Французская церковь, а точнее, церковь Святой Агнессы, стояла на холме. Узкое здание из красного кирпича с крутой крышей и высокой колокольней виднелось на много миль вокруг, а сама деревенька Сент-Аньес пряталась у подножия холма. Могущественная церковь, торжественно возвышающаяся среди желтеющих полей, напоминала устремленные ввысь старинные храмы Франции. К ней вело множество дорог, пересекающих богатый край французских ферм.

Одной из этих дорог ехала как-то в июне Александра Бергсон. Солнце било в глаза, создавая вокруг церкви ослепительный ореол света. Рядом с Александрой сидел необыкновенно одетый молодой человек в высокой мексиканской шляпе, шелковом поясе и черной бархатной куртке с серебряными пуговицами. Эмиль вернулся буквально накануне, и переполненная гордостью сестра сразу же решила отвезти его на церковный ужин, притом обязательно в мексиканском костюме.

– Все девушки за прилавками будут в карнавальных нарядах, да и некоторые юноши тоже. Мари собирается гадать и послала в Омаху за чешским платьем, которое отец привез ей из Старого Света. Ты всех порадуешь, если оденешься мексиканцем. И обязательно возьми с собой гитару. Все должны посильно участвовать в празднике, а мы обычно ничего не делаем – неталантливая у нас семья.

В шесть планировался ужин, а затем ярмарка с шарадами и аукционом. Александра выехала заранее, оставив на хозяйстве Сигну и Нильса Йенсена. Их свадьбу перенесли на следующую неделю, потому что невеста смущенно попросила разрешения дождаться Эмиля.

Александра была очень довольна братом. Пока они ехали по холмистому французскому краю навстречу величественной церкви и катящемуся на запад солнцу, она вспоминала то давнее возвращение из речной долины на не покоренное еще высокогорье и вновь убеждалась: все не напрасно. И Эмиль, и земля с годами стали именно такими, как она ожидала. Из всех детей Джона Бергсона хотя бы один не был прикован к плугу, не привязался к земле и открытыми глазами смотрел на большой мир вокруг. Ради этого Александра трудилась и теперь чувствовала, что жизнь прожита не зря.

Когда они добрались до церкви, вереница повозок уже выстроилась у подвального входа, глядевшего на песчаную площадку, где юноши боролись и соревновались в прыжках. Навстречу Эмилю бросился Амадей, неделю назад ставший счастливым отцом. Сам он был единственным сыном (и потому очень богатым молодым человеком), но собирался наплодить два десятка отпрысков, как его дядя Ксавьер.

– Эмиль, почему ты до сих пор не приехал посмотреть на моего сына? – воскликнул Амадей, радостно обнимая друга. – Приезжай завтра же, непременно! И срочно обзаводись собственным сыном – лучше ничего и быть не может!.. Нет-нет, Анжи в полном порядке, все хорошо! Мальчишка пришел в мир со смехом и смеется не переставая, вот увидишь!

Каждое свое восклицание он сопровождал тычком Эмилю под ребра, и в конце концов тот, поймав его за руки, взмолился:

– Перестань, Амадей, дышать нечем!.. Я привез ему чашки, и ложки, и одеяла, и мокасины – столько, что хватит на целый сиротский приют. И конечно, я ужасно рад, что это мальчик!

Молодые французы, столпившись вокруг Эмиля, восхищались необычным нарядом и наперебой пересказывали все новости за целый год. Здесь у него было больше друзей, чем в норвежских краях. Бойкие, веселые французы и чехи любили разнообразие и приветствовали все новое с той же горячностью, с какой скандинавы отвергали. Норвежцы и шведы, куда более замкнутые, нередко бывали ревнивы и эгоистичны. С Эмилем, выпускником колледжа, общались осторожно и сдержанно, готовясь в любой момент поставить его на место, если загордится. Зато французы ценили умеренное бахвальство и с восторгом набрасывались на все новое – наряды, игры, песни, танцы. Смеясь и болтая то по-французски, то по-английски, они увели Эмиля в деревню – показать новую клубную комнату, устроенную на втором этаже в здании почты.

Александра спустилась в прохладный подвал церкви, где женщины расставляли прилавки. Мари, стоя на стуле, сооружала из шалей маленький шатер гадалки. Увидев Александру, она бросилась навстречу, однако внезапно остановилась в разочаровании.

– Он придет, Мари, – ободряюще кивнула Александра. – Его увели ребята, хотят показать что-то. О, ты его не узнаешь! Он сделался настоящим мужчиной. Курит ужасно вонючие мексиканские сигареты и говорит по-испански. Нет у меня больше маленького братишки… Милая моя, как ты сегодня хороша! Откуда эти чудесные серьги?

– Они принадлежали бабушке. Отец давно обещал мне их подарить и наконец прислал вместе с платьем.

Это было длинное белое платье с короткой верхней юбкой из плотной красной ткани. Голову Мари венчал тюрбан из желтого шелка, темные локоны свободно струились по плечам, а в ушах покачивались длинные коралловые сережки. Когда Мари исполнилось семь, двоюродная бабушка проколола ей уши с помощью иглы и пробки и вставила в дырочки обломки прутьев из метлы, пока ранки не зажили достаточно, чтобы вдеть золотые колечки. О микробах тогда еще не задумывались.

Вернувшись из деревни, Эмиль остановился поболтать с приятелями и не спешил спускаться в подвал. Мари слышала, как он играет на гитаре, аккомпанируя фальцету Рауля, и досадовала на эту заминку. Слышать Эмиля и не видеть его было мучительно, однако выходить к нему специально она себе запретила. Впрочем, когда прозвенел колокол и молодые люди спустились в подвал, спеша занять место за столом, Мари забыла о собственном запрете и подбежала поприветствовать самого высокого и необычно одетого из них. Не скрывая смущенного румянца, она с веселым смехом подала Эмилю руку и стала восхищенно разглядывать его бархатную куртку, которая выгодно подчеркивала белизну кожи и черноту волос. Мари не умела восторгаться наполовину – чувства захватывали ее целиком. Она запросто могла, ничуть не стесняясь, встать на цыпочки и захлопать в ладоши, а если над ней смеялись – смеялась вместе со всеми.

– Мужчины там каждый день ходят по улицам в таких нарядах? – Она развернула Эмиля за рукав. – Ах, вот бы жить в краях, где так одеваются! А пуговицы из настоящего серебра?.. Надень, будь добр, шляпу. Ой, какая тяжелая! Ты ее вообще носишь?.. А расскажи про корриду!

Словом, Мари жаждала узнать все подробности разом, не медля ни минуты. Эмиль, снисходительно улыбаясь, смотрел на нее сверху вниз все тем же задумчивым взглядом, а вокруг него вились молодые француженки в белых платьях и лентах. Александра наблюдала за этой сценкой с гордостью.

Мари знала, что некоторые девушки надеются пройти к столу в сопровождении Эмиля, и вздохнула с облегчением, когда тот подал руку сестре. Схватив под руку Фрэнка, она потащила его следом и сумела занять места напротив Бергсонов, чтобы слышать их разговор. По просьбе Александры Эмиль рассказывал миссис Ксавьер Шевалье – матери двадцатерых! – о том, как знаменитый матадор убил на арене быка, и Мари впитывала каждое слово, отрывая от него взгляд только ради того, чтобы наполнить тарелку мужа. Рассказ содержал ровно столько кровавых подробностей, чтобы удовлетворить любопытство миссис Ксавьер, и в заключение она возблагодарила небеса за то, что не родилась матадором. Мари забросала Эмиля вопросами: как одеваются женщины, когда идут смотреть корриду? Надевают ли мантильи? Всегда ли ходят без шляп?

После ужина молодежь затеяла шарады для развлечения старших, а те в перерывах между загадками увлеченно сплетничали. По случаю ярмарки все лавки в Сент-Аньесе закрылись в восемь, чтобы торговцы и приказчики тоже могли повеселиться. Аукцион, как всегда, вызвал большое оживление: молодые французы делали безумные ставки, довольные тем, что деньги пойдут на благое дело. Когда ушли с молотка булавочницы, диванные подушки и вышитые тапочки, Эмиль вызвал ажиотаж, вручив аукционисту одну из своих бирюзовых запонок, которыми все так восхищались на протяжении вечера. Каждая девушка желала ее получить, и молодые люди отчаянно перебивали ставки ради своих милых. Мари тоже хотела запонку и делала Фрэнку знаки, которые тот с мрачным удовлетворением игнорировал, не видя смысла прыгать вокруг малого, разодетого как клоун. В конце концов бирюза досталась Мальвине Соваж, дочери французского банкира. Пожав плечами, Мари удалилась в свой маленький шатер из шалей и принялась тасовать карты в неверном свете сальной свечи, зазывая: «Гадаю, предсказываю судьбу!»

Первым узнать свою судьбу пожелал молодой священник, отец Дюшен. Мари внимательно посмотрела на его длинную белую ладонь и стала выкладывать карты.

– Вижу долгую дорогу по воде, отец. Вы отправитесь в город, окруженный водой… Это остров с реками и зелеными полями. Там вы посетите пожилую даму в белом чепце, с золотыми кольцами в ушах и будете очень счастливы.

– Mais, oui, – проговорил священник с меланхоличной улыбкой. – C’est L’Isle-Adam, chez ma mère. Vous êtes très savante, ma fille. – Он похлопал гадалку по желтому тюрбану и воскликнул: – Venez donc, mes garçons! Il y a ici une véritable clairvoyante![13]

Мари предсказывала судьбы умело и с ноткой иронии, забавлявшей публику. Старому скряге Бруно нагадала, что он лишится состояния, женится на шестнадцатилетней девице и будет счастливо жить в нищете, а Шолту, пухлому русскому юноше, дорожившему лишь едой, – что иссохнет от несчастной любви и застрелится с горя. Амадею пообещала двадцать детей, девятнадцать из которых будут девочками. Выйдя из шатра, тот дружески хлопнул Фрэнка по плечу и спросил:

– Почему бы тебе не послушать, что скажет гадалка?

Тот, стряхнув с плеча его руку, буркнул:

– Она уже давно нагадала мне несчастья, – и удалился в угол, чтобы оттуда посылать жене гневные взгляды.

Положение Фрэнка было тем мучительнее, что он не находил адресата для своей ревности и мог бы возблагодарить того, кто принесет ему доказательство неверности жены. Вообразив, что ей нравится один из нанятых чехов, Ян Смирка, Фрэнк уволил его, хотя тот отлично справлялся с работой. Однако Мари не скучала по Яну и разговаривала с его преемником ничуть не менее ласково. Все работники Фрэнка охотно выполняли любые ее просьбы. Он не сумел найти человека настолько угрюмого, чтобы тот не пытался угодить Мари.

В глубине души Фрэнк прекрасно понимал: забудь он свою обиду – и жена вновь к нему потянется. Но этого-то он и не мог: обида была краеугольным камнем его личности, и забыть ее не удалось бы даже при желании. Чувствовать себя обманутым ему, пожалуй, нравилось больше, чем быть любимым. Если бы Фрэнк сумел хоть раз сделать Мари по-настоящему несчастной, тогда, возможно, смилостивился бы и поднял ее с колен, да только на колени она никогда не опускалась. В первую пору любви Мари, ослепленная восхищением, была его рабой, но едва он начал ее несправедливо притеснять, стала отдаляться – сперва в горестном недоумении, позже в тихом, невысказанном отвращении. Разрыв между ними рос и уже не мог затянуться сам собой. Теперь Мари находила счастье в чем-то другом, и Фрэнк неотступно следил за ней, надеясь раскрыть источник. А в том, что источник существует, он ничуть не сомневался, – знал, что Мари неспособна существовать без любви. Значит, есть тот, кто пробуждает в ней это чувство. Что таится в ее сердце? Кому оно отдано? Фрэнк жаждал убедиться, что его обида не напрасна. Тем не менее даже он был способен на скупую деликатность и никогда не напоминал жене, как сильно она его когда-то любила. Та была за это благодарна.

Пока Мари болтала с молодыми французами, Амадей отозвал Эмиля в сторонку и шепотом сообщил, что они планируют подшутить над девушками: в одиннадцать часов он поднимется в притвор, где находится электрощиток, и выключит свет, чтобы в темноте каждый успел поцеловать свою милую, пока отец Дюшен будет на ощупь пробираться к щитку. Раз уж у Эмиля нет подружки, может ли он задуть свечу в шатре Мари?

Эмиль согласился. Без пяти минут одиннадцать молодые французы разбежались в поисках своих подружек, а он неторопливо прошел к шатру, сел перед карточным столом и позволил себе глядеть на Мари. Впервые почти за целый год они остались наедине.

– Не могла бы ты предсказать мою судьбу? – негромко проговорил Эмиль. – Удача мне до сих пор так и не улыбнулась.

Есть ли на свете другой человек, способный так много выразить взглядом? Мари сомневалась. Посмотрев Эмилю в глаза, она попала в сети его отчаянной, сладостной мечты, прежде чем успела отвернуться. Яростно тасуя карты, Мари с досадой заявила:

– Я сердита на тебя, Эмиль. Зачем ты выставил свою чудесную бирюзу на аукцион? Мог бы догадаться, что Фрэнк мне не купит, а я ужасно ее хотела!

– Такое мелкое желание грех не исполнить, – с сухой усмешкой ответил Эмиль. Он вынул из кармана бархатных брюк целую горсть необработанной бирюзы размером с детские камешки для игры и высыпал ей на колени. – Такие тебя устроят? Только никому не показывай. А мне, видно, надо уйти и не мешать тебе играть.

Мари зачарованно глядела на нежно-голубые камни.

– Ах, Эмиль, неужели там все такое красивое? Как же ты смог оттуда уехать?

Тут Амадей повернул рубильник. По волнующейся толпе прокатился смех, и все глаза устремились к шатру гадалки, где тускло краснела свеча. Вскоре погасла и она. В темноте раздавались приглушенные вскрики и взрывы хохота. Мари вскочила – прямиком в объятия к Эмилю. Их губы соприкоснулись, и тонкая вуаль неопределенности, до сих пор висевшая между ними, упала. Сама не сознавая, что делает, Мари горячо ответила на поцелуй одновременно и мальчика, и мужчины, робкий и вместе с тем нежный, такой, какой во всем мире мог подарить только Эмиль. Лишь когда все кончилось, она осознала смысл произошедшего. А Эмиль, так давно воображавший себе потрясение первого поцелуя, удивился его нежности и естественности: они словно вздохнули вместе – почти с грустью, боясь что-то разбудить друг в друге.

Вновь зажегся свет. Кругом смеялись, шумели, и все молодые француженки, как одна, рдели румянцем веселого смущения. Лишь Мари в своем шатре была бледна и молчалива. Красные коралловые серьги под веселым желтым тюрбаном подчеркивали мертвенную белизну ее лица. Фрэнк, несмотря на все свое пристальное наблюдение, ничего не заметил, – а ведь много лет назад и сам мог украсть румянец с ее щек. Может, забыл об этом, а может, и вовсе никогда не понимал.

Эмиль уже ушел далеко и теперь, покачивая плечами, как мексиканцы, прогуливался по залу, неотрывно глядя себе под ноги. Мари принялась разбирать шатер и сворачивать шали, не поднимая глаз. Молодежь столпилась на противоположном конце зала, откуда доносились звуки гитары. Вскоре Эмиль и Рауль запели:

– Далеко за Рио-Гранде моя светлая страна, моя Мексика ясноглазая!..

К шатру подошла Александра.

– Давай-ка я тебе помогу, Мари, ты выглядишь усталой.

Она положила руку подруге на плечо и почувствовала, что та дрожит. От этого спокойного, нежного прикосновения Мари напряглась. С легкой обидой Александра отстранилась, недоумевая; а дело было в том, что присущее ей непоколебимое спокойствие фаталиста смущало молодые сердца, которые чувствуют себя живыми лишь посреди бури, когда натянутые нервы, словно струны, поют от боли.