Айвар сидел в амбаре, чинил упряжь в свете фонаря и повторял про себя сто первый псалом. Шел октябрь, и хотя было всего пять часов пополудни, стоял сумрак: небо затянули черные грозовые тучи, принесшие с собой холодный ветер и ливни. На старике была длинная куртка из буйволовой кожи, и время от времени он прерывал работу, чтобы погреть руки у фонаря. Неожиданно в амбар влетела, словно ветром принесло, женщина в облаке дождевых капель – Сигна в мужском пальто и сапогах поверх туфель. Когда пришла беда, она вернулась, потому что только от нее Александра готова была принимать самую личную помощь, и Сигна с мужем решили остаться при хозяйке до зимы. С тех пор как высокогорье потрясло известие о чудовищном событии, произошедшем во фруктовом саду Фрэнка Шабата, прошло уже три месяца.

– Айвар! – воскликнула Сигна, утирая мокрое лицо. – Ты не знаешь, где она?

Старик отложил нож.

– Кто – госпожа?

– Да. Ушла около трех – я видела в окно, как она идет через поля в легком платье и соломенной шляпе. А теперь такая буря! Я думала, что она ушла к миссис Хиллер, и после грозы сразу туда позвонила, но ее там сегодня не видели. Боюсь, она где-то бродит и замерзнет до смерти.

Айвар надел шапку и взял фонарь.

– Ja, ja[15], посмотрим. Запрягу кобылу мальчика в тележку, и поедем.

Сигна последовала за Айваром в конюшню. От холода и волнения ее трясло.

– Куда она могла пойти, как думаешь, Айвар?

Старик аккуратно снял упряжь с крючка.

– Откуда же мне знать?

– Думаешь, она на кладбище? – настаивала Сигна. – Вот и я тоже. Ах, была бы она собой!.. Подумать только: Александра Бергсон дошла до того, что я вынуждена указывать ей, когда есть, а когда укладываться спать!

– Терпение, сестра, терпение, – негромко ответил Айвар, вкладывая удила лошади в рот. – Когда телесные глаза закрыты, открываются очи духа. Она получит послание от ушедших и обретет душевный мир, а до тех пор нам нужно потерпеть. Мы с тобой – единственные, чьи слова имеют для нее вес. Она нам доверяет.

– Какие страшные три месяца! – Сигна подняла фонарь повыше, чтобы Айвару было удобнее застегивать ремни. – Несправедливо, что мы все так страдаем. Всех-то за что наказывать? Согрешили ведь не мы. Кажется, хорошие времена уже никогда не вернутся…

Айвар лишь глубоко вздохнул и, наклонившись, вынул из большого пальца на ноге колючку паслена.

– Айвар, скажи, почему ты ходишь босиком? – неожиданно спросила Сигна. – Все время, пока жила в доме, хотела тебя спросить. Для покаяния?

– Нет, сестра, в угоду телу. С юности сильное, непокорное тело влекло меня ко всевозможным соблазнам, которые не отступают и теперь. Пришлось в чем-то пойти ему навстречу, а ноги, по моему представлению, – свободные члены. В десяти заповедях на их счет ничего не сказано. Руки, язык, глаза, сердце – все телесные желания надлежит обуздывать, а ноги свободны. Я потакаю им, никому не причиняя вреда. Могу даже ходить по грязи, когда обуревают низменные желания, – ведь ноги легко отмыть.

Сигна не рассмеялась и задумчиво последовала за Айваром в сарай, где помогала держать оглобли, пока старик запрягал лошадь.

– Ты всегда был хозяйке хорошим другом, – негромко проговорила Сигна.

– И ты, благослови тебя Господь, – откликнулся Айвар, забрался в телегу и поставил фонарь под клеенчатое покрывало. – Ну, поедем мокнуть, девочка моя, – сказал он лошади и взялся за поводья.

На выезде из сарая вода пролилась на шею кобыле, та сердито тряхнула головой и решительно побежала вверх по склону, поскальзываясь на размокшей земле. В дождливой темноте было не разглядеть пути, поэтому Айвар полностью доверился лошади Эмиля и лишь направлял ее в нужную сторону. Выехав на равнину, он свернул с раскисшей дороги на поросшую дерном землю, где лошадь могла бежать, не скользя.

Когда они достигли кладбища, буря улеглась, а ливень превратился в мелкую морось. Земля и небо, дымчато-черные, сливались друг с другом, словно волны. Айвар остановился у калитки и поднял фонарь. От белого надгробия Джона Бергсона отделилась белая фигура. Старик спрыгнул на землю и бросился к ней, крича:

– Госпожа, госпожа!

Александра поспешила навстречу и положила руку ему на плечо.

– Tyst![16] Айвар, не волнуйся. Мне жаль, что я всех напугала. Не заметила грозу, пока она не грянула, а бороться с ветром не было сил. Хорошо, что ты приехал. Я так устала, что не знала, как добраться до дома.

Айвар поднял фонарь повыше и посмотрел ей в лицо.

– Gud![17] Вы сейчас любого напугаете – похожи на утопленницу. Как можно было себя до такого довести, госпожа!

Ворча, он помог хозяйке влезть в телегу и укутал сухими покрывалами, на которых сидел. Александра с улыбкой принимала его хлопоты.

– Что проку, Айвар, все равно я насквозь промокла! Но теперь не так холодно. До чего же я устала и окоченела… Спасибо, что приехал.

Старик развернул кобылу и пустил ее рысью. Скользя по мокрой земле в мрачных грозовых сумерках, она взбивала в воздух фонтаны грязи.

– Айвар, думаю, мне полезно было промерзнуть, – заговорила Александра. – Я больше не стану так страдать. Когда настолько приближаешься к мертвым, они кажутся реальнее, чем живые. Все мысли о мирском уходят. С тех пор как погиб Эмиль, в дождливые дни мне делалось особенно тяжело. А теперь, когда я побыла под дождем вместе с ним, мне уже не страшно. Когда промерзнешь насквозь, дождь дарит физическое наслаждение, как в детстве. Тебя уносит в темноту, царившую вокруг до твоего рождения, ты ничего не видишь, зато все чувствуешь, понимаешь и не боишься. Может быть, так ощущают себя мертвые. Если они испытывают что-нибудь, то наверняка старые чувства, знакомые еще до рождения, уютные, как родная постель в детстве.

– Это дурные мысли, госпожа. Мертвые в раю, – с упреком сказал Айвар и повесил голову: Эмиль-то уж вряд ли попал в рай.

Когда они добрались до дома, в гостиной пылал камин. Сигна раздела Александру и сделала ей горячую ванну для ног, пока Айвар заваривал на кухне чай с имбирем. Она уже лежала в постели, укутанная в теплые одеяла, когда он принес чай и проследил, чтобы госпожа все выпила. Сигна попросила разрешения переночевать на кушетке за дверью спальни. Александра терпеливо сносила их заботу, но испытала облегчение, когда они потушили лампу и ушли. Оставшись одна в темноте, она впервые задумалась, не устала ли от жизни. Все физические аспекты существования казались ей болезненными и мучительными. Она желала освободиться от тяжелого, ноющего тела. Желать было тоже тяжело – хотелось освободиться и от этого.

Пока Александра лежала с закрытыми глазами, к ней с особой отчетливостью вернулась фантазия юности о том, как некто могучий берет ее на руки и легко уносит. На этот раз он оставался с ней долго и унес очень далеко. В его руках она забыла о боли. Когда он вновь уложил Александру на кровать, она открыла глаза и впервые в жизни ясно увидела его, хотя в комнате было темно, а лицо скрывал белый капюшон. Он стоял в дверях, слегка наклонив голову. Мощные плечи, казалось, могли выдержать вес целого мира, а темная кожа на обнаженном правом предплечье лоснилась, отливая бронзой, и Александра почувствовала, что это рука самого могучего из всех любовников. Теперь она понимала, кто он и куда ее унесет. Решив, что это ее полностью устраивает, она заснула.

Наутро Александра проснулась с жестокой простудой и больным плечом. Несколько дней пролежала в постели и за это время твердо решилась ехать в Линкольн, чтобы повидаться с Фрэнком Шабата. Его осунувшееся лицо и безумный взгляд преследовали ее с последней встречи в суде. Разбирательство продолжалось всего три дня. Фрэнк сдался полиции в Омахе и признался в непредумышленном убийстве без злого умысла. Огнестрельное оружие, разумеется, послужило отягчающим обстоятельством, и судья вынес самый строгий приговор: десять лет тюремного заключения. Теперь Фрэнк находился в тюрьме штата, откуда его должны были перевести через месяц.

Александра понимала, что Фрэнк – единственный, для кого она может сделать хоть что-нибудь. Из всех причастных он был виновен в наименьшей степени, а понес самое тяжелое наказание. Порой она чувствовала, что сама виновата куда больше Фрэнка – ведь с тех пор, как Шабата поселились на соседней ферме, она не упускала случая свести Мари и Эмиля. Зная, что Фрэнк не любит помогать жене по мелочам, Александра то и дело посылала брата что-нибудь вскопать, посадить или сколотить для Мари. Ей хотелось, чтобы Эмиль как можно больше времени проводил в компании умной молодой женщины, выросшей в городе, поскольку это явно способствовало улучшению его манер. Она знала, что брат привязан к Мари, но даже не догадывалась, что он может питать к соседке иные чувства, чем сама Александра. Ей ни разу не приходило в голову, что это может быть опасно, хотя теперь она удивлялась своей недальновидности. Не будь Мари замужем – о да, она держала бы ухо востро! Однако та была женой Фрэнка, и для Александры это ставило точку во всех вопросах, а то, что Мари красива, импульсивна и всего на два года старше Эмиля, не имело для нее никакого значения. Эмиль хороший мальчик, а замужними женщинами интересуются только плохие.

Теперь Александра в полной мере осознала, что Мари – это все-таки Мари, а не просто «замужняя женщина». При мысли о ней сердце порой переполняла болезненная нежность. Тем утром, увидев их в саду, Александра сразу все поняла. Об этом красноречиво говорили их позы – голова Мари, склоненная Эмилю на плечо. Как могли они не полюбить друг друга? Как Александра могла этого не предвидеть? Холодное, нахмуренное лицо Эмиля и довольное лицо Мари поразили ее даже в первом потрясении сокрушительного горя.

Дни, праздно проведенные в постели, в полной телесной расслабленности, дали Александре возможность все спокойно обдумать – впервые с тех пор, как не стало Эмиля. Она и Фрэнк Шабата остались в стороне от трагедии, постигшей молодых, и теперь просто необходимо с ним повидаться. Даже в суде Александра болела душой за Фрэнка. Он был совсем один в чужой стране, и в мгновение ока вся его жизнь пошла прахом. В силу своего характера Фрэнк просто не мог повести себя иначе, и его поступок был понятнее Александре, чем действия Мари. Да, следует поехать в Линкольн и увидеться с Фрэнком Шабата!

На следующий день после похорон Эмиля Александра написала Карлу Линструму короткое письмо, сухо перечислив факты. Она не привыкла свободно говорить о своих чувствах и не могла написать больше. Было ясно, что Карл получит письмо не скоро: он находился где-то в недрах Аляски, и хотя перед отъездом написал, куда именно направляется, Александра имела лишь самые смутные представления о географии этого края. Шли недели без ответа, и она стала ожесточаться против Карла. Возможно, стоит провести остаток своих дней в одиночестве – в конце концов, это уже не имеет никакого значения.