И все же Александре пришлось вернуться к разговору об отправке Айвара в лечебницу. В воскресенье к обеду пришли братья с женами. Она пригласила их именно в этот день, поскольку Эмиль, ненавидевший семейные застолья, уехал веселиться на свадьбу Амадея Шевалье к французам. Обед подали в столовой, где лакированная мебель, цветное стекло и бесполезный фарфор соответствовали стандартам новоиспеченных богачей. Александра сдалась на милость хановерскому мебельщику, и тот приложил все усилия, чтобы ее столовая походила на витрину магазина. Сама она в этом ничего не понимала и охотно покорялась общепринятому мнению: чем бесполезнее и бессмысленнее предмет, тем выше его декоративная ценность. Это казалось разумным. Любя простые практичные вещи, Александра тем не менее позаботилась о том, чтобы иметь в парадных комнатах изящные до неудобства кувшины, чаши для пунша и подсвечники, которые удовлетворяли вкусам гостей, находивших приятными такие символы процветания.

На обед собралась вся семья, кроме Эмиля и жены Оскара, которая, говоря принятым в этих краях языком, «сейчас пока не выезжала». Оскар расположился в конце стола, а его сыновья, четыре кудрявых мальчика от пяти до двенадцати лет, уселись вдоль одной из сторон. Взрослые братья Бергсоны изменились мало – просто, как говорила когда-то Александра, еще больше сделались собой. Лу теперь выглядел старшим: в уголках глаз на узком сообразительном лице появились морщины. Гладкое круглое лицо Оскара носило обманчиво туповатое выражение: на самом деле он преуспевал больше брата, что подпитывало тревожность и раздражительность Лу, усугубляя его склонность делать все напоказ. Среди соседей Лу слыл хитрецом – недаром в его глазах, по словам Айвара, было что-то лисье. При своих склонностях он, естественно, интересовался политикой, без конца обивал пороги окружных учреждений и участвовал во всевозможных съездах, пренебрегая хозяйством.

Его жена, Энни Ли, с годами стала удивительно походить на мужа: лицо удлинилось и заострилось, в глазах сквозила готовность к нападению. Она укладывала соломенные локоны в высокую прическу «помпадур», без меры украшала себя кольцами, цепочками, брошками и носила узкие туфли на высоких каблуках, делавшие походку неестественной. Наряды составляли главный предмет ее забот, и за столом Энни без конца одергивала дочь, боясь, что та запачкает ей платье.

Застольная беседа велась на английском. Жена Оскара, родом из малярийных краев Миссури, стыдилась мужа-иностранца, поэтому их сыновья не знали ни слова по-шведски. Дома у Лу время от времени говорили на шведском, но Энни страшилась попасться на этом не меньше, чем когда-то ее мать – предстать босой перед миссис Бергсон. Оскар по-прежнему разговаривал с сильным акцентом, а вот Лу не отличался выговором от уроженцев Айовы.

– На съезде в Гастингсе, – рассказывал он, – я повстречался с управляющим лечебницы и описал ему симптомы Айвара. Тот заявил, что расстройство из самых серьезных и лишь чудом старик еще никому не навредил.

Александра добродушно рассмеялась:

– Ах, Лу, какие глупости! Будь их воля, доктора всех нас объявили бы сумасшедшими. Без сомнения, у Айвара есть свои странности, но он куда разумнее доброй половины моих работников.

С яростью разделывая жареного цыпленка, Лу возразил:

– Думаю, доктор знает, что говорит, Александра. Он очень удивился тому, что ты терпишь Айвара. По его мнению, тот не сегодня завтра спалит амбар или набросится на тебя и твоих девушек с топором.

Тут прислуживавшая за столом Сигна прыснула и спешно ретировалась на кухню. В глазах Александры плескалось веселье.

– Не сердись на нее, Лу, очень уж смешные вещи ты говоришь. Все мы прекрасно знаем, что Айвар совершенно безвреден. Скорее я сама наброшусь на девушек с топором.

Покраснев, Лу подмигнул жене и заявил:

– Как бы там ни было, соседи долго молчать не станут. Он может и чужой амбар спалить. Стоит одному собственнику из нашего района пожаловаться в городское управление, и Айвара заберут силой. Лучше отошли его сама, зачем тебе неприятности?

Александра добавила подливки в тарелку одной из своих маленьких племянниц и ответила:

– Что ж, Лу, если кто-нибудь из соседей попробует так поступить, я добьюсь, чтобы меня назначили опекуншей Айвара, и доведу дело до суда, вот и все. Меня он полностью устраивает.

– Передай консервы, Лу, – попросила Энни, бросив на мужа многозначительный взгляд. У нее были свои причины не желать ссоры с золовкой. – Александра, а тебя не смущает, что Айвар везде разгуливает? Ведь это позорное зрелище вынуждает людей держаться подальше, а между тем у тебя так хорошо все обустроено! Вот мои девочки, например, боятся его до смерти – правда, Милли?

Милли – упитанная пятнадцатилетняя девочка с кремовой кожей, квадратными белыми зубками и короткой верхней губой, несмотря на модную высокую прическу, внешне напоминала покойную миссис Бергсон, любила уют и обладала спокойным веселым нравом. Пропустив вопрос мимо ушей, она широко улыбнулась тете, с которой чувствовала себя гораздо свободнее, чем с матерью. Александра подмигнула племяннице.

– Милли незачем бояться Айвара, ведь она его любимица. Я считаю, что Айвар имеет такое же право одеваться и мыслить по-своему, как любой из нас. Тем не менее я прослежу, чтобы он никому не доставлял неприятностей, и буду держать его при себе, так что не тревожься об этом больше, Лу. Лучше расскажи про вашу новую ванну. Как она работает?

Энни ответила за мужа, чтобы дать тому время успокоиться:

– Ах, просто замечательно работает! Лу оттуда не вытащишь. Он теперь намывается по три раза в неделю и выливает на себя всю горячую воду. А мне кажется, вредно сидеть в воде так долго… Александра, тебе тоже стоит установить у себя ванну!

– Я подумываю об этом. Готова даже поставить ее в амбаре у Айвара, если это всех успокоит. Но прежде ванны я собираюсь купить пианино для Милли.

Оскар поднял голову от тарелки.

– На что Милли пианино? Чем плох орган? Пусть играет в церкви.

Энни смутилась. Она умоляла Александру не упоминать о пианино при Оскаре, поскольку тот завидовал милостям, которыми сестра осыпала детей Лу. С его собственной женой Александра не ладила.

– Это ничуть не помешает Милли играть в церкви, и она продолжит заниматься органом. Однако важно не переусердствовать – ее учитель говорит, что это портит туше, – с нажимом сказала Энни.

– Что ж, Милли, видно, стала слишком хороша для органа, чего не скажешь о многих взрослых, – без обиняков заметил Оскар, скептически приподняв бровь.

Энни вздернула подбородок.

– Верно, она отлично играет и в следующем году будет выступать на выпускном в городской школе!

– Я считаю, что Милли заслуживает пианино, – твердо заявила Александра. – Соседские девочки годами берут уроки, но лишь она способна сыграть, если просят. Знаешь, когда мне захотелось купить тебе пианино, Милли? Когда ты выучила старые шведские песни из сборника дедушки. Он имел чудесный тенор и в молодости любил петь с моряками на верфи, когда я была не больше Стеллы, – добавила она, указывая на младшую дочь Энни.

Девочки, как по команде, посмотрели на карандашный портрет Джона Бергсона, висевший в гостиной. Александра заказала срисовать его с маленького фотоснимка, который мистер Бергсон сделал для друзей перед отъездом из Швеции. Стройный мужчина тридцати пяти лет, с мягкими вьющимися волосами и свисающими усами задумчиво смотрел вдаль, словно его печальным глазам уже открылся Новый Свет.

После ужина Лу и Оскар отправились в сад собирать вишню – ни у одного из них не хватало терпения вырастить собственную. Энни болтала на кухне с девушками: те могли порассказать ей о домашнем хозяйстве больше, чем сама Александра, и она умело пользовалась добытыми сведениями в отношениях с Лу. Нанять прислугой фермерских дочерей теперь было трудно, поэтому служанок Александра выписывала из Швеции. Она оплачивала им проезд, и девушки работали у нее, пока не выйдут замуж, а тогда их сменяли сестры и кузины из Старого Света.

Александра повела своих трех племянниц в цветник. Она любила девочек, особенно Милли, которая время от времени приезжала на недельку погостить. Александра читала ей старые книги о домоводстве или рассказывала о том, как жилось на высокогорье в прежние времена. И вот, пока они гуляли между цветочных клумб, на вершину холма выехала коляска и остановилась у калитки. Из коляски вышел мужчина и о чем-то заговорил с кучером. Девочки, спрятавшись за тетиной спиной, с оживленным любопытством выглядывали между веток клещевины, дивясь наряду, перчаткам и необычной заостренной бороде приезжего. Тот стоял у калитки, держа шляпу в руке, и с улыбкой смотрел на медленно шагающую к нему хозяйку дома. Когда она подошла ближе, он приятным низким голосом проговорил:

– Не узнаешь, Александра? А вот я бы тебя везде узнал!

Закрывшись ладонью от солнца, она всмотрелась в гостя и бегом бросилась к калитке.

– Быть не может! Неужели это Карл Линструм? Ну конечно, Карл! – ахнула Александра и протянула к нему руки. – Сэди, Милли, бегите к папе и дяде Оскару, скажите, что приехал наш старый друг Карл Линструм. Скорей!.. Ах, Карл, но какими судьбами? Глазам своим не верю! – Она смахнула слезы радости и рассмеялась.

– Значит, ты мне рада и пустишь переночевать? Не мог же я побывать в этих краях, не повидавшись с тобой. А ты почти не изменилась – веришь ли, я так и думал! Ты просто не можешь перемениться. До чего же красивая! – Отступив на шаг, он с восхищением оглядел подругу. Та покраснела и вновь рассмеялась.

– Карл, ты – с бородой! Как я могла тебя узнать – ведь ты уехал совсем мальчиком! – Александра потянулась к чемодану, а когда гость перехватил его, всплеснула руками. – Вот видишь, я себя выдала. Ко мне приезжают одни женщины, и я не знаю, как себя вести. А где остальной багаж?

– В Хановере. Я прогощу у тебя всего несколько дней – еду на побережье.

Они зашагали по дорожке к дому.

– После стольких лет – несколько дней? – Александра пригрозила ему пальцем. – Нет уж, ты попался и так легко не отделаешься! – Она ласково погладила друга по плечу. – Погости у меня как следует, в память о былых временах. Обязательно ли тебе вообще ехать на побережье?

– Еще как обязательно! Я ведь охотник за удачей. Из Сиэтла двинусь на Аляску.

– На Аляску? – с изумлением переспросила Александра. – Ты собираешься писать индейцев?

– Писать? – озадаченно нахмурился Карл. – Ах, нет, Александра, я не художник, я гравер.

– Но у меня в кабинете висят твои картины…

Он перебил:

– Это всего лишь акварельные этюды для развлечения. Я прислал их тебе на память, а не потому, что они хороши… Как же чудесно ты все здесь устроила, Александра! – Обернувшись, гость окинул взглядом широкие поля, изгороди, пастбища, расстилавшиеся до горизонта, словно карта. – И подумать не мог, что такое возможно. До чего же у меня бедное воображение!

Тут на холме показались Лу и Оскар. Они возвращались из фруктового сада и, завидев Карла, не ускорили шаг, напротив – шли медленно, будто тянули время, и не смотрели в его сторону. Александра помахала братьям.

– Думают, я их разыгрываю… Идите скорей, это Карл Линструм, наш старый добрый Карл!

Приблизившись, Лу искоса взглянул на него и протянул руку.

– Рад видеть.

– Здорово, – буркнул подошедший следом Оскар.

Карл гадал: братья смущены или просто ему не рады?.. Александра повела всех к крыльцу, на ходу рассказывая:

– Карл едет в Сиэтл, а оттуда на Аляску.

Уставившись на желтые ботинки гостя, Оскар поинтересовался:

– У тебя там дела?

Карл рассмеялся.

– Да, и неотложные. Я намерен разбогатеть. Работать гравером очень интересно, но совсем не выгодно. Хочу попробовать себя в золотодобыче.

Александра мысленно отметила тактичность его ответа. Лу взглянул на Карла с некоторым интересом.

– Уже занимался чем-нибудь подобным?

– Нет, но собираюсь объединиться с другом, который приехал туда из Нью-Йорка и добился успеха. Предлагает меня научить.

– Говорят, зимой там жутко холодно, – заметил Оскар. – Думал, туда весной едут.

– Верно. Мой друг планирует провести зиму в Сиэтле, и я присоединюсь к нему, чтобы разузнать побольше о старательстве, а весной мы двинемся на север.

– Это сколько же тебя не было в наших краях? – с сомнением спросил Лу.

– Шестнадцать лет. Тебе ли не помнить, ведь ты женился сразу после нашего отъезда.

– Поживешь у нас? – спросил Оскар.

– Несколько дней, если Александра позволит.

– Захочешь, наверное, навестить свою старую ферму, – смягчившись, заметил Лу. – Ее теперь не узнать, хотя остатки вашей землянки сохранились – Александра не разрешила Фрэнку Шабата их срыть.

Навстречу им вышла Энни (которая, едва прознав о госте, принялась поправлять прическу, разглаживать кружево на платье и сожалеть, что не выбрала другой наряд) и представила Карлу трех своих дочерей. Взбудораженная городским обликом гостя, она громко болтала, то и дело встряхивая головой.

– И ты до сих пор не женат? Подумать только, в таком-то возрасте! Ну ничего, дождись Милли, она скоро подрастет… Да, еще у нас есть мальчик – младшенький, остался дома с бабушкой. Обязательно приходи в гости – повидаться с мамой и послушать, как Милли играет. Она у нас музыкант, а еще выжигает по дереву. Такую красоту делает!.. Да, она ходит в городскую школу и на два года младше всех в своем классе.

Милли болтовня матери явно доставляла неловкость. Карлу понравились ее нежное личико и невинные счастливые глаза.

– Не сомневаюсь, что она умница! – Взяв девочку за руку, он задумчиво проговорил: – На кого же она походит… Ах, да ведь на вашу мать, Александра! Наверняка миссис Бергсон выглядела в юности точно так же. А любит ли Милли бегать по полям, как вы с Александрой когда-то, Энни?

Та запротестовала:

– Бог мой, нет, конечно! С тех пор здесь все изменилось. Милли растет в совсем других условиях. Когда девочки подрастут достаточно, чтобы выйти в свет, мы отдадим дом в аренду и переедем в город, многие сейчас так делают. Лу хочет заняться бизнесом.

Тот усмехнулся и заметил:

– Во всяком случае, так она говорит… Давай-ка собирайся, Айвар уже запрягает, – добавил он, обращаясь к Энни. Спровадив ее, Лу уселся на крыльце и, обстругивая деревяшку, хвастливо поинтересовался: – Ну и как вам, ньюйоркцам, Уильям Дженнингс Брайан? В девяносто шестом мы здорово напугали Уолл-стрит и обязательно повторим. Причем дело не только в серебре[7]. – Он с загадочным видом кивнул. – Многое надо изменить. Запад громко заявит о себе.

– Уж это у него хорошо получается, чего не скажешь об остальном, – рассмеялся Карл.

Лу покраснел до корней волос.

– Ничего, мы только начали! Мы начинаем сознавать свою ответственность перед страной. Там у вас, видно, люди слишком робкие, иначе давно пошли бы маршем на Уолл-стрит и взорвали все к чертям. Динамитом, – с угрозой пояснил он.

Карл даже не знал, как отвечать на эти комически серьезные речи.

– Стоит ли понапрасну переводить динамит? Все лишь продолжится на другой улице – название не имеет значения. Собственно, чем вы здесь недовольны? Ведь это единственное по-настоящему безопасное место, даже Моргану до вас не добраться[8]. И богаты вы, как бароны! Достаточно раз проехаться по округе, чтобы заметить.

– Теперь у нас гораздо больше поводов поднять голос, чем когда мы были бедны, – многозначительно произнес Лу. – Мы теперь многое понимаем!

Айвар подогнал коляску к калитке. Из дома вышла Энни в шляпке, похожей на модель линкора. Карл подал ей руку и проводил до коляски, а Лу задержался, чтобы поговорить с сестрой.

– Как думаешь, зачем он приехал?

– Как зачем? Навестить меня. Я несколько лет его умоляла.

Оскар взглянул на Александру.

– Он не предупреждал, что едет?

– Нет. А зачем? Я писала, что всегда его приму.

Лу пожал плечами.

– Непохоже, чтобы он многого добился. Так мотаться по стране!

– Он никогда ничего собой не представлял, – глубокомысленно изрек Оскар.

Александра поспешила к калитке, где Энни удерживала Карла, без умолку болтая о своем новом столовом гарнитуре.

– Обязательно приводи мистера Линструма в гости в самом скором времени, только сначала позвони мне! – велела она, и Карл подсадил ее в коляску.

Айвар с непокрытой головой держал лошадей. Подошел Лу, уселся впереди, взял у него поводья и покатил прочь, ни с кем не попрощавшись. Оскар подхватил на руки младшего сынишку и зашагал по дороге. Трое остальных бежали следом.

Карл, придерживая калитку для Александры, с веселым смехом проговорил:

– Обитатели высокогорья подают большие надежды, да?