Этот человек, ему было около пятидесяти лет, был известен своей честностью и достоинством и давал уроки во многих семьях. Й. любил каждого своего ученика, но больше всего переживал за Бедию. Он часто видел Маиля в доме его соседки Науме, где иногда бывал сам, подрабатывая музыкантом в её игральном доме. В одну из ночей, когда Бедия больная лежала дома, он снова пришел к Науме и увидел Маиля, сидящего около Хелулы, которая играла на уде какую-то весёлую мелодию. Феска его слетела, воротник рубашки был распущен, пуговицы расстегнуты. Он жалобно говорил: «Жизнь моя! Душа моя! Играй! Как же прекрасно ты играешь!» Увидев эту картину, учитель пришёл в ярость. Его задело даже то, что Маиль хвалил такую бездарно сыгранную мелодию. Й. вспомнил игру Бедии на уде и её состояние в последние дни. Он больше не мог держать себя в руках, схватил Маиля за руку и сказал ему:

– Пойдем-ка выйдем! Скажу тебе пару слов!

Маиль ответил:

– Оставь нас, старик! Не порть молодым удовольствие! Уходи!

Й. словно хотел взять его за руку и дотащить до самой постели Бедии:

– Если тебе нравится уд, то послушай, как играет настоящий мастер!

Но Маиль не двинулся с места.

Хелула, которая на вечерах всегда аккомпанировала матери на кануне, давно научилась основам правильной игры. Но Науме не смогла передать дочери свой голос и талант. Этому нельзя было научиться, это нельзя было перенять. Она лишь изредка пела вместе с матерью. В этот вечер Хелула пела песню и лишь слегка перебирала струны уда, подчеркивая определенные ноты. Но мало кто обращал внимания на такую игру, ведь одновременно с этим она подмигивала, бросала игривые взгляды и что-то нежно шептала одними губами. Это всё, чего хотели гости. Й. хотел увести Маиля оттуда, бросить к постели Бедии. Ему было всё равно, что на дворе полночь. Но Маиль всё вырывался из его рук. Хелула, поняв, о чём они говорят, протянула Маилю уд:

– Давайте, Маиль Бей! Играйте!

Она начала с задором танцевать с платком в руках. Она смотрела на Маиля заигрывающими взглядами, приказывала ему, что играть. А сама пела игривую песню под его мелодии. Й., который научил Маиля играть на уде, подошёл к нему и прошептал:

– Ты здесь развлекаешься и совсем не думаешь о несчастной, что страдает в постели.

Маиль отдернул голову, чтобы не слушать его, и сказал:

– Не порть мне настроение!

Когда Й. снова пришёл к Бедии, он рассказал ей о Маиле:

– Прошлым вечером мне было так досадно, что я хотел силой притащить его сюда. Но я это сделаю! Даже если он будет кричать и сопротивляться, я всё равно приведу его!

Бедия вздохнула и ответила:

– Прошу вас, не делайте этого. Я сама не буду заставлять его приходить домой и вас также прошу воздержаться.

– Но почему, Ситти?

– Если вы его заставите, это будет против его воли. А принуждать мужчину, который сам не хочет быть рядом… О нет, я этого не потерплю!

Й. понял, что она права.

Бедия сменила тему:

– Учитель, сыграйте для меня. Сейчас, когда ваша ученица не может играть сама, играйте вы, чтобы отвлечь меня от моей боли и подарить немного покоя.

Й. почувствовал ещё большую жалость к ней. Бедия стремилась забыться, забыть о своей боли, хотя бы на мгновение почувствовать радость.

Так прошло немало времени. Если Бедия находила в себе силы, то брала в руки уд и играла до изнеможения, пока сама не падала на постель и уд не падал из ее рук. Однажды ночью она снова взялась за уд и стала перебирать макамы, начиная с ушшак, на каждом повторяя бейт, выгравированный на инструменте: «В любви можно стерпеть всё, кроме измены». Она играла один макам за другим и, вздыхая, думала: «Этот бейт будто написан для меня». Она чувствовала, что не может жить так, что терпение её иссякло. Она понимала, что, несмотря на все предательства, она всё ещё любила этого человека, и корила себя за это. И как сильно она его любила! Бессильная, залитая слезами, с разорванным на груди платьем, она вновь и вновь хваталась за уд. Она останавливалась, лишь чтобы вытереть слезы, оторвать от злости еще один кусок платья или же яростно бить себя в грудь, чтобы вырвать эту любовь из сердца.

Уже миновала полночь. Бедия вновь перебирала струны и напевала бейт. В это время зашёл Маиль, жестом показал ей не останавливаться и сел рядом. Бедия поиграла еще немного и отложила уд в сторону. Маиль молчал и внезапно умоляюще обратился к Бедии:

– Спаси меня, Бедия! Спаси меня! Помоги мне!

Бедия удивленно смотрела на него.

– Да! Сам я не смогу! Помоги мне! Найди выход! Спаси меня! – продолжал Маиль.

– Но, Бей, от чего я должна тебя спасать? Не понимаю, о чем ты, – ответила Бедия.

– Ах, как будто ты не знаешь!

– Нет! Я ничего не знаю!

– От этой женщины, от этой чудовищной страсти, от этого проклятия! Я не могу избавиться от этой одержимости. Я не могу совладать с собой. Ах! Ты знаешь, прекрасно знаешь!

– Может, и знаю. Но если я молчала об этом, как ты смеешь говорить это мне? Маиль Бей, я не твоя сестра! Ты любишь её. Да, я знаю! Ты любишь её, а не меня! Бросаешь меня ради неё. Но как ты смеешь говорить мне это?

– Бедия, я знаю, что такая жизнь не приносит счастья ни тебе, ни мне. Я хочу взять себя в руки, хочу вернуться к своей семье, к жене, но не могу этого сделать. Я не могу оставить эту женщину. Я не понимаю, заклятие это или колдовство? Узнай, прошу. Найдём способ избавиться от этого. Я не хочу, чтобы это продолжалось.

– Ах, Бей! Колдовство, о котором ты говоришь, – это твоя дурная натура. Если ты ищешь такие пути, жалуйся своей сестре. Я твоя жена! Если ты сам открыл это, если ты сам признался мне в предательстве, сам сказал, что любишь другую женщину, то больше между нами ничего не может быть как прежде.

– Что ты хочешь сказать?

– Я не хочу быть обузой человеку, который меня не любит и не хочет. Я не позволю унижать своё женское достоинство. Вот и всё!

– Ах! Ну это мне решать!

Бедия ничего не ответила, разделась и легла в постель. На следующий день она отправила Шеми телеграмму следующего содержания: «Придумай предлог, чтобы как можно скорее забрать меня отсюда. Никому не говори, что это от меня».

Шеми был каймакамом в каза, находившемся в трёх днях пути от Дамаска. На четвертый день после отправки телеграммы в дом Бедии пришёл раб Шеми, Хабеши Рустем, с двумя лошадьми. Шеми отправил его в тот же день, когда получил телеграмму. Одна лошадь предназначалась для Рустема, другая, с паланкином, для Бедии. Рустем, который с пяти лет рос в доме Назми, пришел с вестью о том, что Шеми плохо себя чувствует и хочет увидеть свою сестру. Когда Маиль увидел Рустема, он сказал Бедии:

– Бедия, это твоя уловка!

– Какая уловка?

– Те слова, что ты недавно ночью говорила мне…

– Маиль Бей! Имей совесть! Когда бы я успела рассказать об этом своему брату? Как мы могли что-то такое замыслить? Кроме того, прошу тебя, не огорчай меня такими пустыми подозрениями, когда я только что получила весть о том, что мой брат нездоров.

Маиль был потрясен:

– Не может быть! Нет! Нельзя! Ты не поедешь, я не отпущу тебя!

– Да и я сама не очень здорова, нуждаюсь в смене обстановки. Не настаивай напрасно! Я поеду!

Дни шли, Рустем ждал. Маиль всё ссорился с Бедией. Теперь он каждый вечер возвращался домой. Он боялся, что Бедия сбежит от него. Оставалось два дня до отправления каравана в каза, где был Шеми. Маиль не давал Бедии собирать вещи.

– Забери мои вещи, если хочешь! Но меня не удержишь! Я всё равно поеду! Да и зачем мне столько вещей? Я еду ненадолго.

– Если бы я был уверен, что ты вернешься, я бы согласился тебя отпустить! Но я знаю, что ты что-то задумала, Бедия!

Решив, что лучше убедить Маиля в том, что она вернется, чем продолжать споры, Бедия сказала:

– Как же я могу не вернуться? Ты сам видишь, я оставляю все свои вещи. Я возьму лишь несколько платьев.

Хоть Маиль и продолжал сомневаться, он понял, что сопротивляться бесполезно.

Наступил день отправления каравана. Утром у дверей дома Бедии стояли ее лошадь и нагруженная вещами лошадь Рустема. В одну из корзин были уложены узелки с одеждой и продуктами, в другом – матрас и небольшие подушки для Бедии.

Бедия собиралась взять с собой один из своих пяти удов, но Маиль ей не позволил.

– Нет! Вот этого не будет!

Бедия удивилась.

Маиль пояснил:

– Чтобы ты мыслями была здесь, уды должны остаться. Возможно, ты не выдержишь тоски по инструменту и вернешься!

Бедия взмолилась:

– Но Бей! Забери, если хочешь, мой узелок с одеждой, но не делай этого! Ты же знаешь, я и недели без уда не проживу!

– Вот чтобы ты вернулась быстрее, я и не отдам его!

Из глаз Бедии покатились слезы:

– Бей, не делай этого, умоляю тебя…

– Напрасно стараешься, Бедия! Я оставлю здесь то, что тебе дороже всего, чтобы ты вернулась скорее!

Поняв, что взять с собой уд невозможно, опечаленная Бедия села в паланкин. Маиль помог ей подняться, затем, заглянув внутрь паланкина, сказал:

– Бедия! Я так ужасно себя чувствую! Пощади меня! Передумай, оставайся! Пойдем домой. Я клянусь, то, что было, больше не повторится.

– Разве я жаловалась тебе, разве я хоть раз что-то сказала на этот счет? Почему ты так говоришь?

– Лучше бы ты сказала что-то, лучше бы мы поссорились! Ссоры между мужем и женой часто заканчиваются примирением. И эта ссора бы стала началом примирения после пережитых обид. Но твое молчание и отчужденность пугают меня!

– Ты не видишь, что со мной происходит, Маиль? Мне так нужна перемена обстановки! Что случится за несколько недель? Будто до сих пор мы каждый день проводили вместе! Эта пара недель пройдет быстро!

Маиль замолчал, уязвленный этим намеком. Он сел на коня и отправился рядом с паланкином Бедии. Рустем следовал за ними. Через полчаса они добрались до места сбора каравана. В караване было около тридцати животных: некоторые были нагружены товарами купцов, другие предназначались для пассажиров. Когда караван показался издалека, Маиль остановил лошадей, слез со своего коня и снова попытался остановить Бедию:

– Бедия! Ну давай вернемся!

Бедия с улыбкой отвечала:

– Маиль Бей! Ты ведешь себя так странно. К чему это ребячество? Разве можно возвращаться после того, как я уже отправилась в путь? К тому же мой брат нездоров. Как я могу не поехать?

Маиль покачал головой:

– Веду ли я себя странно или схожу с ума – не знаю! Но чувствую, что сегодня произойдет что-то ужасное. Ты говоришь, что хочешь уехать, но ведь сама не можешь отпустить меня, Бедия! Не уезжай напрасно!

Бедия поняла, что укоры или колкости только раззадорят Маиля, и спокойно ответила:

– Бей, зачем ты так говоришь, ведь я уезжаю ненадолго?

– Если бы я был уверен, что это не уловка!

Бедия промолчала. Маиль продолжал:

– Ну вот, ты не отвечаешь мне!

– Но, Маиль Бей, твои сегодняшние речи совершенно сбивают меня с толку. Подумай сам! Я оставляю здесь все свои вещи. Со мной только этот небольшой узелок. Разве я могу не вернуться? Разве так уезжает тот, кто не собирается возвращаться?

Когда караван уже трогался, Маиль сел на своего коня и продолжил следовать за ними. Бедия заметила это и сказала:

– Маиль Бей, нам пора проститься. Не утруждай себя больше.

Маиль не ответил и продолжал ехать рядом. Караван прошел еще два часа, но Маиль все так же ехал рядом. Некоторое время спустя Маиль снова приблизился к паланкину и снова сказал:

– Бедия! Давай вернемся!

Бедия не ответила. Караван продолжал путь. Прошло еще четыре часа, и Бедия снова обратилась к Маилю:

– Маиль Бей, мы уже очень далеко от города! Тебе надо возвращаться! Прошу тебя, не езжай дальше, ведь я буду беспокоиться.

Маиль ответил:

– Нет! Я не вернусь один! Ты, я и Рустем! Давай вернемся, Бедия! Отправим Рустема обратно через пару дней, я напишу весточку твоему брату и отправлю с этим караваном. Скажу, что плохо себя чувствую и не могу отпустить тебя! Давай, ангел мой, не упрямься!

– Ну хватит тебе уже упорствовать, как ребёнок! Не заставляй меня волноваться о том, что ты вернешься один!

Маиль понял, что уговорить Бедию невозможно. Безнадежно повторив ещё несколько раз фразу «Давай вернёмся», он наконец развернул лошадь и направился к Дамаску.

Когда Бедия увидела, как удаляется Маиль, она облегченно вздохнула. В глазах у нее потемнело, она внезапно побледнела. Ей казалось, будто ее сердце вырвали из груди, будто её душу вытянули из тела. Она чувствовала невыносимую боль и тоску в сердце. Прижав руки к груди, она сказала:

– Ах! Я хотела раздавить тебя, вырвать! А ты убиваешь меня! Убей, погуби меня! Только не дай мне начать ненавидеть себя! Не дай мне совершить поступок, за который буду презирать себя, поступок, который осудила бы в других! Но получится ли? Ах, как же я страдаю! Люблю! Ах, как сильно я люблю!

Она хотела открыть занавес паланкина и закричать: «Маиль! Вернись! Забери меня с собой! Давай вернёмся домой!»

Иногда ей хотелось сказать Рустему: «Рустем! Догони его, верни Маиля!»

Она чувствовала свою слабость перед любовью. Закрыв лицо руками, она упала на подушки в паланкине и горько плакала. Она вновь и вновь повторяла слова, которые не могла произнести рядом с ним, которые не хотела признавать. «Люблю».

Она думала про себя:

«Люблю! Ах, но почему я всё ещё люблю? Почему я не думаю о том, через что прошла за эти годы? Любить мужчину, который бросил меня ради каких-то девиц, разве это не унижение? Если бы он любил меня, разве поступил бы так? Любить того, кто не любит, какое это тяжкое испытание. Ах, как же я несчастна, как же я одинока…»

Бедия хотела, чтобы её сердце, наполненное этой обидой и горечью, разорвалось от боли. Но, несмотря на все эти предательства, несмотря на все эти страдания и унижения, её сердце всё еще билось. И понимая это, Бедия возненавидела свое сердце.

В отчаянии и боли от разлуки она продолжала ехать. На третий день, примерно в двух часах пути от города, караван проходил мимо деревьев, под которыми у воды было привязано несколько лошадей и верблюдов и сидело несколько человек.

Когда караван приблизился к ним, один из людей вскочил на лошадь и направился к ним. Рустем с радостью сообщил:

– Ах, Ситти, это он! Сайди[38]!

Бедия приподнялась и осмотрелась. Но у неё уже не было сил вглядеться в даль.

Рустем сказал:

– Сайди идёт. Посмотрите, как далеко он выехал, чтобы встретить вас!

Шеми погнал животное галопом и, приблизившись, окликнул Рустема. Тот остановил свою лошадь и лошадь Бедии. Караван продолжил свой путь, оставив позади их и Шеми. Приближаясь к паланкину, Шеми воскликнул:

– Добро пожаловать, сестра! – и увидел Бедию в изнеможении, бледную и с запавшими глазами. В ужасе он спросил:

– Ах! Что с тобой случилось, Бедия? Шеми понял, что допустил неосторожность, сказав это, но не смог удержаться:

– Довести себя до такого состояния и не дать мне знать… Что за ребячество!

Он взял её исхудавшую руку. Когда Бедия, которая едва могла двигаться из-за слабости, попыталась поднести руку Шеми к своим иссохшим, обожжённым лихорадкой губам, Шеми сам поцеловал эту обессиленную и бледную руку.

Лошадей подвели к деревьям, в тени которых были расстелены ковры, вокруг были расставлены корзины с едой и кувшины с водой. Повар жарил ягненка, насаженного на вертел, над огнем в вырытой яме. Мальчишка-слуга доставал из корзинок свежее масло, сливки и другую еду, раскладывая их на тарелки и блюда. На большом турецком ковре лежали две маленькие подушки. Бедии помогли спуститься с паланкина, она оперлась на колено Шеми, как на ступеньку, а Рустем держал её за руку, не давая упасть. Брат с сестрой устроились на этих маленьких подушках.

Шеми обратился к Рустему:

– Кофе, Рустем! Пусть его скорее приготовят и подадут!

Увы! Все эти приготовления были напрасны для Бедии, которая едва могла сделать глоток воды. Шеми слышал о том, что происходило с Маилем, его похождениях, но не стал вмешиваться в их супружеские дела, надеясь, что Бедия сама ему все расскажет. Однако увидев, в каком состоянии была его сестра, он забеспокоился, не слишком ли далеко это всё зашло. Несмотря на долгий отдых, Шеми не решался упомянуть имя Маиля, и Бедия тоже не говорила ни слова. Наконец, сдерживая стыд, Бедия произнесла:

– Брат мой, он не позволил мне ничего взять. Всё забрал себе.

На это Шеми ответил:

– Величайшее благо, что ты вернулась живой. Зачем тебе вещи? Здесь есть и дом, и вещи – всё, что тебе нужно, сестра!

На глазах Бедии выступили слезы:

– Но он даже не дал мне забрать инструменты, – проговорила она, – сколько бы я ни просила его.

– Разве это беда? Если тебе нужен уд, я закажу тебе лучший из Дамаска. Как только приедем домой, сразу распоряжусь, – успокоил её Шеми.

Бедия же печально заметила:

– Но как же мне быть совсем без вещей? Чем я буду пользоваться?

Бедия приехала к Шеми не только чтобы уйти от Маиля, она также хотела на некоторое время остаться у него. Но не хотела обременять его. Она планировала продать свое имущество, на эти деньги арендовать маленький домик, открыть лавку и жить спокойно, пусть и не богато.

Шеми же на всё это лишь ответил:

– Сперва приведем тебя в порядок, а там видно будет!

Верный слуга Рустем, ни о чём не подозревая, но радуясь тому, что его хозяева вместе, разложил льняные салфетки на коленях Шеми и Бедии. Еда подавалась и убиралась, но Бедия почти ничего не ела, Шеми, расстроенный этим, тоже потерял аппетит.

– Мы же привезли свежее молоко, Рустем! Пусть подогреют! – сказал Шеми. И, обратившись к Бедии, добавил: – Мы привезли столько еды. Но я ведь не знал, что ты так больна… По дороге из деревни люди доили коз, я купил у них кувшин молока!

Бедия смогла выпить молоко. Тепло солнца, свежий воздух и горячее молоко оживили застывшие черты ее лица. На щеках появился лёгкий румянец. После еды арабы, которых пригласил Шеми, начали петь песни за деревьями.

Бедия сказала брату:

– Ах, вот эта пища мне по вкусу, брат. Спасибо за все твои хлопоты и угощения. Но за музыку я благодарна больше всего.

Звук воды, льющейся по камням, и шелест теплого ветра, нежно касающегося деревьев, добавляли изысканности газелям[39] певцов. Из этих звуков – шелеста камыша, шума воды, молчания камней и земли, шепота ветра и шелеста деревьев – рождалась музыка, выражающая не только радость, веселый смех и удовольствие, но и слезы печали, горькую улыбку, скорбь. Музыка эта точно была описана Мевляной в строках: «Подобных свирели яд и противоядие кто видел? Подобных свирели воздыхателя и тоскующего кто видел?»[40]. Созданная в этом слиянии гармония действовала не только на Бедию и Шеми, она трогала даже камни и горы, отражаясь от них печальным эхом. Бедия чувствовала, как в её груди рождается нечто подобное тому, как рождается звук в пастушьей флейте или мехах гармоники, наполняемых воздухом. Что-то в её груди, подобное огню, о котором сказал Мевляна: «Огонь есть сей зов свирели, но не ветер. Всяк, кто не обладает этим огнем, пусть сгинет!»[41] – стремилось вырваться из её уст. И вся сила её голоса должна была проявиться в одном-единственном слове, в протяжном, горестном вопле. В одном-единственном имени крылась вся ее боль, ее тоска и несбывшиеся мечты. В дрожащей интонации и протяжной мелодике ее крика Шеми должен был услышать все, что она чувствовала, все, что пережила. В тот миг страдание переполняло Бедию, и она готова была разрыдаться от боли, но чужое присутствие сковывало ее, не давая проявить свои чувства, и от этого было еще больнее. Ее боль должна была излиться здесь, под аккомпанемент этой пронзительной музыкальной гармонии. Наконец хлынули слезы… Она разрыдалась… Шеми, сперва решивший, что её так растрогала музыка, удивился, когда услышал ее горький плач.

– Бедия! Отчего ты плачешь, сестра?!

Ах, как горело у нее в груди, тугой, словно меха гармоники! И Бедия осознала, в чем разница меж ней и инструментом: гармоника ждала чужих пальцев, ей же предстояло самой сыграть мелодию собственной боли. Собравшись с силами, она подавила готовое сорваться с губ имя «Маиль» и, горько вздохнув, испустила слабый стон: «Мой уд!»

Шеми пытался утешить её:

– Ну что в нем такого, Бедия? Зачем из-за этого плакать? Разве трудно купить новый?

– Но, брат мой, как мне не думать о нём в таком месте? Как мне не грустить из-за того, что он не со мной?

Шеми понимал, что состояние Бедии было вызвано её несчастьем. Бедии казалось, что она сходит с ума, и оттого она печалилась еще больше. Но она сочла правильным говорить, что она плачет от тоски по своему инструменту, нежели по Маилю.

Конечно, она лгала Шеми. Единственное, чего она хотела, о чем она могла думать, был не уд, а Маиль. И не тот Маиль, который заставлял её плакать и страдать. А Маиль из прошлого, за которого она вышла замуж, который ещё не предал самого себя, который еще не изменил ей, который еще не решился на такую подлость, как запятнать её достоинство грязью и мерзостью плотских пороков. Она хотела быть рядом с тем Маилем, наслаждаться его утонченностью, смотреть на него, слушать эту музыку вместе с ним, рассказывать ему о своих переживаниях, говорить с ним так, как она никогда не смогла бы с братом. Сейчас, когда вокруг было все, чем она восхищалась, рядом не было её возлюбленного, её мужа. Она хотела, чтобы он был рядом и говорил ей:

«Видишь, Бедия! Природа учит нас любви. Этот водопад учит нас плакать от радости, эти цветы учат нас смеяться, эти птицы на ветках учат нас любить друг друга, а ивовые ветви, склонившись, будто целуют землю под собой, учат нас поклоняться друг другу в любви. И эта жизнь вокруг приветствует две судьбы, две души, нашу любовь, нашу страсть, наш общий путь. Эта музыка, этот язык любви напоминают нам, что жизнь есть любовь, а любовь есть жизнь, говорят, что жизнь без любви невозможна». Но, увы! Вместо этой прекрасной мечты, этой идеальной картины она видит его пьяную походку, опухшие багровые глаза, перекошенный рот, трясущиеся руки и порочное тело, утонувшее в плотской грязи. И этот образ больше не может говорить ей о любви и нежности. Она видит в нём только предательство. Он вызывает у неё лишь отвращение. Но от чего же Бедия всё ещё любила его? Как могут существовать вместе такая любовь и такое сильное отвращение? Она не хотела быть рядом с ним, но всё же с трудом заставила себя уйти от него. Противоречивость собственных чувств поражала Бедию. О, как же она была оскорблена, как сильно презирала его, что считала одно лишь пребывание рядом с ним унижением! Но в то же время она любила его так сильно, что не могла справиться с чувствами.

Пока Бедия, погрузившись в себя, размышляла о своих чувствах, наступил вечер. По приказу Шеми корзины и ковры были убраны. Все сели на своих лошадей и верблюдов, а Бедию усадили в паланкин.

Арабы ловко играли в джирит[42], пока процессия медленно двигалась. Шеми то и дело спрашивал у Бедии: «Сестра, ты довольна? Тебе весело?» Шеми старался оказать ей теплый прием, показать ей свою любовь. Из-за такого неспешного темпа и игры в джирит двухчасовой путь должен был растянуться на три часа. Солнце заходило, собирая свои золотистые лучи, как будто прятало их за горизонт вместе с надеждами, мечтами и счастьем Бедии. Оно вновь взойдёт завтра, чтобы осветить мир. Но подарит ли ей счастье завтрашний день?

Тринадцатая ночь была залита светом полной луны – все вокруг напоминало убранство комнаты невесты. Камешки, сверкающие на земле, напоминали агатовые бусины и, казалось, были покрыты тончайшей вуалью лунного света. Араб красивым голосом начал петь газель. Его трогательные слова были о душе, возлюбленном, луне, любви и верности.

Бедия, казалось, обезумела в своем паланкине. Она думала: «Эй, Зульфа! Неужели и ты проводила ночи под луной где-то в этих местах, около Дамаска? Неужели и тебя охватывали те же чувства, та же музыка и пронзающие душу слова?»

Была ли Бедия очарована или забылась? Её мысли были рассеяны. Она видела перед собой некий образ. Этот символ красоты, воплощение утонченности смотрел на нее с насмешкой, словно издеваясь над ней. Этот образ словно говорил: «Ты ведь осуждала влюблённых, не так ли?»

В этом волнении и смятении Бедия не могла поделиться своими переживаниями с кем-либо, так как рядом не было никого, кому она могла бы излить душу. Этот образ стал её единственным утешением. Она хотела поговорить хоть с кем-то, поделиться своими мыслями. И она спрашивала себя: «Неужели я сама создала этот образ в своём воображении, чтобы найти утешение? Или этот болезненный вихрь мыслей вызвал его к жизни?»

Но Бедия не думала об этом. Она хотела лишь найти ответ на насмешливый вопрос. Она ответила сама себе: «Да, Зульфа, ты тоже плакала из-за любви, как и я. Но, хоть слова одни и те же, смысл их совершенно противоположен. Ты плакала из-за любимого, который предал тебя ради денег. А я – из-за человека, который предал меня ради другой женщины».

На красивых губах этого образа появилась насмешливая улыбка. Его глаза выражали презрение. «Бедная, несчастная! И тебя постигла та же судьба! Ты плачешь из-за мужчины, который украл твои драгоценности, продал твои вещи, оставил тебя одну, не думая о твоей боли, и тратил всё на продажных женщин. Ты плачешь, потому что полюбила такого человека! Но почему ты его любишь?» Бедия желала заключить этот образ в объятия, словно желая попросить прощения за сказанное прежде. Она протянула руки, чтобы обнять его, но вдруг образ растаял. Бедия потерла виски, чтобы прийти в себя. Это помогало ей.

Когда они дошли до дома, дочь Шеми выбежала к двери. Эта несчастная тоже осталась вдовой совсем юной, в пятнадцать лет. Бедия улеглась на приготовленную для неё постель. На следующий день Шеми привёл врачей, чтобы начать лечение Бедии. Ему хотелось, чтобы его сестра поправилась как можно скорее.

Окна их дома выходили на городскую площадь. Как-то днем Бедия приподнялась на своей тахте и посмотрела в окно. Думая о том, как далеко она от Маиля, она заплакала. Шеми, который постоянно приходил её навестить, снова застал её в слезах. Конечно, он спросил, почему она плачет. Бедия стеснялась своих слез и ответила:

– В этом красивом месте, с таким чудесным видом, когда всё вокруг располагает к радости, я захотела сыграть на своем уде. Плачу я потому, что он не со мной.

Шеми тут же выбежал из дома. Тогда уд ещё не был широко распространён по всей Сирии, и он решил проверить, найдется ли подобный инструмент в их городе. Канун и скрипки были повсюду, но уда нигде не было. В конце концов он нашел уд у телеграфиста, который приехал из Дамаска. Шеми всеми правдами и неправдами достал инструмент. Он вернулся, смеясь, и принёс его Бедии:

– Больше не плачь! Вот твой уд!

У Бедии больше не осталось повода для слёз. Она прижала уд к себе, спрятала под плащом и обращалась к нему, как к возлюбленному. Теперь ей только и оставалось, что играть на нём. Только с ним она могла делиться своими переживаниями.

Время шло, но Бедии не становилось лучше. Шеми не жалел денег на лечение сестры. Он даже пригласил врачей из Бейрута. Спустя три месяца Бедия, начала поправляться. Всё это время письма от Маиля приходили одно за другим. Он умолял Бедию вернуться. В каждом письме писал о своем раскаянии, обещал измениться. Он боялся того, как всё это может закончиться, он говорил, что больше так не может. Бедия не ответила ни на одно письмо. Когда ей стало лучше, она попросила брата забрать её вещи из дома Маиля, спасти её из его рук. Она обещала, что больше к нему не вернется. Из писем своих друзей из Дамаска Шеми узнал, что Маиль распродал все вещи и истратил вырученные деньги на развлечения с Хелулой. Теперь оставалось спасти только саму Бедию. Маиль отказывался разводиться с ней, и им пришлось нанять адвоката. Позже они назначили его представителем интересов Бедии в Дамаске. Маиль всё упрямился. Он говорил Шеми, что любит свою жену, не может отказаться от неё, просил его убедить Бедию вернуться к нему. В Дамаске начался суд, представитель Бедии требовал развода. Он также заявил, что она отказывается от претензий на уже утраченное имущество и денег, обещанных при заключении брака. Маиль, понимая, к чему всё идет, испугался. Чтобы не дать суду расторгнуть брак, он решил сменить место службы. Он перевелся в Салоники. Перед отъездом из Дамаска он отправил Бедии следующее письмо:

«Душа моя!

Ты не осознаешь, какое ужасное дело ты затеяла из-за одной обиды, из-за своего упрямства. Я перевожусь в Салоники. Буду ждать одного лишь твоего слова, чтобы забрать тебя оттуда. Не расстраивай меня! Нет, не уничтожай меня! Не губи меня! Я понял, что не могу жить без тебя. Дурная прихоть, отвратительная страсть так надолго отдалили меня от тебя. И вот теперь я отрекаюсь от того, что не давало мне быть с тобой. Разве это не доказательство моей любви?

Если бы ты знала, как мне было больно слышать, будто ты не хочешь видеть меня! Если бы я понял, насколько ты дорога мне, как я люблю тебя, пока ты была рядом, возможно, всего этого бы не произошло. Но человек не умеет ценить то, что имеет. Разве, отказавшись от причины нашего несчастья, я не доказываю свою любовь к тебе? Сжалься! На все мои письма и мольбы я прошу лишь одного слова от тебя. Скажи только „приезжай“! Яжду этого приказа с огромным нетерпением».

Бедия не ответила. Несмотря на то что она всё ещё любила Маиля, она не ответила ему. С того дня, как они расстались, Маиль испытывал сильное раскаяние, но Бедия напоминала себе, как он распродал всё её имущество и растратил деньги на Хелулу. Она думала о том, насколько губительно было доверить себя такому мужчине, неспособному отвечать за самого себя, и переложить на него ответственность за свою жизнь. Маиль носил украшения своей жены любовнице, продавал её вещи, оставляя её ни с чем, только чтобы удовлетворить свои прихоти и желания. Бедия понимала, что человек, который уважает себя и хочет жить достойно, никогда бы так не поступил. Этот вопрос собственной чести стал препятствием для её чувств к Маилю. Она больше не могла видеть в нём того Маиля, которого любила всей душой, который был воплощением её мечтаний. Этот Маиль казался ей совершенно другим, чужим.

Ах, если бы прежний Маиль, до того как проявил всё своё бесчестие, попросил её вернуться, она бы даже не сказала «приходи», она бы сама побежала к нему. Но теперь она не могла даже ответить на его письмо. Через месяц стало известно, что Маиль уехал в Салоники. Он оставил Хелулу и сбежал от неё. Чтобы затянуть дело о разводе, он отправился в Салоники, надеясь, что, пока будут идти разбирательства, Бедия передумает. Спустя шесть месяцев Шеми перевели в другой каза. Бедия отправилась с ним. Время от времени Маиль продолжал писать письма, приглашая Бедию в Салоники, но так как она не отвечала ни на одно из них, он перестал писать.

Через два года после переезда в Салоники стало известно, что Маиль умер. Он спился, полностью разрушив своё здоровье. Его измученное тело однажды ночью в безумной попытке осушить последнюю бутылку у кровати не выдержало – у него пошла кровь горлом, и через несколько часов он скончался. Смятенное, неугомонное тело, которое никогда не находило покоя, теперь стало неподвижным, безжизненным, словно камень или иссохшее дерево.

Когда эта новость дошла до Бедии, от горя она не знала, куда себя деть. Бедняжка, она всё ещё любила его! Все ещё любила. Она продолжала любить. Даже когда я говорила с ней, чтобы написать эти строки, она признавалась, что всё ещё любит. Она сказала, что так же, как когда-то любила Маиля при жизни, сейчас она любит его образ и воспоминания о нём. Ей было тяжело рассказывать мне, какой-то писательнице, о том, как она расставалась с Маилем. Сердце её сжималось, не давая говорить. Когда она пыталась рассказать о его печальной судьбе, ей становилось плохо и слова застревали в горле. Только собравшись с силами, она смогла сказать:

«Сейчас вы видите мои слёзы. В уединении я всегда плачу. Несмотря на всю ту боль, несмотря на его предательство, я продолжала любить этого человека. Но его признание в том, что он любил другую, то, что он рассказал мне об этой любви и страсти, разбило мне сердце. Ах! Это унижение – одно из тех, которые женщина никогда не сможет забыть. Я знала, что продолжаю любить, но в те моменты чувствовала отвращение к своему сердцу. Я говорила себе: „Такое сердце я бы тоже разбила“».

После того как Бедия узнала о смерти Маиля, она потеряла покой. Шеми был вновь переведён на службу в другое место, и для этого они должны были проехать через Дамаск. Когда Бедия прибыла в Дамаск, она поняла, что не сможет справиться со всеми воспоминаниями, связанными с Маилем. После нескольких дней, проведённых в Дамаске, Шеми собирался отправиться на место новой службы. В это же время уважаемая и добропорядочная семья, с которой Бедия давно была знакома, уезжала в Стамбул. У Бедии появилось желание отправиться в Стамбул. Она захотела увидеть величественную столицу султаната, о которой она столько слышала. Шеми с радостью согласился на это. Он дал ей деньги на дорогу, пообещал высылать пять лир ежемесячно, пока она будет жить в Стамбуле, и выделил средства на обратный путь, если Бедия захочет вернуться раньше. Также он дал ей двадцать лир на карманные расходы. Бедия аккуратно положила свой уд в сундук и начала готовиться к поездке.