На высокогорье вновь пришла зима – время, когда природа отдыхает после плодородной осени и готовится к весеннему всплеску сил. Птицы улетели, жизнь, кипевшая летом в длинной траве, угасла, луговые собачки попрятались в норы. Кролики, дрожа от холода, скакали по огородам в поисках мерзлых капустных кочерыжек – порою тщетно. Ночами по ветреным пустошам бродили койоты, завывая от голода. Пестрота полей сменилась монотонностью. Пастбища, жнивье, дороги, небо – все слилось в свинцовой серости. Облетевшие деревья и изгороди терялись на фоне земли, такие же аспидно-мрачные, как она. Почва промерзла настолько, что прохожие рисковали отбить пятки. Весь край словно оделся в железо и тяжело давил на грудь, погружая людей в уныние. Легко верилось, что среди этой мертвенной неподвижности ничто больше не воспрянет к жизни.

Дни Александры возобновили привычный ход. Эмиль писал каждую неделю. С Лу и Оскаром после отъезда Карла она больше не виделась. Чтобы избежать неловких встреч в присутствии любопытных зрителей, она перестала ходить в норвежскую церковь и теперь ездила в Хановер в реформистскую или вместе с Мари посещала католические службы во французской церкви, как ее все называли. Александра не рассказала подруге ни о Карле, ни о раздоре с братьями. Она вообще не имела привычки говорить о личном, а интуиция подсказывала, что в этой ситуации они с Мари не поймут друг друга.

Старая миссис Ли боялась, что семейная ссора лишит ее ежегодного визита к золовке, ставшего за двенадцать лет традицией. Тем не менее первого декабря Александра предупредила Энни по телефону, что завтра пришлет Айвара за ее матерью. На следующий день миссис Ли благополучно прибыла в гости со всем своим багажом и приветствовала хозяйку неизменным восклицанием: «Вот теперь-то будет все по-старому!» – радуясь свободе и возможности поговорить на родном языке. Здесь ей разрешалось спать в ночном чепце и с закрытыми окнами, слушать, как Айвар читает Библию, и ходить в конюшню в старых башмаках Эмиля.

Хотя годы согнули миссис Ли почти пополам, она оставалась подвижной и юркой, как суслик. Лицо, коричневое, словно глиняный горшок, покрывала сеть глубоких морщин, будто руки судомойки. Во рту осталось всего три зуба, а в усмешке сквозила мудрость старого человека, который познал жизнь и нашел, что она не так уж плоха, если правильно к ней подойти. В гостях миссис Ли проводила время за штопкой и лоскутным шитьем, во всех подробностях пересказывая Александре истории из шведской семейной газеты или воспоминания о том, как в юности работала на молочной ферме в Готланде, и за давностью лет порой путала настоящие истории с газетными. Перед сном она любила выпить немного бренди с горячей водой и сахаром, заявляя, что он навевает хорошие сны, и Александра каждый вечер доставляла ей такое удовольствие.

Однажды утром, неделю спустя после приезда миссис Ли, Мари позвонила Александре и пригласила обеих на кофе, поскольку Фрэнк на весь день уехал в город. Узнав об этом, старушка бросилась полоскать и гладить новый клетчатый передник, который доделала накануне вечером; вдоль его нижнего края тянулась вышивка крестом десяти дюймов в ширину: сцена охоты с елями, оленем, гончими и охотниками. За обедом миссис Ли мужественно отказалась от второй порции яблочных пышек, со смехом пояснив, что бережет себя для визита.

В два часа дня повозка Александры остановилась у калитки Шабата. Завидев красную шаль миссис Ли, Мари выбежала навстречу, заключила гостью в объятия и втащила в дом, пока Александра укрывала лошадей.

Миссис Ли надела свое лучшее платье из черного сатина (шерсть она не терпела даже зимой) и вязанный крючком воротничок с большой брошью из бледного золота, заключавшей в себе блеклые дагерротипы ее отца и матери. Передник она не надела, опасаясь помять в дороге, и теперь развернула его, встряхнула и с серьезным видом повязала вокруг талии. Мари всплеснула руками:

– Ах, миссис Ли, какая красота! Вы ведь мне его еще не показывали?

– Нет, я только вчера дошила, – с довольным смехом ответила та. – Видишь, какая ткань? Очень прочная, не выстирывается, не блекнет. Сестра из Швеции прислала. Дай, думаю, тебе покажу, порадую.

Мари вновь бросилась к двери.

– Входи же, Александра! Я тут рассматриваю передник миссис Ли. На обратном пути обязательно покажите его миссис Хиллер – она обожает вышивку крестом!

Пока Александра снимала шляпку и платок, миссис Ли устроилась в деревянной качалке у кухонной печи и заинтересованно посмотрела на застеленный белой скатертью стол, накрытый на троих. Посередине красовался горшок с розовой геранью, на подоконниках тоже стояли цветущие герани и фуксии.

– Славные у тебя цветочки, да так много! Как от холода спасаешь?

– Всю ночь поддерживаю огонь, миссис Ли. Когда очень холодно, ставлю их на стол посреди комнаты, когда потеплее, просто отгораживаю от окна газетами. Фрэнка смешит, что я так вожусь, но если они не цветут, спрашивает: «Какого черта им надо?»… А что слышно о Карле, Александра?

– Он добрался до Доусона, пока не встал лед, и теперь вестей от него не будет, наверное, до весны. Перед отъездом из Калифорнии отправил мне ящик оранжевых цветов, но те быстро завяли. Я принесла тебе гору писем от Эмиля! – Александра игриво ущипнула Мари за щеку. – Ты, вижу, совсем не мерзнешь. Наверное, и не простываешь никогда? Вот молодец!.. В детстве, миссис Ли, у нее были точно такие же румяные щечки, словно у чудной заморской куклы. Никогда не забуду, как увидела тебя в магазине Миклейона, Мари, когда заболел наш отец. Мы с Карлом перед его отъездом вспоминали тот день.

– Помню! У Эмиля еще был котенок. Когда ты собираешься отправлять ему рождественскую посылку?

– Следовало бы пораньше, а теперь придется выслать почтой, чтобы успеть вовремя.

Мари вынула из корзинки с рукоделием темно-фиолетовый шелковый галстук.

– Вот, я связала для него. Хороший цвет, правда? Будь добра, вложи в свою посылку и напиши, что это от меня: пусть надевает, когда идет петь серенады.

– Вряд ли он часто поет серенады, – рассмеялась Александра. – Конечно, в одном из писем он сообщает, что мексиканки считаются очень красивыми, но, по-моему, это прохладная похвала.

– Меня ему не обмануть! – тряхнула головой Мари. – Раз купил гитару, значит, ходит петь серенады. Да и кто устоит, когда девушки бросают цветы из окон? Я бы каждую ночь им пела, а вы, миссис Ли?

Та тихонько рассмеялась. Мари открыла печь, и аккуратная кухонька наполнилась восхитительным теплым ароматом.

– Ах как пахнет! – воскликнула миссис Ли и подмигнула Александре, улыбаясь во все свои три зуба. – Так и челюсть у меня пройдет.

Мари вынула противень с аппетитными рулетиками, начиненными томлеными абрикосами, и посыпала их сахарной пудрой.

– Надеюсь, вам понравится, миссис Ли! Александра их любит. Мы, чехи, всегда пьем кофе с такими рулетиками. А если не придется по вкусу, у меня есть кекс с маком и орехами. Александра, принеси, пожалуйста, кувшин со сметаной, я выставила его за окно.

– У чехов больше сортов выпечки, чем у всех прочих народов, – заметила Александра, когда они уселись за стол. – Как-то на церковном ужине старая миссис Хиллер похвастала, что умеет печь семь видов сдобы, но Мари знает целую дюжину!

Миссис Ли взяла двумя пальцами воздушный абрикосовый рулетик и удовлетворенно отметила:

– Как перышко!.. М-м, до чего вкусно! Возьму еще чуточку желе, – объявила она, помешивая кофе.

Посмеявшись над этим продуманным подходом к десерту, подруги заговорили о своем.

– Мари, по телефону твой голос звучал простуженно. Что случилось, ты плакала?

– Может быть, – ответила Мари с виноватой улыбкой. – Фрэнк вчера задержался допоздна. Тебе не бывает порой одиноко, когда дома никого нет?

– Так я и думала. Не будь у меня гостьи, пришла бы проверить. Послушай, если уж ты падаешь духом, что же остается всем нам? – спросила Александра.

– Со мной такое не часто бывает… Миссис Ли, еще кофе?

Через некоторое время миссис Ли объявила, что притомилась и готова ехать домой. Она хотела позаимствовать у Мари кое-какие схемы для вязания крючком, и подруги отправились наверх, чтобы их разыскать.

– Лучше надень пальто, Александра, там холодно, а я не представляю, где лежат эти схемы. Возможно, придется покопаться в старых сундуках. – Мари укуталась в шаль и открыла дверь на лестницу. – Я поищу в секретере, а ты посмотри в шляпных коробках на полке в чулане, где висят вещи Фрэнка. Чего в них только нет.

Она принялась рыться в ящиках, а Александра углубилась в чулан и вскоре вышла оттуда с тонкой гибкой тростью в руках.

– Мари, чье это? Неужели Фрэнка?

Мари удивленно моргнула и села на пол.

– Где ты ее нашла? Я и не знала, что она сохранилась, тысячу лет ее не видела.

– Так это в самом деле его трость?

– Да, он привез ее из Старого Света и повсюду носил с собой, когда мы впервые познакомились. Глупо, правда? Бедный Фрэнк!

Повертев трость в руках, Александра рассмеялась.

– Наверное, забавно это выглядело!

– Вовсе нет, – задумчиво возразила Мари. – В юности Фрэнк любил наряжаться… Видно, человеку всегда дается именно то, что ему не по силам. – Она плотнее укуталась в шаль, не отрывая взгляда от трости. – У Фрэнка все было бы хорошо, попади он на свое место. Начать с того, что ему нужна совершенно другая жена. Знаешь, Александра, теперь я могла бы выбрать для Фрэнка самую подходящую женщину! Беда в том, что лишь после замужества можно понять, какая мужчине нужна жена, и обычно ты сама – ее полная противоположность. Вот что с этим поделать? – серьезно спросила она.

– Не знаю, – ответила Александра. – По-моему, ты ладишь с Фрэнком ничуть не хуже, чем могла бы любая другая знакомая мне женщина.

Мари покачала головой и выпустила в морозный воздух облачко пара.

– Нет. Дома меня избаловали. Я люблю поступать по-своему и говорю, не задумываясь. Когда Фрэнк хвастается, могу его резко осадить, а он потом не забывает моих слов, крутит и вертит их в мыслях. К тому же я легкомысленна. Фрэнку нужна скромная жена, которая в целом свете будет видеть его одного. Поначалу и я не видела никого, кроме Фрэнка, но, наверное, была слишком молода, чтобы такой и остаться. – Она вздохнула.

Раньше Мари не говорила о своем муже так откровенно, и Александра чувствовала, что до добра такие разговоры не доведут, поэтому не стала поощрять подругу и молча продолжила копаться в шляпных коробках. Наконец она нашла связку листков.

– Мари, не те ли это схемы?

– Ах да, мы же ищем схемы! – встрепенулась Мари. – Задумалась о другой жене для Фрэнка и совсем забыла… Давай-ка я это уберу. – И она спрятала трость среди воскресных костюмов Фрэнка, стараясь за напускной бодростью скрыть набежавшие слезы.

Начался снегопад, и гостьи поспешили домой. Мари проводила их до калитки и укутала миссис Ли, пока Александра снимала попону с лошади. Помахав вслед отъезжающей повозке, она вернулась в дом, взяла пачку писем, привезенную Александрой, однако читать не стала – повертела в руках, разглядывая иностранные марки, а потом просто сидела на кухне и смотрела в окно. Вокруг сгущались сумерки, озаряемые лишь красными отблесками огня в печи.

Мари прекрасно понимала, что письма Эмиля адресованы не столько Александре, сколько ей самой. Сестрам таких писем не пишут. Слишком уж они личные, очень уж красочно описывают веселую жизнь в старой столице Мексики под сильной рукой Порфирио Диаса[12]. Эмиль рассказывал о корридах и петушиных боях, церквях и фиестах, цветочных рынках и фонтанах, музыке и танцах, о людях, которых встречал в итальянских ресторанах. Короче говоря, такие письма молодой человек пишет женщине, когда хочет заинтересовать ее своей жизнью и занять место в ее мыслях.

Оставаясь одна или сидя над вечерним шитьем, Мари часто думала, каково жить там, где теперь Эмиль, – где повсюду цветы и уличные музыканты, разъезжают туда-сюда экипажи, а перед собором стоит маленький слепой чистильщик сапог, который может сыграть любую мелодию, бросая на каменные ступени крышки от баночек ваксы. Когда тебе всего двадцать три, а жизнь уже прошла, приятно дать волю воображению и окунуться в приключения юноши, у которого все еще впереди.

«А ведь если бы не я, – думала Мари, – Фрэнк сейчас тоже был бы, наверное, свободен и жил в свое удовольствие, окруженный всеобщим восхищением. Бедный Фрэнк, и ему наша свадьба не пошла на пользу. Боюсь, я впрямь настраиваю людей против него, как он и говорит. Отчего-то я все время его предаю. Может, не будь меня, он старался бы ладить с людьми. Я словно проявляю в нем все самое худшее».

Позже Александра вспоминала этот визит как последнюю хорошую встречу с подругой. С того дня Мари все больше уходила в себя и уже не была так непосредственна и откровенна. Казалось, ее гнетет тайная печаль. К тому же общению препятствовала погода: таких буранов на высокогорье не видали двадцать лет, и с Рождества до марта тропа среди полей была погребена под огромными сугробами. Чтобы навестить подругу, приходилось пускаться в объезд по гужевой дороге, что удлиняло путь вдвое. Они каждый вечер созванивались, однако в январе буран оборвал провода, и целых три недели телефон молчал, а почтальон не добирался до ферм из-за снежных заносов.

Мари часто навещала свою ближайшую соседку – разбитую ревматизмом старую миссис Хиллер, о которой некому было позаботиться, кроме хромого сына-сапожника, – а также при любой погоде ездила во французскую церковь. Она от всей души верила в Бога и горячо молилась за себя, за Фрэнка и за Эмиля, прося уберечь его от соблазнов веселого развратного города. Той зимой вера приносила ей особенное утешение. Церковь стала ближе и заполнила собой ноющую пустоту в сердце.

Мари старалась быть терпимее к мужу. По вечерам он обычно играл в карты со своими работниками, а она сидела рядом с шитьем или вязанием и пыталась проявлять дружеский интерес к игре, хотя мыслями витала среди полей, над которыми кружился снег, или в оцепеневшем саду, где с каждым днем росли сугробы, тяжелым грузом давившие на сердце. Перед сном она заходила на кухню, чтобы утеплить цветы, и часто подолгу стояла у окна, глядя на белые поля и снежные вихри над садом. Фруктовые деревья так заледенели, что невозможно было сломать ветку, не поранившись. И все же под ледяной коркой, у самых корней, теплилась тайна жизни, пульсируя, как кровь в жилах. Весна придет! О, несомненно, придет!