Карл изменился намного меньше, чем можно было ожидать: не сделался прилизанным самодовольным горожанином, сохранил прежнюю непритязательность, индивидуальность и своенравие. Даже одежда – свободный твидовый жакет и рубашка с очень высоким воротником – выдавала оригинальность его вкусов. Не утратил он и склонности уходить в себя, отгораживаться от всего мира, будто опасаясь боли, – словом, оставался чересчур застенчивым для своих тридцати пяти лет. Впрочем, выглядел он старше. Черные волосы по-прежнему свисали наискось над бледным лбом, но уже редели на макушке, а вокруг глаз раскинулась сеть безжалостных морщин. Острые задранные плечи и сутулая спина делали Карла похожим на усталого немецкого учителя в отпуске. Умное подвижное лицо было неизменно печальным.

Вечером после ужина Карл и Александра сидели посреди цветника под сенью клещевины. Посыпанные гравием дорожки поблескивали в лунном свете, за калиткой расстилались белые спящие поля.

– Все думаю, как странно складывается жизнь, – признался Карл. – Я годами гравировал чужие картины вдали от дома, а ты осталась здесь и теперь сама себе хозяйка. – Он указал сигарой на спящие поля. – И как только тебе – всем вам! – удалось добиться такого процветания?

– Мы ничего особенного не делали, Карл, это все земля. Она подшучивала над людьми, притворяясь бедной, потому что никто не умел правильно за ней ухаживать, а потом внезапно сама раскрылась. Проснулась, потянулась и стала такой большой, такой богатой, что и мы неожиданно разбогатели, не сходя с места. Что до меня, ты ведь знаешь, как я начала скупать землю. Многие годы экономила и занимала – до того, что неловко было появляться в банках. А потом в одночасье все переменилось, и люди сами стали предлагать мне деньги, в которых я уже не нуждалась! Тогда я построила этот дом – для Эмиля. Ты бы его видел, Карл! Он разительно отличается от всех нас.

– Чем?

– О, вот посмотришь! Уверена: именно ради такого сына, как Эмиль, отец покинул Старый Свет – чтобы дать ему шанс. На первый взгляд он обычный американский мальчик, закончил в июне университет штата – однако в душе куда больший швед, чем любой из нас. Временами так напоминает мне отца необузданностью чувств, что делается страшно.

– Он останется с тобой на ферме?

– Эмиль будет делать что захочет, – с ласковой твердостью сказала Александра. – У него будет шанс, настоящий шанс – вот ради чего я трудилась! Иногда он думает пойти в юристы, а недавно заговорил о том, чтобы поехать на песчаные холмы и купить еще земли. Временами впадает в уныние, как отец. Впрочем, надеюсь, покупать он ничего не станет – у нас и без того наконец-то хватает земли! – добавила она со смехом.

– А как Лу и Оскар? Они, видно, тоже хорошо устроены?

– Да, очень хорошо. И все же они другие. Теперь, когда у них свои фермы, мы редко видимся. Когда Лу женился, мы разделили землю поровну. Они ведут хозяйство по-своему и, боюсь, не слишком-то одобряют мой подход. Наверное, считают меня чересчур независимой. Однако я столько лет могла полагаться только на себя, что уже вряд ли изменюсь. В целом мы приятны друг другу ровно в той мере, в какой это свойственно братьям и сестрам. И я очень привязана к старшей дочери Лу.

– Пожалуй, прежние Лу и Оскар нравились мне больше, а они, наверное, того же мнения обо мне. Я даже… Только никому не говори! – с улыбкой предупредил Карл, наклоняясь ближе к Александре. – Я даже думаю, что мне больше нравилось, как здесь было раньше. Нет, край прекрасный, но все эти годы меня не покидали воспоминания о его диком очаровании. Теперь, видя молочные реки и кисельные берега, я чувствую себя как в старой немецкой песне: «Wo bist du, wo bist du, mein geliebtest Land?[9]» А у тебя так не бывает?

– Порой, когда думаю об отце, матери и всех тех старых соседях, которых больше нет… – Александра помолчала, задумчиво глядя на звезды. – Мы помним времена, когда на месте кладбища была дикая прерия, Карл, а теперь…

– А теперь там вновь пишется старая история, – негромко откликнулся он. – Не странно ли? У человеческой жизни всего два или три сюжета, которые повторяются и повторяются с неизбывной силой, словно в первый раз. Как песня жаворонка, который тысячи лет выводит одни и те же пять нот.

– О да! Молодые чересчур спешат жить. И все же иногда я им завидую. Взять, например, мою маленькую соседку – ту, что купила вашу старую ферму. Никому другому я бы ее не продала, но эту девочку всегда любила. Помнишь, наверное, малышку Мари Товески из Омахи, которая часто приезжала в гости к дяде? В восемнадцать она сбежала из монастырской школы и вышла замуж, безумная! Сюда приехала уже молодой женой, с отцом и мужем. Тот не имел ни цента капитала, и старик хотел обеспечить молодых землей. Мари понравилась ваша ферма, а я была рада получить ее в соседки и с тех пор ни разу не пожалела. Ради нее даже стараюсь ладить с Фрэнком.

– Это ее муж?

– Да. Он строптивец, хотя большинство чехов миролюбивы. Считает, видимо, что здесь его недостаточно ценят, и ревнует все: свою ферму, своих лошадей, свою хорошенькую жену, которая, как и в детстве, всем нравится. Иногда я хожу с Эмилем в католическую церковь, и меня забавляет наблюдать, как за спиной у весело щебечущей Мари стоит угрюмый Фрэнк с таким видом, будто готов сожрать живьем всех вокруг. Он неплохой сосед, но, чтобы с ним ладить, нужно постоянно вокруг него суетиться и показывать, будто считаешь его очень важным человеком, совсем не похожим на остальных. Нелегко вести себя так целый год напролет.

– Сомневаюсь, что ты на такое вообще способна, Александра, – с усмешкой заметил Карл.

– Во всяком случае, я стараюсь – ради Мари, – твердо сказала Александра. – Ей и так нелегко: слишком уж молодая и красивая для такой жизни. Мы все намного старше и медлительнее. Но такие, как она, легко не сдаются. Может проработать весь день, проплясать всю ночь на чешской свадьбе, а наутро возить сено вместо своего сердитого мужа. Я тоже способна усердно трудиться, но никогда у меня не было столько сил, как у Мари. Завтра свожу тебя к ней.

Карл выбросил окурок в куст клещевины и вздохнул.

– Да, пожалуй, надо навестить старую ферму… Я боюсь того, что напоминает мне о самом себе. Потребовалось мужество, чтобы вообще приехать. Не рискнул бы, если бы не хотел так сильно тебя увидеть.

Александра внимательно посмотрела на него спокойным взглядом и откровенно спросила:

– Почему ты боишься, Карл? Отчего недоволен собой?

Он поморщился.

– Как ты прямолинейна! Ничуть не изменилась. Неужели я так быстро себя выдал? Что ж, видишь ли, от профессии мне ждать нечего. Гравировка по дереву вышла из моды еще до того, как я начал. Теперь большой спрос на дешевую работу по металлу – ретушировать плохие фотографии, исправлять дурные рисунки и портить хорошие. Я сыт этим по горло. – Карл нахмурился. – Всю дорогу из Нью-Йорка я думал, как обмануть тебя, представиться завидным мужчиной – и вот, признаюсь в первый же вечер. Я массу усилий прилагаю к тому, чтобы произвести на людей впечатление, и, что самое смешное, еще ни разу никого не обманул. Таких, как я, слишком много – нас узнают с ходу.

Он замолчал. Александра с озадаченным видом откинула волосы со лба.

– Понимаешь, по здешним меркам я неудачник, – спокойно объяснил Карл. – Не смог бы купить и одного из твоих кукурузных полей. В моей жизни было много интересного, но мне совершенно нечего предъявить.

– Ты можешь предъявить себя, Карл. Я с радостью обменяла бы свою землю на твою свободу.

Он печально покачал головой.

– Очень часто свободный человек – просто никому не нужный человек. Здесь ты – личность, у тебя есть история, по тебе будут скучать. А в городах тысячи таких же неприкаянных, как я. Мы все похожи: без связей, без знакомств, без имущества. Когда мы умираем, никто не знает, где нас хоронить, оплакивают лишь квартирная хозяйка и лавочник, а единственное, что остается после нас на земле, – сюртук да скрипочка, или мольберт, или пишущая машинка, или чем еще мы зарабатывали на жизнь. Все, чего мы добились, – в срок вносить безумную арендную плату за возможность занимать несколько квадратных футов поближе к центру событий. У нас нет ни дома, ни места, ни близких. Вся наша жизнь – на улицах, в парках, в театрах. Сидим в ресторанах и концертных залах, смотрим на сотни себе подобных и содрогаемся.

Александра молчала, задумчиво глядя на серебристое отражение луны в пруду, но Карл чувствовал, что она понимает. Наконец она медленно проговорила:

– И все же я хотела бы, чтобы Эмиль вырос так, а не как его старшие братья. Здесь мы тоже платим высокую цену, только иначе: костенеем и делаемся тяжелыми на подъем. Неспособны, как ты, легко сорваться с места, а наши мысли становятся тягучими и неповоротливыми. Если бы мир ограничивался моими кукурузными полями, если бы за горизонтом ничего не было, я не видела бы особого смысла трудиться. Нет, я предпочитаю, чтобы Эмиль походил на тебя, а не на братьев, и ощутила это, едва тебя увидела.

– Интересно почему? – спросил Карл.

– Не знаю. Может быть, я как Кэрри Йенсен, сестра одного из моих наемных работников. Она всю жизнь прожила в этих краях, а несколько лет назад впала в тоску и перестала видеть смысл в повторяющихся буднях. Даже пыталась покончить с собой, и тогда встревоженная семья отправила ее в Айову – навестить родственников. Вернулась она повеселевшей и сказала, что в таком большом интересном мире и жить хочется. Ее примирили с жизнью красивые мосты через Платт и Миссури, а меня – то, что мир не стоит на месте.