Ни назавтра, ни через день у Александры не нашлось времени навестить Мари. Работы на ферме было невпроворот – вспахивали кукурузные поля, и даже Эмиль ушел помогать с культиватором. По утрам Карл сопровождал Александру по делам, а днем и вечером они часами разговаривали. Эмиль, даром что в университете слыл атлетом, плохо переносил работу в поле и к вечеру уставал настолько, что не мог ни говорить, ни упражняться в игре на корнете.

В среду утром Карл поднялся еще до рассвета и тихонько вышел на улицу через кухонную дверь. У водокачки совершал традиционное утреннее омовение Айвар. Кивнув в знак приветствия, Карл быстрым шагом миновал сад и вышел на пастбище, где раньше пасли молочных коров.

На востоке разгорался рассвет, словно отблески подземного пожара где-то на краю света. Отраженная заря пламенела в капельках росы на серой траве. Карл поднялся на вершину второго холма, где пастбище Бергсонов граничило с бывшим пастбищем Линструмов, ныне Шабата, сел на землю и стал ждать рассвета. Именно здесь они с Александрой раньше доили коров – он со своей стороны изгороди, она со своей. Теперь Карл будто наяву видел, как она идет по короткой траве – юбки подколоты, голова не покрыта, в каждой руке по блестящему жестяному ведру – и вокруг разливается молочный свет раннего утра. Когда она вот так шла навстречу – спокойно, с непринужденно расправленными плечами и высоко поднятой головой, – ему представлялось, что она вышла прямиком из утра. С тех пор, когда Карлу случалось наблюдать восход за городом или на воде, он часто вспоминал шведскую девочку с ведрами для молока.

Погрузившись в размышления, он сидел на холме, пока над прерией не показалось солнце и не зазвучал в траве, настраиваясь, оркестр маленьких дневных существ. Бесчисленные птицы и насекомые зачирикали, защебетали, защелкали, засвистели, застрекотали на все лады. Свет заливал пастбище, растекаясь золотыми волнами в курчавой траве, на которой лежали длинные тени вернонии и молочая.

Карл перелез через изгородь и двинулся к пруду, однако вскоре обнаружил, что не одному ему не спится ранним утром. В низине, с ружьем в руках, осторожно шагал Эмиль в обществе молодой женщины. Они шли медленно и бесшумно, стараясь держаться поближе друг к другу, и Карл догадался, что они охотятся на уток. Едва молодые люди вышли на берег, утки с шумом поднялись в воздух. Загремели выстрелы, и пять птиц упали на землю. Охотники радостно засмеялись. Эмиль подобрал уток за лапки и опустил в расправленный передник своей спутницы. Взглянув на птиц, та погрустнела, подняла одну из них – истекающий кровью комок взлохмаченных, но все еще переливчатых перьев, – уронила обратно и горестно вскричала:

– Ах, Эмиль, что ты натворил!

– Хорошенькое дело! – возмущенно воскликнул тот. – Ведь ты сама попросила!

– Да знаю, знаю! – со слезами в голосе проговорила Мари. – Но я не подумала… Не выношу вида подстреленных птиц. Им так хорошо жилось, а мы все испортили!

Эмиль раздраженно хохотнул.

– Еще как испортили! Никогда больше не пойду с тобой охотиться, ты не лучше Айвара. Отдай! – И он выхватил добычу из ее передника.

– Не сердись, Эмиль! Айвар ведь прав насчет диких птиц. Они слишком счастливые, чтобы умирать. Ты же видел, как они взлетели. Испугались, но и не подозревали, что им причинят вред. Нет, больше никакой охоты!

– Ладно. Прости, что огорчил. – Во взгляде, с которым Эмиль смотрел на заплаканное лицо Мари, читалась до странности острая горечь.

Они медленно зашагали прочь, так и не заметив Карла. Тот провожал их глазами. Он почти не слышал слов и все же понял суть разговора. Встреча с двумя юными существами посреди пастбища ранним утром почему-то вызвала у него необъяснимую печаль, и он поспешил к дому, надеясь развеять ее завтраком.