За обедом Александра объявила, что днем они едут к Шабата.

– Редко бывает, чтобы я не виделась с Мари целых три дня. Еще подумает, что я променяла ее на старого друга.

После обеда, когда работники разошлись, Александра переоделась в белое платье, взяла шляпу от солнца, и они с Карлом отправились пешком через поля.

– Видишь, старая тропинка сохранилась. Так приятно, что она теперь вновь ведет к друзьям!

– Надеюсь, во всяком случае, что те не полностью меня заменили, – грустно улыбнулся Карл.

Александра взглянула на него с удивлением.

– Нет, конечно. Мари никак не может тебя заменить. И все же она стала мне настоящей подругой. Ты ведь не жалеешь, что мне теперь чуть менее одиноко?

Карл рассмеялся, смахнув волосы со лба краешком шляпы.

– Естественно, нет! Я благодарен уже за то, что этой тропинкой к тебе не ходят друзья со… скажем так, более настоятельными потребностями, чем могут быть у твоей маленькой чешки. – Он помог Александре перелезть через изгородь, а потом внезапно спросил: – Наша встреча тебя не разочаровала, пусть даже капельку? Не обманула твоих ожиданий?

Александра улыбнулась.

– Она их превзошла! Временами я немножко боялась твоего приезда. Ты привык жить там, где все быстро меняется, а здесь дни текут медленно и сами люди медлительны. Годы сливаются в один. Всего и забот, что погода, урожай да коровы. Как ты раньше ненавидел коров! – Она со смехом покачала головой.

– Вовсе нет – если мы доили их вместе. Этим утром я прогулялся до границы между пастбищами. И не высказать, сколько я там передумал! Удивительно: я могу откровенно говорить с тобой обо всем на свете, кроме тебя самой.

– Опасаешься обидеть? – предположила она, задумчиво глядя на Карла.

– Нет, боюсь шокировать. Ты так привыкла видеть свое отражение в тусклых глазах окружающих, что потряслась бы, расскажи я, какой тебя вижу. Однако ты наверняка замечаешь, что я тобой безмерно восхищен. Такое всегда чувствуется.

Покраснев, Александра смущенно рассмеялась.

– Я чувствую, что тебе нравлюсь, если ты об этом.

– А чувствуешь ли, когда нравишься другим?

– Что ж, иногда. В городе – в банках и окружных учреждениях – мужчины как будто всегда мне рады. Я и сама думаю, что приятнее вести дела с опрятным и хорошо выглядящим человеком, – буднично пояснила она.

– Вот как? – сухо заметил Карл и тихонько рассмеялся, открывая перед ней калитку Шабата.

Дома никого не было, лишь толстая рыжая кошка нежилась в лучах солнца на пороге кухни, и Александра повела друга в сад.

– Мари часто сидит там с шитьем. Я не стала предупреждать, что мы придем, иначе она бросилась бы печь торты и делать мороженое. Хватается за любой повод устроить пир горой!.. Узнаешь яблони?

Карл окинул деревья взглядом.

– Давали бы мне доллар за каждое ведро воды, что я сюда таскал… Наш бедный отец не отличался строгостью, но когда доходило до сада, делался безжалостен.

– Вот за это уважаю немцев: сады у них цветут, даже если все остальное не удается. Я так рада, что теперь эти деревья вновь кому-то дороги! Раньше, когда я сдавала ферму, арендаторы не утруждались заботиться о саде – приходилось этим заниматься нам с Эмилем. Пора бы, кстати, скосить здесь траву… А вот и Мари – лежит на траве. Мари-я-а! – позвала Александра.

Молодая хозяйка вскочила и бросилась навстречу гостям по лужайке, усеянной пятнами света и тени.

– Только посмотри на нее! Сущий крольчонок! – рассмеялась Александра.

Мари, запыхавшись от бега, широко раскинула руки и заключила подругу в объятья.

– Я уже начала думать, что ты вовсе не придешь! Понимаю, ты очень занята – Эмиль рассказал, что приехал мистер Линструм. Пойдемте в дом.

– А может, посидим здесь, в твоем любимом уголке? Карл хочет посмотреть на сад. Он много лет поливал эти деревья, надрывая спину.

Мари повернулась к гостю.

– Очень вам благодарна, мистер Линструм! Мы не купили бы эту ферму, если бы не сад, и тогда у меня не было бы Александры! – Она сжала руку подруги. – Ах, до чего приятно пахнет твое платье! Положила в сундук розмарин, как я и советовала?

Мари отвела гостей в северо-западный уголок сада, с одной стороны огражденный густой живой изгородью из шелковичных деревьев, а другой стороной граничащий с полем желтеющей пшеницы. Земля, шедшая здесь под уклон, была покрыта густой сочной травой, которую в других частях сада вытеснили сорняки. В кустах вдоль изгороди там и тут пламенел шиповник. Под белой шелковицей стояла старая скамья, рядом в траве виднелись книга и корзинка с рукоделием.

– Садись на скамейку, Александра, не то испачкаешь платье травой, – настояла Мари, а сама устроилась на земле у ног подруги. Карл сел чуть поодаль, спиной к полю, и стал наблюдать за женщинами. Александра бросила на траву свою шляпу, и Мари, не переставая говорить, перебирала загорелыми пальцами белые шляпные ленточки. Прелестная была картина: сияло солнце, листва укрывала подруг сетью теней. Старшая – вся белизна и золото, неколебимо спокойная – смотрела на младшую, ласково улыбаясь, а та – загорелая, с полными губами, с мерцающими желто-карими глазами – весело смеялась и болтала не умолкая. Карл хорошо запомнил удивительные глаза маленькой Мари Товески и теперь с интересом их рассматривал. Карюю радужку усеивали необычные пятнышки цвета подсолнечного меда или старого янтаря. Одни были крупнее других, и казалось, в глазах играют пузырьки света, как в бокале игристого, – или мерцают искры, будто в раскаленном горне. Мари легко возбуждалась, с одного дуновения разгораясь маленьким и все же неистовым пламенем. «Какая жалость, – думал Карл. – Ей бы гореть так для возлюбленного. До чего странно порой складывается жизнь».

Вскоре Мари вновь вскочила.

– Погодите минутку, я хочу вам кое-что показать! – И она унеслась куда-то в гущу яблонь.

– Очаровательное создание! – негромко проговорил Карл. – Неудивительно, что ее муж ревнует. Но умеет ли она просто ходить или всегда бегает?

– Всегда, – кивнула Александра. – Я мало с кем знакома, однако уверена, что на свете единицы таких, как она.

Мари вернулась, неся в руках ветку абрикосового дерева с бледно-желтыми румяными плодами, и положила ее на траву рядом с Карлом.

– Абрикосы тоже вы посадили? Такие красивые деревца!

Он потер между пальцев шероховатые, как промокательная бумага, синевато-зеленые листья, похожие на березовые, с навощенными красными стебельками.

– Думаю, да. Это ведь те самые, цирковые, Александра?

– Расскажем? – откликнулась та. – Будь хорошей девочкой, Мари, сиди смирно и не порти мне шляпку, а я расскажу тебе историю. Очень давно, когда мне было лет шестнадцать, а Карлу двенадцать, в Хановер приехал цирк, и мы все вместе, с Лу и Оскаром, отправились поглазеть на цирковую процессию – на само-то представление денег не было. Мы ехали в хвосте за цирком до самого поля, а потом еще некоторое время стояли за оградой, пока в шатре не началось представление. Тогда Лу объявил, что мы выглядим дураками, торча снаружи посреди пастбища, и мы, очень грустные, вернулись в Хановер. На улице французский торговец продавал абрикосы по двадцать пять центов за пек[10]. Мы в жизни не видали таких фруктов. Родители дали нам немного денег на сладости, и я купила два пека, а Карл еще один. Все сразу повеселели! Косточки мы сохранили на память, а потом посадили, но к тому времени как Карл уехал, деревья еще не плодоносили.

– А вот теперь он вернулся и может попробовать свои абрикосы! – воскликнула Мари. – Замечательная история! Я вас немного помню, мистер Линструм, мы встречались в Хановере, когда дядя Джо привозил меня в город. Вы всегда покупали в аптеке карандаши и тюбики краски, а однажды, пока я ждала дядю, нарисовали мне птичек и цветы на оберточной бумаге. Я потом долго их хранила. Вы казались мне очень романтичным – такие черные глаза, да еще и рисовать умеете!

– Помню, – улыбнулся Карл. – Это в тот раз дядя купил вам механическую игрушку – качающую головой турчанку с кальяном?

– Да-да-да! Музыкальная шкатулка – такая красивая! Я знала, что нехорошо просить ее у дяди Джо – ведь он обязательно купит, потому что из салуна вышел в приподнятом настроении. Ему игрушка тоже понравилась – как он хохотал! Но дома тетя выбранила его за то, что он тратит деньги на глупости, когда по хозяйству столько расходов. А все-таки мы каждый вечер заводили шкатулку, и тетя смеялась до слез вместе с нами, глядя, как турчанка качает головой в такт музыке. Помнится, у нее было прехорошенькое личико и позолоченный полумесяц на тюрбане.

Карл и Александра просидели в гостях еще около получаса и уже собирались уходить, когда на ведущей к дому дорожке показался крепкий молодой мужчина в комбинезоне и синей рубашке. Он тяжело дышал, словно после бега, и сердито бормотал себе под нос. Мари бросилась к нему, схватила под руку и подтолкнула к гостям.

– Фрэнк, знакомься, это мистер Линструм!

Фрэнк снял широкополую соломенную шляпу, кивнул Александре и поприветствовал Карла, блеснув ровными белыми зубами. Докрасна загоревший, с густой трехдневной щетиной, он все же был красив, несмотря на гневное выражение лица, выдававшее нетерпеливую и вспыльчивую натуру.

Едва поздоровавшись с гостями, Фрэнк повернулся к жене и возмущенно заявил:

– Старуха Хиллер опять пустила свиней в мою пшеницу! Говорю тебе, еще раз – и я иду в суд!

– Фрэнк, у нее ведь никого нет, только хромой мальчик. Она справляется как может, – примирительным тоном объяснила Мари.

Александра предложила:

– Почему бы вам не помочь ей укрепить изгороди, чтобы свиньи не разбредались? В конечном счете сэкономите время.

Фрэнк напрягся.

– Нет уж, обойдется. Я держу свиней в загоне – и остальные пусть держат. Раз Луис чинит обувь, может починить и изгородь.

– Возможно, – спокойно согласилась Александра. – Но иногда помощь соседям окупается. До встречи, Мари, жду тебя в гости.

С этими словами она решительно зашагала прочь. Карл последовал за ней.

Фрэнк зашел в дом и бросился на диван лицом к стене, сжав кулаки. Мари наклонилась над ним и ласково погладила по плечу.

– Бедный мой Фрэнк, так бежал, что голова разболелась! Давай-ка я сварю тебе кофе.

– Ну а что мне делать? – вскричал Фрэнк. – Пусть старухины свиньи топчут мою пшеницу? Для этого я работаю как проклятый?

– Не переживай, Фрэнк, я снова поговорю с миссис Хиллер. Честное слово, в прошлый раз, когда свиньи разбежались, она едва не плакала, до того ей было стыдно.

Фрэнк рывком перевернулся на другой бок.

– Опять ты заодно с ними против меня! Все знают: можно взять и сломать мою сенокосилку, топтать мою пшеницу – ты и слова не скажешь!

Мари поспешила на кухню. Когда она вернулась с чашкой кофе, Фрэнк уже крепко спал. Она села рядом и очень долго смотрела на него, глубоко задумавшись, а в шесть ушла ужинать, тихонько закрыв за собой дверь. Мари всегда жалела мужа, когда он так распалялся, и сочувствовала соседям, которым приходилось терпеть его грубость и вздорность. Она прекрасно понимала, какого труда это стоит, и сознавала, что люди терпят Фрэнка только ради нее.