Отец Бедии, Назми Бей, был родом из Стамбула и с юности интересовался музыкой. Его увлечение музыкой, наслаждение ею привело к тому, что он растратил всё наследство, доставшееся ему от отца. Поскольку он был образованным, то, когда у него не осталось ни гроша в карманах, он прибегнул к своим знаниям и талантам, дослужившись до хорошей государственной должности. Он не только проводил время, слушая музыку, но и усердно учился играть и благодаря своему таланту считался среди музыкантов мастером. Вдобавок к этому он был ещё и поэтом и композитором, исполнял песни и музыку собственного сочинения. Лучше всего Назми Бей играл на скрипке.

До того как на свет появилась наша Бедия, у Назми Бея уже были дочь и сын. Бедия родилась после того, как Назми устроился на государственную службу в Сирию с зарплатой в сто лир. К тому времени Назми уже устал от блудней и гульбы. Отныне его отрадой стал дом, где после работы усаживался в своем уголке, чтобы отдохнуть. Но если Назми и перестал искать удовольствий на стороне, то от музыки он отказаться не смог. Если ему иногда не удавалось поиграть на скрипке по вечерам, то он обязательно читал свои стихи. Голос у него был красивый, он был превосходным певцом. Сначала у Назми родилась дочка, потом сын. Бедия появилась на свет через четырнадцать лет после своего брата. Назми очень любил свою маленькую дочь, всё свободное от работы время он проводил дома с ней. В доме Назми было принято, чтобы дети не шумели, ложась спать. Бедия часто засыпала под звуки скрипки своего отца, мелодии, которые он сочинял, были её колыбельными. Назми всегда пел: когда он сидел, нараспев читал свои стихи, когда гулял. Он пел песни, даже когда был чем-то занят, тихо напевал что-то своим прекрасным голосом, и Бедия никогда не расставалась с ним. Он вдохнул музыку в её маленькое тельце, музыка стала частью её жизни, когда она качалась на качелях, когда была одна. Когда отец не пел и не играл, она сама подбирала мелодии и тихо их напевала. Она делала это так же естественно, как любой ребёнок, который жаловался на сломанные качели или хотел чего-то. Когда Бедии исполнилось три или четыре года, в отрывках песен, которые она старалась напевать своим тоненьким голосом, чувствовалась мелодичность и гармония.

У Назми был брат, который также получил должность в Дамаске и переехал туда. По вечерам, когда после работы два брата начинали играть – один на скрипке, другой на кануне, – Бедия уже не могла просто слушать их. Она брала какую-нибудь палочку и терла её о свою руку, словно смычок, или же выдергивала из метлы соломинки и проводила по ним пальцами, будто играла на кануне, подражая своим отцу и дяде. Назми Бей был счастлив, видя любовь Бедии к музыке и её талант, которого не было у других его детей. Его заветной мечтой было, что дети разделят с ним его пристрастие к музыке. Его старшие дети любили слушать музыку, но все его попытки научить их играть на инструментах были безуспешны. Они овладели азами, но сравниться в мастерстве с отцом не могли. Разглядев в маленькой Бедии увлечение музыкой и талант, которых он не видел в других своих детях, Назми вновь обрел надежду. Бедия подрастала, и его надежды росли вместе с ней.

Когда Бедия играла или была чем-то занята, она негромко пела вполголоса, и Назми тайком наблюдал за ней и с наслаждением слушал. Когда Бедии исполнилось восемь, Назми заказал для нее маленький канун, подходящий для её небольшого роста. Сначала Бедия занималась со своим отцом и дядей, но потом для углубленных уроков ей наняли в учителя пожилого музыканта по имени Эбу А., чьи знания и опыт были сопоставимы с его возрастом. У Назми не хватало терпения, чтобы научить её аккордам и теории игры на инструментах. Но он хотел сам научить дочь играть после того, как она освоит азы. Мастерство Эбу А. было известно и в других городах, у него учились играть многие музыканты. И именно у такого учителя Бедия начала брать первые уроки.

Бедия всему училась очень быстро, поражая отца своим талантом. Очень скоро она доросла до совместных выступлений с отцом и дядей. Нужно было видеть радость в глазах Назми. Но больше всего он ждал, когда они начнут разучивать макамы[11], которые требовали мастерства и практики. Но этого пока не позволяли ни возраст Бедии, ни её опыт. Впрочем, со временем она освоила и это. В скором времени брат Назми женился и переехал в свой дом, и оставшиеся вдвоем отец и дочь со скрипкой и кануном в руках разучивали куплеты и исполняли композиции. Каждый вечер их дом наполнялся гармониями и мелодиями.

Бедия начала играть вместе со своим отцом, ей было десять лет. Вскоре мастерство её возросло, и ей вручили настоящий четырехструнный канун. Чтобы ей было удобно держать его в руках, для инструмента сделали особую подставку. Следуя традиции, во время занятий под ноги Бедии Эбу А. подкладывал деревянную доску, чтобы, играя на инструменте, она одновременно отбивала ритм ногой.

По мере того как Бедия росла, увеличивалось и её мастерство. К своим тринадцати годам она уже превосходно музицировала на кануне, и все ею восхищались. Несмотря на то что Бедия долго и усердно училась играть и играла прекрасно, особенно в дуэте с отцом, её сердце лежало к скрипке. Всегда, когда отца не было рядом, она брала в руки скрипку и играла с ней, пытаясь разобраться в ее устройстве. Когда она заметила, что одни и те же песни на разных инструментах звучат по-разному, то почувствовала, что звучание скрипки ей нравится больше. И, наблюдая за игрой отца, она сама научилась играть на ней некоторые мелодии. Назми, увидев интерес дочери, начал обучать её игре на инструменте. Три с половиной года Бедия училась играть на скрипке у своего отца. И эти занятия походили на другие: те же аккорды, те же композиции, оставалось только привыкнуть к струнам и отточить мастерство. Бедия практиковалась по три-четыре раза в неделю, по утрам и вечерам. И когда она взяла в руки скрипку и начала импровизировать, даже такой искусный мастер, как её отец, был поражен. Когда играла дочь, плакал отец, когда играл отец, плакала дочь. Если на кануне Бедия играла превосходно, потому что отточила свое мастерство, то совершенство её игры на скрипке определяла её любовь к инструменту. Когда отец и дочь играли вместе, он играл на скрипке, а она аккомпанировала ему на кануне. Когда она импровизировала на скрипке, отец ей подпевал. Иногда они так увлекались, что играли ночи напролёт. По вечерам, сидя на террасе, около журчащего фонтана посреди устланного мрамором зала, Бедия брала в руки скрипку и начинала музицировать. Когда Назми видел, какие аккорды она перебирала и какие ноты извлекала, он с восхищением вопрошал: «Господь, на что еще она способна?» Но сама Бедия не считала это чем-то серьезным, в ее импровизации мелодии перетекали одна в другую, подобно воде, словно это было для нее естественно. И когда Назми слышал её игру, глаза его наполнялись слезами от гордости, и каждый раз по мере развития мелодии он начинал горько плакать.

Своему мастерству в музыке Бедия была обязана труду своего отца, который обучал её и наставлял. Они постоянно говорили о музыке, и из этих разговоров Бедия узнавала много нового и интересного о тонкостях музыкального искусства. Например, отец учил её, как играть макам раст следующим образом:

– Дочь моя, смотри! Начни от ноты раст, затем, перебирая дюгах, сегях, чаргах, нева, хюсеини, эвич, гарданийе, поднимись до мухайер. Затем спустись с мухайер через герданийе, аджем, хюсеини, нева, чаргах, сегях, дюгах, раст, ырак и аширан, дойди до йегях. Повторно, зажимая йегях, перебери аширан, ырак, раст, дюгах и заверши на ырак и раст. Хоть это правило и создано для музыкальных инструментов, певцы тоже могут его применять во время пения. Особенно во время импровизации. Когда меняют стиль, то вместо чаргах переходят на хиджаз, а вместо сегях – на кюрди, исполняя раст в своей уникальной манере.

Или же, описывая макам махур, он говорил:

– Сначала выбери эвич и герданийе, затем поднимись до мухайер, открывая высокие сегях и чаргах. Потом перебери нота за нотой до буселик и заверши на раст.

Когда они учили макам саба, он говорил:

– Сначала начни с макам сегях, чаргах и газель, поднимись до хюсеини, аджем, герданийе и шехназ. Затем, придерживаясь того же ритма, снова спустись к чаргах и закончи на сегях и дюгах.

Эти объяснения помогали Бедии, и осваивать макамы становилось всё проще. Но кроме простого описания макамов, уроки Назми сопровождались пояснениями и упражнениями. Он объяснял, через какие ноты нужно соединять макамы во время импровизации, как они связаны и что означают. Затем Назми переходил к истории музыки, описывал структуру макамов, рассказывал о великих музыкантах прошлого, их вкладе в музыку, их жизни. Как известно, любой знаток интересуется мастерами своего искусства. Даже самый известный художник знает имена талантливых художников, интересуется их образом жизни, изучает технику рисунка. Даже когда Бедия и Назми не брали в руки инструмент, их дни были наполнены историями о музыкантах, композиторах и самой музыке.

Голос Бедии был столь же чарующим и чистым, как сама мелодия. Она пела так изысканно и гармонично, что её голос и звук инструмента сливались в единое целое. Во время пауз в песнях она наигрывала на инструменте такие мелодии, что нельзя было не удивиться её мастерству. В одну из ночей Назми, опершись на руку, будто околдованный слушал, как Бедия играет на скрипке. Уловив его задумчивое настроение, Бедия, желая немного развеселить отца, позволила своему воображению увести мелодию в сторону. Вспомнив колыбельную, которую всегда напевала ей сестра, она перенесла её на струны своей скрипки. Для Бедии не составляло труда выразить мелодию голосом или инструментом, она пела так чисто и точно, словно оттачивала свое мастерство годами. Услышав нежную мелодию, Назми заулыбался, но внезапно его глаза сомкнулись, будто он заснул. Но нет, он не спал, а пребывал в каком-то сладостном забвении. Увидев, что её попытка рассмешить отца погрузила его в ещё большую задумчивость, Бедия вдруг сменила мелодию на весёлую. Тогда Назми, придя в себя, с нежной улыбкой на лице сказал:

– Ах, моя дочь, ты можешь и развеселить меня, и заставить плакать. Только ты можешь меня очаровать и вновь пробудить от грез!

Как-то вечером, вернувшись с очередной свадьбы, Бедия встречала отца с работы и воскликнула:

– Ах, отец! Сегодня я увидела кое-что новое! Это было так чудесно!

Назми заволновался:

– Что это было, дочь моя?

– То, что я услышала сегодня на свадьбе! Я думала, что нет ничего прекраснее пения скрипки. Но это… Инструмент, что был в руках того музыканта, Эбу Омер эль-Джерраха! Ах, отец, я в восторге!

– Ах, уд! Ты никогда его не видела?

– Где же я могла его увидеть? Среди женщин никто на таких не играет, и я ни разу не слышала этого инструмента на свадьбах. Это какой-то новый инструмент, отец?

– Новый? Почему новый? Если ты хочешь узнать, когда был изобретен уд, то предания о нём уходят в глубь веков. Говорят, что уд изобрёл Ламех, сын Кабиля[12], что был сыном Адама, мир ему и благословение Аллаха. Это, конечно, немного преувеличено, ведь для того, чтобы изобрести уд, нужно было бы сперва изобрести струну. Но существует также легенда о том, что Ламех создал инструмент под названием мусикар[13]. Это предположение звучит правдивее, ведь духовые инструменты по своей природе вероятно, появились раньше струнных. Есть ещё версия, что уд изобрёл пророк Давуд[14], мир ему и благословение Аллаха. Это не кажется таким уж невероятным. Как бы там ни было, уд является одним из самых древних инструментов.

– Ах, это правда, отец? – воскликнула Бедиа.

– Это не мои слова, дочь моя, так сказано в книгах. Говорят, что после смерти пророка Давуда, мир ему и благословение Аллаха, уд долгое время висел на стенах Мечети эль-Акса, испуская лучи света. Однако во времена вавилонского царя Бухтуннасара[15], когда тот опустошил Иерусалим, уд исчез. Позднее, во времена Искандера Зулькарнайна[16], когда музыка снова обрела популярность, уд появился вновь. В других же преданиях говорится, что изобретателем уда был философ по имени Батламиус[17]. И еще, раньше у арабов уд назывался «киран».

– Ах, у уда такая богатая история!

– Да, но здесь стоит обратить внимание на кое-что, дочь моя. Был ли уд всегда в том виде, в котором он существует сейчас? Если Ламех, сын Каина, действительно был его создателем, то является ли уд, который звучал в его руках, тем же самым инструментом, который связывают с именем пророка Давуда, мир ему и благословение Аллаха? А что, если инструмент, который назывался «киран», просто сменил своё название и стал удом? Или, может быть, форма и струны у уда со временем менялись и в него вносились какие-то изменения? Об этом стоит подумать, дочь моя!

– Пророк Давуд играл на уде?

– Говорят, что он его изобрел. Однако инструмент, на котором он действительно играл, назывался мизмаром[18]. Но тот ли это мизмар, который известен как флейта Руми? Есть также версия, что инструмент пророка Давуда – это инструмент, который франкийцы[19] ныне называют арфой.

– Интересно, какая из этих версий верна?

– Мы не можем сказать, что ни одна из них не верна, ведь у нас нет подтверждений, доказывающих обратное. Но и утверждать что-либо наверняка тоже трудно. Может быть, что после пророка Давуда, во времена Бухтуннасара, принесшего разорение и хаос, уд был утрачен и затем вновь изобретен в эпоху Искандера Зулькарнайна, когда музыкальное искусство процветало. А возможно, что уд Ламеха со временем исчез, и пророк Давуд создал новый инструмент. Но были ли эти уды такими же, как сегодня, мы не знаем.

– А скрипка, отец? Она ведь старше уда, верно?

– Напротив, уд древнее. В книгах франкийцев говорят, что уд, или инструменты подобного рода, восходит ко временам Ламеха, тогда как трёхструнная скрипка, называемая ребек, впервые появилась лишь в пятом веке. Я слышал от одного человека, который видел старинные музыкальные инструменты в музеях Европы, что эти ребеки напоминают наши современные трёхструнные кеманчи. А вот четырёхструнная скрипка, такая как сейчас, появилась только в пятнадцатом веке.

Говорят, что ученик Аристо[20], Искандер Зулькарнайн, играл на инструменте, который назывался мусикар. Даже Филатун[21] играл на музыкальных инструментах. Но нигде не упоминается, чтобы кто-то из них играл на скрипке. И даже на инструменте Фисагора[22], что жил задолго до них, играли с помощью мизраба, и он не был похож на скрипку. Корпус у него был деревянным, нити шелковыми, и позже его усовершенствовали с помощью расставленных ладов.

Рассказывают, что Фисагору три ночи во сне являлся голос: «Иди к берегу моря, там тебе откроется знание». И три дня он шел к морю, ничего не понимая, ничего не находя. От скуки, наблюдая за кузнецами у моря, которые ритмично ковали железо, он придумал этот инструмент. Ну хорошо, а были ли до Фисагора инструменты, в которых струны из шёлка или растительных волокон натягивались на деревянную основу?

Легенды приписывают изобретение струнных инструментов древнегреческому богу Гермесу. А в Ветхом Завете говорится, что сын Кабиля, Юваль, стал праотцом тех, кто играет на арфе и на флейте. Хоть эти предания очень древние и проверить их истинность невозможно, но они помогают человеку понять и составить представление о древнейших музыкальных инструментах. Теперь ты видишь, дитя моё, из всех этих преданий становится понятно, что уд, который ты назвала «новым», на самом деле один из древнейших инструментов.

– Древний или новый – он прекрасен!

После этих слов Бедия так выразительно посмотрела на отца, что Назми, улыбнувшись, сказал:

– Завтра вечером, дочь моя, и у тебя будет уд.

И на следующий вечер у Бедии был уд. Как мог Назми отказать дочери? Однажды он заказал для неё напёрстки для кануна из чистого золота, украсил их алмазными птицами, окантовал канун серебром, а рукоять смычка для скрипки украсил бриллиантами. Уд, который стоил всего пять лир, был не такой уж и большой тратой.

Неудивительно, что Бедия посчитала уд чем-то новым. Ведь в те времена в Дамаске этот инструмент еще был редкостью. Долгое время внимание публики было приковано к скрипке и кануну, а в свадебных оркестрах кроме них звучали только сантур, даф и дарбука, и уд ещё не получил широкого распространения. Позднее он начал появляться в руках мастеров, приехавших из Египта. Их игра на уде привлекла внимание, инструмент быстро завоевал популярность, и многие стали учиться этому искусству. Среди выдающихся уди[23] того времени был и тот самый Омер аль-Джеррах, которого слышала Бедия. В Дамаске уже существовали знаменитые музыкальные ансамбли, состоявшие как из мусульманских, так и из еврейских женщин. Они играли на свадьбах и пирах, но до того времени среди них еще не было уди, да и сам уд как инструмент был им неведом.

В скором времени для Бедии нашли наставника среди еврейских музыкантов по имени Й., который искусно играл на уде. Как когда-то, начиная учиться игре на кануне, Бедия овладевала техникой щипков и постановкой рук, а затем, осваивая скрипку, привыкала к движению смычка и работе с ладами, так и при обучении игре на уде ей нужно было привыкнуть к правильному использованию мизраба и работе с ладами. Управлять смычком скрипки – дело тонкое, но и мастерство владения мизрабом на уде требует не меньшей искусности. Ведь кто угодно может провести смычком по струнам скрипки или ударить мизрабом по уду, извлекая звуки. Но без мастерства из скрипки выйдет лишь скрип, а из уда – пустой звон.

С тех пор как Бедия взяла в руки уд, она забросила канун. А когда её игра на уде достигла совершенства, она совсем перестала играть на скрипке. Хотя скрипка ей очень нравилась, все же именно уд трогал ее душу. Ведь страсть к музыке была в крови Бедии, и особое наслаждение она получала, аккомпанируя собственному голосу. Назми, посвятивший много времени обучению вокалу, передал свои знания дочери. Бедия стала не только мастером игры на инструменте, но и прекрасной певицей. Среди всех инструментов уд оказался для неё самым подходящим. Звук кануна был слишком громким и подавлял её голос, а для того, чтобы затмить звучание скрипки, требовался сильный и яркий вокал. Голос Бедии, хотя и был проникновенным, трогательным и чарующим, не обладал нужной мощью. Уд же идеально подчёркивал красоту её вокала.

Игра на уде позволяла Бедии выразить и мастерство музыканта, и мастерство певицы, неустанно восхищая Назми. С момента, как она начала осваивать уд, она стала еще великолепнее. Мелодии уда и её нежный голос сливались в чарующую гармонию. День ото дня Бедия всё больше привязывалась к нему, преклонялась перед этим невероятным инструментом. Собственная игра и пение начинали вдохновлять её саму. С тех пор она больше не брала в руки скрипку. На скрипке ей аккомпанировал отец. Уд и скрипка – два выразительных инструмента, находящиеся в руках двух талантливых музыкантов, двух певцов, – производили незабываемое впечатление. Это нужно было видеть и слышать. Но они были не из тех, кто играл за деньги для всех желающих. Их искусство было доступно только избранным. Играли и пели они в первую очередь для собственного удовольствия. Но только ли для удовольствия?..

Нет, музыка для них была жизненной необходимостью, словно пища или вода, и они чувствовали это всей душой. Некоторые вечера проходили так: Назми, сочинив новую песню, учил Бедию играть на уде, а затем, подхватывая мелодию, они вместе исполняли её дуэтом. Уд и скрипка в их руках создавали уникальные созвучия, которые оба развивали и совершенствовали по мере игры, забывая про ужин. Для них духовное наслаждение было важнее телесного. Их любовь к искусству была искренней и глубокой.

Назми обожал Бедию не только потому, что она пошла по его стопам, став музыкантом и певицей, но и потому, что она была ему сродни душой и сердцем. Её брат Шеми никогда не завидовал сестре. Хотя он сам не умел играть на инструментах, он был тонким ценителем музыки и наслаждался её игрой. Его любовь к Бедии была безграничной. Шеми не просто любил сестру – он был готов отдать всё, чтобы сделать её счастливой. Их отношения были полны бескорыстия и взаимной заботы. Если у Шеми появлялись лишние деньги, он тратил их на подарки для Бедии, а та, в свою очередь, никогда не колебалась, если нужно было помочь брату. Но их щедрость не исходила из желания использовать друг друга. Их единственной целью было помочь друг другу во всём, избежать нужды и не знать лишений и горя. У Бедии не было секретов от Шеми. Шеми никогда не скрывал ничего от сестры: ни мыслей, ни чувств, ни желаний. Они были не просто братом и сестрой, но и сердечными друзьями.

Шеми женили в молодости, но его супруга, родив ему дочь, скончалась от потери крови. Девочку, которой дали имя Михрибан, Бедия приняла как родную. Несмотря на свою молодость, она окружила ребёнка материнской любовью. Бедия не только заботилась о малышке, но и старалась облегчить боль утраты для своего брата. За это Бедию любили все: её отец, её брат, её мать. О том, что значит счастье, можно было спросить у Бедии. Она была всеобщей любимицей. Её домочадцы заботились о ней, старались сделать её жизнь радостной, каждый пытался вызвать улыбку на её лице. Канарейка в клетке пела, чтобы развеселить её, попугай подражал разным голосам, словно хотел её порадовать, а пушистый кот терся о её ноги, перекатывался по полу, желая поиграть с ней. Семь белых и две черные служанки стремились угодить маленькой госпоже дома, стараясь обеспечить её покой и комфорт. Все вокруг любили её, а она отвечала взаимностью. Разве это не счастье?

А что её сверстники? Как же они восхищались ею, как умоляли сыграть на уде! Но Бедия не была музыкантом, игравшим на заказ. Она могла взять в руки инструмент лишь по просьбе друзей. Но игра её всегда восхищала, завораживала и покоряла. Не только её искусство пленяло окружающих, но и ее добрая душа. Если бы тогда у Бедии спросили, что такое быть отвергнутой или презираемой, она бы не смогла ответить, потому что никогда не испытывала ничего подобного. На свадьбах, приемах, в гостях её встречали с сияющими лицами и искренней радостью. Тогда Бедия словно жила в другом мире, полном счастья и заботы. Она не могла представить себе жизнь иной, вообразить, что такое беды и горе. Её дни проходили удивительно легко и радостно, каждый день пролетал, полный счастливых мгновений. Именно у Бедии следовало спросить, каков вкус жизни.

Браслетам и кольцам, которыми Бедию, с одной стороны, одаривал отец, с другой – брат, уже не было места на ее руках и пальцах. Когда она сказала Шеми: «Брат мой, хватит уже, это слишком!» – он ответил ей, «Ну что я могу поделать, Бедия! Ведь нельзя же сразу носить все серьги и ожерелья, поэтому я дарю тебе кольца и браслеты». На что Бедия снова возразила: «Брат мой, я говорю о том, что ты слишком много покупаешь!» Но Шеми с довольной улыбкой на лице лишь заявил: «Ах! Бедия! Значит, много, да? Ты отказываешь мне даже в столь малом удовольствии?» – что заставило её смутиться.

Когда Бедия, в своих перламутровых налинах[24], с обрамленной золотом и бриллиантами пряжкой ремня на талии, входила на мраморную террасу с бассейном, лица Назми и Шеми озаряла улыбка. На гордость и счастье, которые виднелись в их глазах, она всегда отвечала нежным, полным любви взглядом. Когда они просили воды, она брала хрустальные бокалы, наполняла их в фонтане и заботливо приносила им, и они еще больше восторгались ею.

Если у Назми дома не гостили мужчины, он всегда проводил время вместе с Бедией. Однако Шеми не всегда мог присоединиться к ним, так как любил выпить и избегал появляться в таком состоянии перед отцом. В такие вечера он даже предпочитал не садиться ужинать за общий стол, а отужинать вместе с Хаджи Лала. Так как Хаджи Лала помогал ему скрыть свое пристрастие к алкоголю, он постепенно привык ужинать с ним, редко ужиная за отцовским столом. В доме Назми употребление алкоголя считалось позором. Хоть Назми и сам выпивал, но делал это тайно, скрывая даже от жены. Однажды она почувствовала исходивший от него запах спиртного, но сделала вид, что ничего не заметила. Он запрещал говорить об алкоголе дома, и жена следовала ему и никогда не поднимала этот вопрос. Даже если бы она увидела воочию, как он подносит бокал к своим губам, она не стала бы ничего говорить, ведь это было бы проявлением неуважения к мужу. Дети тоже вели себя так, будто не имели понятия о том, что их отец выпивает. Их так воспитали, и такое поведение они переняли. Когда по вечерам Назми собирался пить, то Хаджи Лала тайком готовил ему напиток, незаметно приносил в мужскую часть дома и тихо прятал в укромном месте. А Назми в свое удовольствие наслаждался напитком и только после этого заходил в женскую часть дома. Так и получалось, что Хаджи Лала хранил тайны как отца, так и сына.

Назми любил своих детей и пользовался их глубоким уважением. Ближе всего ему была Бедия, благодаря их общему увлечению музыкой. Они были не только отцом и дочерью, но и друзьями. Шеми, хотя и был уже взрослым мужчиной, имевшим собственного ребёнка, рядом с отцом был лишь мальчиком. В семье Назми соблюдалась строгая иерархия и уважение к старшим.

В молодости Назми вел разгульную жизнь, но позже раскаялся в этом. Он хотел, чтобы его сын избежал ошибок, которые когда-то совершил он сам. Однако Шеми, несмотря на наставления отца, не мог устоять перед теми же соблазнами молодости. Назми хотел, чтобы его сын узнал обо всех тех ошибках молодости, которые он совершил, прежде чем совершать их самому. Действительно, нет ничего прекраснее, чем прожить юность так, чтобы, оглядываясь в прошлое, не испытывать стыда и сожаления. Именно такой жизни Назми хотел для своего сына. Он желал, чтобы его дети никогда не совершали ничего постыдного. Вспоминая свою молодость и видя состояние своего сына, Назми своими наставлениями старался удержать Шеми от ошибок, сделать его более благоразумным.

Назми был не только поэтом и музыкантом, но и образованным человеком, писателем и философом. Беседы с детьми он часто посвящал наставлениям, которых, по его мнению, они должны были неукоснительно придерживаться. Он хотел, чтобы его слова оказывали на детей безусловное и непреложное влияние. Шеми каждый вечер был обязан отчитываться перед отцом о том, как и где провел время после работы. Отец желал убедиться, что его сын не совершил поступков, противоречащих его наставлениям, считая подобное поведение проявлением крайней дерзости. Шеми, будучи склонным к выпивке, иногда хотел провести вечер вне дома. Однако в доме такое поведение было категорически недопустимо и уж тем более противоречило наставлениям отца. Назми настойчиво утверждал, что пьянство – это величайшее зло, а уж состояние опьянения – непростительная вина. И все же, несмотря на эти принципы, сам Назми пил, хотя и старался делать это тайно. Жена и дети вели себя так, словно ничего не замечали. Но и Шеми пил тайком.

Конечно, Назми был прав: его наставления были прекрасны и справедливы. Однако он требовал от сына следовать наставлениям, которые сам не всегда мог соблюсти. Шеми, будучи значительно старше своей сестры Бедии, прекрасно помнил и знал, каким был его отец в молодости. В том доме, где Назми хотел видеть сына всё его свободное время, раньше он сам появлялся лишь изредка. Если бы Назми признал свои прошлые ошибки и рассказал, как горько он о них сожалеет и что они принесли ему только вред, его слова могли бы обрести больший вес. Но Назми настолько стыдился своего прошлого, настолько раскаивался, что не только избегал его обсуждения, но даже не намекал на него в разговорах с сыном. Эта осторожность происходила из крайней деликатности и нравственности Назми, что резко отличало его от многих, кто не стеснялся рассказывать о своем прошлом. Но каждый раз, когда он говорил сыну: «Человек не должен опускаться до таких поступков. И просить прощения за такие грехи – безобразие. Нельзя совершать подобных ошибок!» – он не мог помешать Шеми вспоминать об ошибках самого Назми.

В памяти Шеми всплывали образы грустного дома и печальной матери, он вспоминал, как, просыпаясь ночью, спрашивал у нее: «Мама, который час? Папа еще не вернулся?» Она лежала, отвернувшись от него, и её ответы навсегда запечатлелись в его памяти. Внимательный ребёнок, заметив что-то странное в голосе матери, кидался ей на шею и видел горькие слёзы несчастной жены, пропитавшие подушку, в которую она уткнулась лицом. Затем он вновь засыпал и просыпался от внезапного шума, видя, как мать с трудом пытается раздеть и уложить спать едва стоявшего на ногах отца. Он видел, как глава семьи, отец, взрослый мужчина, на котором держался дом, был не в состоянии раздеться, сказать что-то связное. Тот человек, которого Шеми хотел уважать и бояться как отца, как защитника семьи, был беспомощным и полагался на помощь женщины. Но на следующий день Шеми понимал, что это не страшный сон, а действительность его семьи, но говорить об этом с матерью он не решался. Всё происходило так, словно ночью ничего не было. И Шеми вёл себя так, словно ничего не видел. Он видел из окна, как по вечерам мужчины из других домов приходили вовремя, стучались в двери своих домов. В их доме таким счастьем похвастаться не могли. Место отца за ужином часто пустовало. Измученная же душевными страданиями, осунувшаяся лицом мать его, еще молодая, которая, казалось, только вступила в возраст, когда жизнь должна быть наполнена радостью, не могла придать тепла и уюта семейной трапезе. Когда Шеми стал спрашивать у матери, почему отец не возвращается по вечерам, где он проводит ночи, она краснела, начинала запинаться. Дрожащими губами она невнятно проговаривала: «А… так… у него работа! Пригласили на ужин! Он со своими друзьями…» Но волнение его матери, её растерянность вызывали у Шеми ещё больше подозрений. Если отец ужинал в гостях, то отчего она проводила вечера у окна, ожидая его? Почему на столе для него всегда стояли тарелка и приборы и ужин всегда начинался намного позже?

Иногда отец приходил домой вовремя, но был в совершенно ином состоянии, чем с утра. Взгляд его был другим, речь была грубее, и он был зол. Шеми, его сестра хотели видеть в своем отце фигуру, достойную уважения, но не находили ничего в речах этого пьяного человека. Они слушались его приказов, произнесенных сухим голосом, но его пьяные проявления нежности вызывали у них отвращение. Мать в отчаянии то краснела, то бледнела, она не хотела, чтобы Шеми и его сестра видели отца в таком состоянии. Это молчание, эта недосказанность между родителями и детьми терзали Шеми. Однажды он решился спросить у сестры, где отец пропадает вечерами и ночами, почему не приходит домой, ведь он не смел задать этот вопрос матери. Его сестра, опустив глаза, молчала, пока Шеми вновь и вновь повторял свой вопрос. Наконец бедная девочка сказала:

– Разве это наше дело? Зачем нам вмешиваться в дела взрослых?

Но Шеми не был доволен таким ответом и продолжал расспрашивать её. Сестра твердо сказала ему:

– Не смей задавать подобные вопросы никому, особенно матери! Ты только сделаешь себе хуже!

– Я уже спрашивал, – ответил Шеми.

– И что же она тебе сказала?

– Ничего!

– Значит, она пожалела тебя, потому что ты тогда был еще маленький! А сейчас послушайся меня и не расспрашивай о таком!

– А что случится?

– То же, что случилось со мной.

– А что с тобой случилось?

– Ах, бедный братик! До чего же ты сегодня любопытный!

– Ну, сестра, неужели и у тебя я не могу спросить? Ах, неужели в этом доме мне все чужие? Или я всем чужой? Ну ответь же! Что случилось, когда ты спросила? Чтобы я тоже знал, чего ждать!

Сестра его помрачнела и сказала:

– Когда я спросила об этом маму, вместо ответа она дала мне пощечину.

– И что, больше никогда не спрашивала?

– Нет, – сказала она.

И слово это «Нет» было исполнено такой боли, было таким многозначительным, что Шеми задрожал. И в многозначительной интонации, и в едва заметной улыбке, выражавшей тонкую иронию, Шеми ощутил весь ужас ситуации. Хоть, кроме «нет», сестра ничего не сказала, он всё осознал, и спрашивать что-либо у матери не было необходимости. Шеми был уже не ребёнком, ему было двенадцать или тринадцать лет. Он сел на стул рядом и подавленным голосом проговорил:

– Я больше не буду ничего спрашивать, сестра! И у тебя тоже ничего не буду спрашивать, будь уверена! И не хочу ничего знать и понимать. Если то, что я узнаю, сделает отца безнравственным в моих глазах, я вообще не хочу ничего знать.

Сестра, взволнованная его печалью, робким голосом сказала ему:

– Нет ничего безнравственного, брат мой. Тебе так показалось.

Но отчего-то оба этих бедных ребёнка начали плакать.

Шеми сквозь слёзы проговорил:

– Бедная мамочка!

– Бедная наша мамочка и бедная твоя сестра! – ответила ему взволнованная сестра.

– А что ты? Ты выйдешь замуж, будешь счастлива со своим мужем, – ответил Шеми, вытирая слёзы.

– Ах, никогда!.. Я не такая терпеливая, как наша мама! Я знаю, что не буду мириться с подобным поведением мужа. Я многое готова вынести, но уже сейчас чувствую, что такое не перенесу. И как я смогу что-либо сказать своему мужу? Как смогу его упрекнуть? Если отец не пожалеет меня и разрушит моё будущее, то и чужие люди не станут жалеть.

Разве мог Шеми стереть из памяти такие воспоминания? Бедия была младше его на четырнадцать лет и даже понятия не имела о том, что подобное было в прошлом их семьи. Она всегда знала отца славным, добрым и благородным человеком, в её глазах он был ангелом.

Назми вёл себя так, словно Шеми ничего не помнил о прошлом. Он хотел запугать Шеми последствиями бурной молодости. Намерения его были благими. Если Шеми будет поступать согласно его наставлениям, то он станет хорошим сыном, достойным мужчиной, славным мужем и замечательным отцом… И да, великолепным примером для своих детей.

Но молодость Назми не была примером для подражания для собственных детей. Его наставления сыну были похожи на попытки научить его новому языку, не объяснив алфавит. Назми женил своего сына рано. И Шеми никогда не обижал свою жену. Он не мог, потому что воспоминания о страдающей, несчастной матери навсегда ранили его сердце. Он знал, насколько тяжелы мучения женщины, чьим доверием злоупотребили. И он не хотел, не мог причинить того же еще одной бедной женщине. Но всё же смерть забрала у него хрупкую и несчастную жену, которой он так дорожил. Спустя год после свадьбы, подарив Шеми дочь, она вскоре умерла от кровотечения. Его жена, потеряв надежду выжить, сказала мужу: «Милый, я ухожу. Я готова со всем расстаться. Но не с тобой. Да! Не думаю о смерти, мне больнее от разлуки с тобой. Береги наше дитя. Прошу тебя, не отдавай её в руки другой женщины. Шеми! Шеми! Любовь твоя, в которой ты меня уверял, была искренняя? Ты правда меня любил?» На что Шеми ответил: «Я люблю тебя, всё ещё люблю!» Измученная женщина напоследок попросила мужа: «Я ухожу. Обещай, что никому, кроме меня, не скажешь „жена“, что никого больше не возьмешь замуж, никем меня не заменишь. Ты можешь обещать это мне, несчастной, молодой, любящей тебя? Чтобы я покинула этот мир со спокойной душой? Ты клянешься мне?»

И Шеми был верен своей клятве. И после этого никогда не женился. Сколько бы ему ни говорили, ни советовали, он отказывался. Малышка Михрибан была любимицей своей тети Бедии. Бабушка и тетя хорошо заботились о девочке. Шеми тоже её лелеял.

Несмотря на наставления Назми и давление с его стороны, Шеми продолжал проводить многие вечера в компании друзей, причиной чего была его тяга к спиртному.

В те вечера, когда он был дома, отец рассказывал им истории и притчи, пытаясь наставить детей на правильный путь. Назми очень боялся за Бедию. Мысль о том, что такая чувственная девушка может влюбиться, заставляла беднягу содрогаться.

В своих наставлениях он пугал их любовью, устрашал страстью. Когда Шеми слушал его истории о людях, что жили в воздержании и избегали пороков, он еле сдерживался, чтобы не спросить: «Я не чей-то сын, я – твой сын! Каким ты был в моем возрасте?» Но Бедия, которая не знала подробностей прошлого отца, внимательно слушала его наставления.

Назми хотел, чтобы его дочь занималась только музыкой. Он долго думал над тем, какие истории рассказывать своим детям, чтобы в них она не услышала слов «любовь» и «страсть».

В один из вечеров он рассказывал ей о жене Кади Шурайха[25], которая была достойной того, чтобы называться примерной женой[26]. А затем Шеми читал ей истории из Мюстатрефа[27] о мучительной любви Зульфы[28]. Он говорил Бедии:

– То, что человек не читает и не видит такие истории, не мешает тому, чтобы он испытал их в своей жизни. Это естественные вещи. К примеру, твои друзья, разве ты не слышишь о любви и страсти из их уст? Разве можно не слышать об этом, не знать этих чувств? Возможно, все слова, что ты слышала, восхваляют любовь, возносят её, но от этого понимание твое является односторонним.

Я считаю, что отгораживать молодых людей от таких тем неправильно, это нужно обсуждать и объяснять с разных сторон, в том числе рассказывать об опасностях любви. Ведь если утверждать, что любви, привязанности и страсти нет, то как быть с такими влюбленными, как Зульфа?

Всё это время люди лишь описывали любовь. Но знаешь ли ты, как сильно пренебрегают объяснением и изучением любви? Многие поэты восхваляют любовь. Авторы романов заставляют читателей завидовать влюблённым. Романтические истории любви, которые происходят вокруг, достигают даже ушей детей, их невозможно скрыть. А теперь представь, как напрасно пытаться оградить молодёжь от опасностей любви, лукавить, будто таких вещей не существует, и желать, чтобы они никогда об этом не знали и не слышали. Допустим, я тоже пожелаю, чтобы ты никогда не слышала о любви.

Но разве это возможно? Даже если воспитывать детей в пещере, в уединенной крепости, где такие слова никогда не прозвучат, этого не избежать. Сама природа им всё объяснит: в воздухе, что они будут вдыхать, в ветре, что обнимет их тела. Ах, сколько же мудрых сказаний и притч об этом пришло к нам из прошлого! Вот, например, история о юноше, что рос в пещере, которую освещало лишь закрытое стеклом окно на потолке. Однажды он разбил стекло игральными костями, что были у него в руках, взобрался по сложенным друг на друга вещам и вылез из пещеры. Привыкнув к яркому свету вокруг, он увидел зарезанную чёрную курицу, багровая кровь которой, растекаясь, пропитывала белый снег. Над телом курицы стояла девушка, в которую юноша сразу влюбился. Ведь кожа её напоминала белый снег, её брови и глаза – чёрное перо курицы, а её румяные щеки и губы – кровь на снегу. Сколь бы выдуманной эта история ни казалась, настолько же она полна поучений. Ведь снег, курица, кровь символизируют собой естественные потребности. В те времена, когда все выражалось и объяснялось при помощи символов, мудрецы описывали любовь так. Очевидно, что люди, которые придумали эту историю, были людьми не пустыми.

Тебе уже восемнадцать лет, Бедия! И мне уже тридцать один год. Но отец всё ещё считает меня ребёнком, я не могу возразить ему, не могу вмешиваться в его дела. Но ты – моя сестра, мой друг, знаешь все мои тайны. Когда жена моя умерла, мне было стыдно кричать, рыдать в присутствии отца, я не хотел досаждать ему своими слезами. Но тебе я не давал спать ночами, в слезах изливая тебе, как горит мое сердце, как разрывается моя грудь. Когда ты плакала вместе со мной, мне казалось, что боль моя утихала. Когда ты делила со мной горе, страдания мои будто ослабевали. Ты стала мне не просто сестрой, а самым близким другом. И именно наша дружба позволяет мне открывать свои чувства, не испытывая ни малейшего стеснения.

Бедия ответила брату:

– Ах, братец, твои слова являются лучшими наставлениями для младшей сестры. И как ты и сказал, наша дружба – наше подспорье в этом деле. К примеру, с отцом мы можем сыграть любую музыку, какую захотим, потому что мы друзья по инструменту. С тобой же мы друзья по беседам и можем свободно разговаривать о чём угодно.

Шеми продолжал:

– Действительно, есть и девушки, о которых рассказывает отец. Но не все же девушки такие. Мне кажется, что вместо «Вот, все девушки такие» нам нужно говорить вам «Девушки не должны быть такими». Ведь если ты увидишь других девушек, живущих по-другому, ты сочтешь нас лжецами. И будешь права, если заявишь нам об этом. Так мы сможем еще раз поговорить о важных вещах. Но во втором случае ты ничего не сможешь сказать, независимо от того, как близко и открыто мы разговариваем. Ты будешь стесняться и смущаться, говоря об их образе жизни. Но если же ты увидишь кого-то, подобного Зульфе, всё будет совершенно иначе. Если ты тогда спросишь меня: «Что это такое?!» – я соглашусь. Однако позже ты сама поймешь и воскликнешь: «Как же она влюблена!» Воскликнешь, но, возможно, даже не подумаешь о том, что это за любовь…

Бедия слышала от отца и брата много подобных слов. Но девушка всегда могла уловить и понять прекрасное во мнениях обеих сторон. И всё же мысли её занимал уд. Каждый раз, когда она видела новый уд, она хотела купить его, приговаривая: «этот более изящный», «у этого звук глубже», «а у этого нежнее», «а на этом очень удобно играть мизрабом». Шеми знал, что уд будет лучшим подарком для сестры, и однажды подарил ей еще один:

– Бедия, этот уд тебе очень понравится, но у него есть один недостаток!

Бедия сразу взяла в руки инструмент, осмотрела его корпус, перебрала струны, проверила звук, но не заметила какого-либо недостатка. Она с непониманием посмотрела на брата.

– Cможешь спрятать от отца? Можно будет прикрывать гриф пальцами, если будешь играть ему. Подумай, ведь я взял его с условием, что смогу вернуть, – сказал Шеми, улыбаясь.

После этих слов Бедия повернула гриф уда и посмотрела на него. На желтоватой поверхности под струнами был вырезан бейт[29]: «Küllü şeyin sivâ’l-hıyaneti fi’l-hubbi yehtemilü»[30].

– Как красиво! Как прекрасны эти слова! – воскликнула Бедия.

– Вот уж поистине прекрасно придумано написать это на уде,– ответил Шеми.– Какое важное напоминание на музыкальных инструментах, говорящих языком любви. В Маснави[31] сказано: «С устами воздыхателя своего коль я сочетал бы [уста], подобно свирели, я то, что нужно сказать, поведал бы [ему]»[32]. Среди завораживающих мелодий инструментов и песен из уст людей, что заставляют человека забыться, слова эти являются прекрасным наставлением: «В любви терпимо всё, кроме измены». Да, поистине прекрасные слова!

– О! Я люблю этот уд больше, чем все остальные, брат мой. Ты можешь быть уверен, я ни за что не покажу его отцу. Если всё же он увидит, я скажу: «Я взяла его, но не заметила надпись, подумала, что это просто орнамент» – и всё уладится!

Бедия росла в окружении дружественных бесед и семейного тепла, а между тем уже достигла возраста невесты. И по обычаям Дамаска, даже немного задержалась. Но будучи из Стамбула, семья Назми не спешила выдавать своих дочерей замуж в одиннадцать или двенадцать лет, как принято было здесь. Но даже по стамбульским меркам, девятнадцатилетняя Бедия уже давно задержалась в отцовском доме. Для Назми и Шеми вопрос о замужестве Бедии был очень щепетильным. Мать Бедии даже боялась заикнуться Назми о сватавшихся к ним семьях, потеряв всякую смелость. Если раньше можно было отвечать, что девочка еще маленькая, то теперь этот ответ уже не подходил. Назми же на подобные слова отвечал лишь пугающим молчанием.

Однажды вечером Назми и Бедия вновь разыгрались. Мелодии уда и скрипки и трогательный голос Бедии слились в прекрасную гармонию. Шеми, который изрядно выпил в тот вечер, вместо того чтобы, как обычно, пойти в их с Бедией комнату, не смог устоять перед этими мелодиями и зашёл к ним. Шаги его были шаткими, лицо перекошено, глаза были налиты кровью, а невнятная речь только подтверждала степень его опьянения. Назми вспыхнул от гнева. Он не знал, как ответить на такую дерзость, на такую наглость. Он швырнул прочь скрипку и, с презрением глядя на Шеми, закричал:

– Какое бесстыдство! Какая невоспитанность!

Бедия задрожала от страха. Уводить Шеми из комнаты было уже слишком поздно. Назми уже успел увидеть, в каком он состоянии. Бедия лишь с ужасом ожидала последствий. Единственным её утешением была мысль, что Шеми уважает и почитает отца и не станет выказывать ему большего неуважения. Она надеялась, что всё обойдется. Действительно, Шеми сразу же попытался взять себя в руки и, покачиваясь, двинулся к выходу, сказав:

– Простите меня, отец. Я совершил ошибку…

Назми вскочил с места и толкнул Шеми так, что тот упал на пол.

– Можно ли простить такую ошибку?! – гневно воскликнул Назми.

Шеми с покорностью и мольбой ответил:

– Если я прошу прощения, обещаю не повторять такого, разве можно отказать в прощении? Вы меня больше не увидите в таком состоянии.

– Ах, ты считаешь, что твоя ошибка только в этом? Если я не увижу тебя таким, то другие могут? Твоя главная вина заключается в том, что ты довёл себя до такого состояния! Разве ты сам себе не противен?

– Вы правы, отец. Я сделаю всё, чтобы больше не оказаться в таком состоянии, – ответил Шеми.

– Значит, будешь стараться, так? Что ты, ребенок, что ли? Как может тот, кто себя не контролирует, называться человеком? Я хочу, чтобы моим сыном восхищались его семья и окружающие, чтобы он был источником моей гордости! А вместо этого вижу его в таком жалком и позорном состоянии! Нет! Этого я не потерплю! Ты поклянешься, что больше не притронешься к спиртному! Клянись! – гневно настаивал Назми.

Шеми, опустив голову, молчал. На шум сбежались мать и слуги, но никто не осмеливался вмешаться, все боялись ярости Назми. Он, не переставая, всё бил и толкал Шеми, который, споткнувшись, оказался уже у края дивана.

– Ты поклянешься! – снова закричал Назми, продолжая трясти сына.

Шеми не произносил ни слова. Его молчание еще больше разжигало гнев отца. В ярости Назми ударил голову Шеми об пол. На полу лежал дивит[33], острый край которого рассек лоб Шеми. Кровь текла по лицу его, но Шеми продолжал молчать.

Увидев кровь на лице сына, Назми не смог сдержать ярости:

– Ты идешь против меня, вот как? Ты не подчиняешься моему слову? Отказываешься клясться? Противишься мне?

Тогда Шеми ответил:

– Как я могу давать клятву, если не уверен, что смогу сдержать её? Разве это не будет большим грехом?

После этих слов Назми, державший сына за горло, отпустил его и закричал:

– Уходи! Уходи!

Бедия подхватила Шеми под руку и отвела его в их комнату. Она вымыла его лицо и уложила в постель.

Спустя несколько месяцев, одной ночью, Назми возвращался домой из гостей. В этот вечер он был сильно пьян и шёл шатаясь, ноги его путались. Шеми, выглянув из-за двери комнаты на шум, выразительно оглядел отца с головы до ног. Назми, ничего не сказав на это, прошёл мимо сына. Потом он попросил таз и кувшин, чтобы совершить омовение перед намазом. После намаза он в окружении сына, дочери и супруги, стоя перед молитвенным ковриком, заявил:

– Будьте все вы свидетелями. Я клянусь, что больше не возьму в рот ни капли спиртного.

Все были поражены. Спиртное? Это слово никогда не произносилось в присутствии Назми. Все вели себя так, словно даже не подозревали о его пристрастии. После этих слов в комнате повисло удивленное молчание.

– Мой сын только что выразительно оглядел меня с головы до ног. Взгляд его произвёл на меня ужасное впечатление, – смущённо добавил Назми.

Бедия покраснела от стыда и выбежала, направившись в свою комнату. Шеми пошел за ней. В ярости она обратилась к нему:

– Что ты наделал? Ты доволен собой?

Шеми ответил:

– Но разве ты не видела, как он унижал меня в тот вечер при всех, на глазах у прислуги и рабов? Я лишь посмотрел на него, словно говоря: «Ты так стыдил меня, но посмотри, в каком состоянии находишься ты сам!» Я не думал, что всё зайдёт так далеко.

Бедия, сильно разозлившись на Шеми, сказала:

– Разве ты не знаешь, что отвечать на укоры родителей нельзя? Даже если они несправедливы, родители не обязаны отчитываться перед детьми. Есть вещи, на которые нельзя отвечать! То, что ты сделал, ужасно. Жаль, что тебе приходится слышать такие слова от младших. Как мы смеем открывать рот против родителей?!

Хотя Шеми раскаивался в своем поступке, было уже слишком поздно.

Через некоторое время здоровье Назми начало резко ухудшаться. Врачи диагностировали проблемы с кровообращением из-за того, что его организм так привык к алкоголю. Они советовали ему отказаться от спиртного постепенно, чтобы не причинить вред организму. На что Назми рассказал врачам о своей клятве, о том, что вернуться к алкоголю нельзя. Неясно, было ли это связано с тем, что он резко бросил пить, или был смертельно болен, но Назми слабел все больше. Они всё реже музицировали по вечерам, затем и вовсе прекратили. Иногда играла только Бедия, а отец слушал, он больше не мог аккомпанировать ей. Позже его болезнь развилась настолько, что он не мог даже слушать музыку. Симптомы болезни становились невыносимыми.

Мать Бедии, осознав серьезность положения, начала торопить свадьбу дочери, чтобы отец смог застать её замужество. Если раньше к этому вопросу подходили нехотя и медленно, то теперь всё делалось в спешке. Когда семья не хотела замужества дочери, женихи появлялись один за другим, теперь же их было немного. Мать получившего образование капитана, которая давно сваталась к ним, несмотря на отказ, всё равно продолжала заглядывать к ним в гости. Её сын Маиль Бей, даже спустя два года отказов, всё ещё хотел Бедию в жёны. Еще одним претендентом стал богатый торговец шестидесяти лет. И мать Бедии, и Шеми поддерживали его кандидатуру. Они считали, что его крупное состояние обеспечит Бедии приятную и беззаботную жизнь. Когда Шеми рассказал ей об этом, Бедия ответила:

– Я никогда даже не думала о таком, брат мой!

– О чем не думала?

– О шестидесятилетнем женихе в шароварах и салте[34]. Я даже вообразить себе такого не могла!

– Но, Бедия, у него состояние в пятьдесят тысяч лир! Тебе же нужно подумать и о своем благополучии, ведь так?

– Я до сих пор никогда не думала об этом.

– Как это?

– Я никогда не думала, что благополучие и счастье в браке могут зависеть от денег!

– О, бедное дитя! Ты еще понятия не имеешь, как устроен этот мир! Кроме того, человек этот хороший!

– Если этот мир устроен так, что мне нужно выйти замуж за этого пожилого господина-торговца, то я не желаю ничего знать!

– Как знаешь! Твое согласие в таких вещах тоже важно!

Болезнь Назми не давала ему право решающего голоса в этом вопросе, как раньше. Для такого человека, как Назми, который привык решать все вопросы семьи, быть хозяином дома, его нынешнее положение было пагубным. Было видно, что он постепенно чахнет и угасает. Понимая, что с ним происходит, несчастный отец тоже как можно скорее хотел увидеть дочь в свадебном платье.

В это время мать капитана Маиль Бея снова начала свататься. Сам Маиль часто проходил мимо дома Назми. Позже ему представили Бедию. Маиль был элегантным, молодым и очень красивым юношей, именно такого мужчину Бедия могла представлять в своих мечтах. Прошли месяцы… Бедия видела Маиля множество раз. Он часто притворялся, будто что-то покупает в лавке напротив их дома, и разговаривал с ней, смешил её. И вот этот претендент, который добивался её уже два года, начал занимать мысли и сердце Бедии. Её удивляло, почему Шеми предлагал ей в женихи шестидесятилетнего торговца, но ни разу не упомянул этого красивого и элегантного молодого человека. Мать Бедии, желая выдать дочь замуж как можно скорее, начала соглашаться с предложениями матери Маиля. Предполагалось, что после свадьбы Маиль переедет в их дом. Однако заставить Шеми согласиться на эти условия было невозможно. Он не хотел отдавать Бедию за Маиля. Хоть Бедия и услышала об этом, но не могла ничего сказать. Наконец, под давлением матери, Шеми согласился ещё раз обсудить всё с Бедией. Он считал, что его несогласия будет достаточно, чтобы она также отказалась от этой идеи. Однажды вечером он сказал своей сестре:

– Все думают, что я мешаю твоему замужеству. Но ведь подходящего претендента просто нет! Да! Я тоже хочу, чтобы ты вышла замуж как можно скорее. Отец хочет увидеть твоё счастье. Но посмотри сама раньше, когда тебя не хотели выдавать замуж, женихи появлялись один за другим, а как только мы захотели – их почти нет. Мать желает, чтобы ты вышла за этого капитана. Она почти решилась. Но ее смущает моё несогласие. Но разве так можно?! Это ведь не мелочь! Разве ради такого жениха мы всё откладывали до сих пор? Я не считаю это правильным. Знаю, что, откладывая столько, мы потратили твоё время, но до этого момента причиной тому был не я. Если появится достойный человек, я с радостью дам свое согласие. Но если мать не послушает и выдаст тебя замуж без моего одобрения, то что же я смогу сказать? В любом случае хочу, чтобы ты знала: если они не послушают меня, то ты сама не соглашайся! Без твоего согласия они не смогут выдать тебя замуж!

Бедия в ответ на эти слова лишь промолчала. Тем временем другие пытались её убедить. Приходили гости, поддерживали кандидатуру Маиля, хвалили его. Они говорили, что до своих двадцати одного – двадцати двух лет Бедия не вышла замуж только потому, что ей никто не нравился. Но если упустить и этот шанс, то она вообще никогда не выйдет замуж. Раньше Бедия не обращала внимания на слова о том, что она не выйдет замуж и останется в отцовском доме. Она проводила время с отцом, наслаждалась музыкой и радовалась жизни. Но с тех пор как Назми заболел, Бедии нечем было заняться, она чувствовала скуку и одиночество, нуждалась в друге. Шеми уходил рано утром, а возвращался поздней ночью. Их мать, не обращая внимания на возражения Шеми, уже приняла решение. Поэтому Шеми снова просил Бедию не давать своего согласия, на что она вновь ответила молчанием. Он понял, что она тоже желала выйти замуж за Маиля, но всё равно настаивал на том, чтобы сестра отказалась. Когда, в конце концов, Бедия сказала брату: «Он всяко лучше, чем твой торговец!» – Шеми ничего не ответил и больше не поднимал этот вопрос.

Бедия вышла замуж. Она была довольна и счастлива в браке. Маиль ей очень нравился. Первый год прошёл в счастливой гармонии. Единственное, что омрачало её счастье, это болезнь Назми. На второй год болезни Назми скончался.

После его смерти детям достались дом, несколько рабов и рабынь, а также по полторы тысячи лир наличными с проданного имущества. На продажу также было выставлено их поместье. Шеми, который был назначен каймакамом[35] в один из каза[36], перед отъездом отвел Бедию в сторону и сказал:

– Сестра, я уезжаю. Помни, что у тебя есть любящий брат. Если ты будешь в нужде, знай и помни, что мой дом, мой хлеб – твои. Одно лишь желание у меня, единственное счастье в этом мире для меня – видеть тебя счастливой.

Эти слова показались Бедии неуместными, но взгляд Шеми выдавал его беспокойство за её состояние и будущее. Однако когда он заметил, что у Бедии, которая не имела ни малейших сомнений касательно благополучия своего брака, изменилось лицо, он сказал:

– Ну, если что… Я хотел сказать, что если вдруг тебе захочется сменить обстановку или совершить небольшое путешествие, то мой дом – это твой дом.

После отъезда Шеми отношения между Маилем и Бедией некоторое время складывались благополучно. Однако вскоре, когда умерла мать Бедии, Маиль, не желая больше жить со свояченицей в одном доме, решил переехать в собственный дом и забрать Бедию из отцовского дома. И никто не смог воспротивиться его настойчивости и упрямству.

Они с Бедией и её двумя рабынями переехали в отдельный дом. Вечерами они иногда вместе музицировали, хоть страсть Бедии к уду постепенно угасла. Маиль тоже играл на уде, чему научился в доме у Бедии у её учителя Й. Однако когда Бедия начинала играть сложные мелодии, которые они разучивали вместе с отцом, Маиль начинал скучать и засыпать. Для него музыка была лишь весёлым развлечением. Семейное счастье продолжалось недолго. Маиль стал часто приходить домой поздней ночью сильно выпившим или не приходил вообще. Бедия проводила ночи, проливая слёзы. Деньги стали быстро исчезать. Маиль тратил немалые суммы на то, чтобы хорошо выглядеть и содержать дом. И если сестра Бедии жила спокойно благодаря доходу от сдачи дома в аренду, то её собственное состояние таяло на глазах. Печаль, которую она испытывала из-за поведения мужа, была так велика, что денежные проблемы для нее были несущественными, и она совсем не думала о них. Все её мысли были о муже. Почему он не возвращается домой по вечерам? Где он проводит ночи? Она не могла думать ни о чём другом. Когда она спрашивала его, он отговаривался, что провёл одну ночь у какого-то приятеля, другую где-то ещё, третью там-то, а порой был слишком пьян, чтобы объясняться.

Единственным спутником Бедии по ночам был её уд. Она играла, плакала, и инструмент отзывался на её боль. Как сильно отличалась её игра теперь от той, что была прежде. Больше не было восхищенных аплодисментов и возгласов Назми, её учителя, её отца. Где же то веселье, та радость, те сладкие чувства… Те моменты, когда она пыталась растрогать отца своей музыкой, её усилия, чтобы он пустил слезу от её таланта… Теперь плакала одна она. И уд, словно чувствуя боль этой несчастной женщины, помогал литься её слезам. И этим горьким мелодиям, что сопровождались печальными вздохами Бедии, отвечал лишь следующий стон задетых струн. Ни одобрения, ни восхищения больше не было, как не было рядом ни другого голоса, ни единого звука. Порой ночами Бедия, играя, так погружалась в музыку, словно теряла себя, желая утонуть в мелодии, раствориться в ней, умереть. Она хотела, чтобы душа её, охваченная этими горестными мелодиями, взмыла ввысь сквозь облака. Бывали ночи, когда она целыми часами пребывала в таком состоянии, не приходя в себя.

Почему Маиль не возвращался домой? Неужели он был так зависим от алкоголя, что засыпал в домах друзей, с которыми ночами выпивал? Или… она боялась сказать это сама себе.

Из-за небольшого наследства в сто лир, что достались Маилю, ему пришлось ехать в Египет. Бедия поехала с ним. Она была поражена, увидев популярность уда в Каире. Если в Сирии этот инструмент был не особо популярен, то в Египте уд пользовался большим уважением. Она была восхищена игрой местных уди, чье мастерство достигло невероятных высот. Они провели в Каире шесть месяцев. Страсть Бедии к уду вновь разгорелась, она не хотела уезжать. Она поняла, что её собственное мастерство не стоит здесь ровным счётом ничего, что ей нужно учиться и учиться ещё усерднее. И Маиль стал приходить домой по вечерам. Бедия не хотела покидать Каир – как из-за занятий на уде, так и из-за умиротворенного поведения мужа. Когда они вернулись в Дамаск, она снова начала брать уроки у мастеров, приехавших из Египта.

Однажды Маиль забрал из дома канун с серебряной отделкой и серебряный футляр для него, сказав, что хочет переплавить серебряные части в новый кофейный сервиз. Но время шло, а сервиз так и не появлялся. Раздосадованная Бедия отправилась к ювелиру, чтобы выяснить, почему работа затянулась. Ювелиром, который, по словам мужа, занимался их кофейным сервизом, был Тома. Она пожаловалась ему, что нельзя так долго изготавливать кофейный сервиз, на что мастер лишь удивленно молчал. И чем дольше он молчал, тем больше злилась Бедия. Наконец он сказал:

– Ситти, о каком сервизе идет речь?

– Как каком?! О сервизе, который у тебя заказал Маиль Бей!

– Это какая-то ошибка, Ситти! Вероятно, Маиль Бей заказал его у другого ювелира.

И говоря эти слова, Тома язвительно улыбался. Если он и правда заказал его у другого ювелира, то что это за странная улыбка? Потому что… серебро действительно было у Томы, но не для изготовления сервиза. Маиль продал его. Эта язвительная улыбка поразила Бедию, как отравленная стрела. У неё закружилась голова. Впервые в жизни она испытала такое унижение. Она с трудом дошла до дома. Почему?.. Почему он попросил её канун, что подарил ей покойный отец? Почему он не сказал, что ему нужны деньги? Это означало одно: он не мог объяснить, на что они потрачены. Потому что он всегда просил у неё деньги для расходов на одежду и дом. Она металась между желанием всё понять и страхом узнать правду. Ведь если она узнает правду, все её надежды, всё счастье будет разрушено, жизнь её будет отравлена. Эта тайна убивала её, но в то же время казалась ей менее мучительной, чем правда.

Её вечная задумчивость и печаль утомили даже её рабынь. Дом стал слишком тягостным для них. Они начали говорить, что хотят, чтобы их продали, хотят служить в других домах. Бедия была глубоко уязвлена их намерением покинуть её в такой момент, когда ей были нужны те, кто заботился бы о ней, поддерживал. Равнодушие рабынь, для которых она столько сделала, чьи нужды всегда удовлетворяла, которых никогда не обижала, ранило её и так измученное сердце. «Если им не хватает верности, пусть уходят!» – говорила она. Разве они не знали, что она не спит ночами, рыдает, плачет, страдает? Значит, они уходили, потому что им надоели её рыдания и стенания. Бедная девушка! Она и не думала, что люди по-настоящему познаются в трудную минуту. Ей еще предстояло узнать, что такое унижение и подлость! Ей еще предстояло понять, что представляют собой люди! Ей еще только предстояло понять, что дружбу и человечность знают только богатые, счастливые и благополучные. Она ещё только поймет, что те, кто окружает ее в минуты веселья и радости, не будут рядом в час беды. Она считала поведение своих рабынь вздором. Она не понимала, что если бы они остались, если бы разделяли с ней горести и беды, то сделали бы нечто доселе невиданное. Судьба уже нанесла ей первые удары. И сколько таких ударов ей ещё предстояло вынести! Она будет раздавлена всё новыми ударами судьбы, тогда же и поймет, каков этот мир, эти люди, и самое важное – та дружба, в которую она так верила.

Рабыни добились своего: их продали. Однако деньги быстро исчезли, и новых на их место купить не удалось. Вместо них Бедия наняла лишь одну помощницу, с которой жила. Именно тогда происходили события того самого вечера, с которого начался наш роман.