Александра уже сидела во главе длинного обеденного стола, покрытого красной скатертью, когда Эмиль проскользнул на свое место справа от нее. Если не было гостей, она всегда обедала со своими работниками. Три хорошенькие молоденькие шведки, нанятые для работы по дому, резали пироги, наполняли кофейные чашки, расставляли тарелки с хлебом, мясом и картошкой, все время сталкивались, хихикали и тратили уйму времени даром. Но ради веселого смеха Александра и держала в доме этих юных созданий, хотя прекрасно справилась бы с работой одна. Девушки, с их романами, нарядами и длинными письмами из дома, немало забавляли хозяйку и составляли ей компанию, когда Эмиль уезжал на учебу.

К самой молоденькой, Сигне, с красивой фигурой, веснушчатыми румяными щеками и соломенными волосами, Александра была особенно привязана, однако и наблюдала за ней строже всех: в обеденное время, в присутствии мужчин, та часто бывала чересчур игрива, отчего без конца проливала то кофе, то сливки. Считалось, что один из шестерых работников, Нильс Йенсен, за ней ухаживает, хотя держался он настолько невозмутимо, что серьезность его намерений не ясна была никому, и меньше всего самой Сигне. Когда она прислуживала за столом, Нильс угрюмо провожал взглядом каждое ее движение, а по вечерам имел обыкновение сидеть у печи и наблюдать за девушкой, наигрывая грустные мелодии на гармонике. Однажды Александра спросила Сигну, насколько это всерьез. Спрятав руки под передник, та робко ответила: «Не знаю, мэм, а только он по всякому поводу так распекает меня, будто хочет жениться».

По левую руку от Александры сидел босоногий старик в длинной голубой рубахе с открытым воротом. За прошедшие годы его седая грива не поредела, однако маленькие голубые глаза побледнели и стали слезиться, а красное лицо увяло, словно яблоко, провисевшее зиму на ветке. Когда двенадцать лет назад у Айвара отняли землю по причине ненадлежащего пользования, Александра приняла его в круг своих домочадцев. Слишком старый, чтобы работать в поле, он запрягал и распрягал лошадей, а также следил за здоровьем скота. Иногда зимними вечерами Александра приглашала его в гостиную и с удовольствием слушала, как хорошо он читает Библию. Айвар сторонился людского жилья, поэтому жил в амбаре, где его радовало соседство лошадей и, как он говорил, отсутствие соблазнов, хотя в чем они заключаются, никто не знал. Холодными вечерами старик допоздна сидел у огня в кухне и плел гамаки или чинил упряжь, а потом, после долгой молитвы, надевал длинную куртку из воловьей кожи и отправлялся спать к себе в амбар.

Сама Александра изменилась очень мало – разве что стала полнее и румянее, веселее и энергичнее, чем в юности. Она была все так же спокойна и рассудительна, по-прежнему смотрела на мир ясными глазами и неизменно заплетала волосы в две косы, уложенные вокруг головы. Непослушные кудряшки, выскользнувшие из прически, делали ее похожей на махровый подсолнечник, вроде тех, что росли на границах овощных грядок. Летом кожу всегда покрывал загар, поскольку шляпку Александра чаще носила на локте, чем на голове. И все же под приоткрытым воротником или приподнятыми манжетами проглядывала совершенно белоснежная гладкая кожа, какая бывает только у шведок.

За столом Александра разговаривала мало, зато поощряла остальных и внимательно выслушивала своих работников, даже когда они говорили глупости. На этот раз Барни Флинн, рослый рыжеволосый ирландец, который работал на ферме уже пять лет и негласно считался старшиной, принялся ворчать по поводу нового силосного хранилища, построенного нынешней весной. Это был первый силос на высокогорье, и соседи Александры, равно как и рабочие, отнеслись к затее с подозрением.

– Конечно, если от него не будет толку, нам хватит корма и без этого, – снисходительно заметил Барни.

Нильс Йенсен, угрюмый ухажер Сигны, вставил:

– Лу говорит, что ему даром не надо никакого силоса – у скота от него вздутие. Он слышал, у кого-то четыре лошади сдохли от этой дряни.

Александра перевела взгляд с Барни на Нильса.

– Что ж, единственный способ узнать наверняка – попробовать. У нас с Лу разные представления о корме для скота, и это хорошо. Не годится, чтобы все члены семьи думали одинаково – так далеко не уедешь. Лу может учиться на моих ошибках, а я – на его. Разве не справедливо, Барни?

Ирландец рассмеялся. Он не любил Лу – тот всегда разговаривал с рабочими свысока и считал, что сестра им слишком много платит.

– Ничего не скажу – надо испытать эту штуку по-честному, мэм. Ведь уйма денег потрачена. Пусть Эмиль сходит со мной, посмотрит.

Барни встал, снял с гвоздя шляпу и поманил Эмиля, который, как считалось, и затеял силосное хранилище, нахватавшись идей в университете. Остальные последовали за ними, кроме старого Айвара. За обедом тот подавленно молчал и не участвовал в разговоре, даже когда зашла речь о вздутии из-за стеблей кукурузы, о котором наверняка знал не понаслышке.

– Айвар, ты хотел со мной поговорить? – спросила Александра, вставая из-за стола. – Пойдем в гостиную.

Старик последовал за ней. Когда она кивком предложила ему сесть, покачал головой. Тогда Александра взяла корзинку с рукоделием и приготовилась ждать. Айвар стоял, стиснув перед собой руки, опустив голову и не отрывая взгляда от ковра. С возрастом его кривые ноги будто укоротились и совсем не подходили к крупному телу и широким плечам.

– Итак, Айвар, в чем дело? – спросила Александра, когда молчание затянулось.

Айвар так и не выучил английский язык, по-норвежски говорил старомодно и торжественно, а к хозяйке всегда обращался с глубочайшим почтением, надеясь подать пример служанкам, которых находил чересчур фамильярными.

– Госпожа, – едва слышно начал он, не поднимая глаз, – с недавних пор на меня смотрят косо. Пошли разговоры.

– Какие разговоры, Айвар?

– О том, чтобы услать меня в лечебницу.

Александра отложила шитье и твердо произнесла:

– Со мной об этом никто не заговаривал. Зачем ты их слушаешь? Ведь знаешь, я никогда на такое не пойду.

Старик поднял косматую голову и посмотрел Александре в глаза.

– Говорят, вы не сумеете ничего поделать, коли на меня пожалуются и ваши братья донесут властям. Говорят, ваши братья страшатся, что я – боже упаси! – причиню вам вред в одном из своих припадков. Госпожа, как только можно такое вообразить? Разве укушу я руку, кормящую меня?! – И слезы потекли по его седой бороде.

Александра нахмурилась.

– Айвар, я тебе поражаюсь – отнимать у меня время такими глупостями! Я пока еще хозяйка в своем доме, и что думают другие, не касается ни тебя, ни меня. Пока меня все устраивает, и говорить не о чем.

Он вынул из кармана красный платок, утер глаза и бороду.

– Негоже держать меня против вашего интереса. Говорят, из-за меня вам трудно нанимать работников.

Александра нетерпеливо дернулась, но старик вытянул руку и с жаром продолжил:

– Послушайте, госпожа, вам потребно об этом задуматься. Вы знаете, что мои припадки посланы Богом и я не причиню вреда ни единой живой твари. Вы верите, что каждый волен поклоняться Господу так, как ему ниспослано свыше. Но в здешних краях мыслят иначе. Здесь принято поступать как другие. Меня презирают за то, что я не ношу обуви, не стригу волос и наблюдаю видения. На родине, в Старом Свете, немало таких, как я, кого коснулась рука Божья или потрясло увиденное ночью на кладбище. Там не находят в этом ничего дурного и не преследуют их. Однако здесь, коли человек отличен ногами или головой, его упекут в лечебницу. Вспомните Питера Кралика. В детстве он пил из протоки и нечаянно проглотил змею, потому мог есть лишь то, что ей угодно, а иначе тварь в гневе терзала его. Когда он чувствовал, как беснуется внутри змея, то пил спиртное, дабы усмирить ее и самому расслабиться. Работал не хуже прочих и был в своем уме, а его заперли в лечебнице за то, что внутри он другой, чем все. Так здесь принято: люди построили лечебницу для тех, кто инаков, и не дозволяют нам жить даже в норах с барсуками. Меня оберегает только ваше великое процветание, а если бы удача от вас отвернулась, меня уже давно услали бы в Гастингс.

Выговорившись, Айвар успокоился. Александре не раз удавалось прервать его фанатичные покаяния, просто разговорив и выслушав. Сочувствие проясняло разум старика, а насмешки отравляли.

– В твоих словах немало правды, Айвар. Вполне вероятно, что и меня захотят отправить в Гастингс за то, что я построила силосное хранилище. Обещаю в таком случае взять тебя с собой. Но пока ты нужен мне здесь. Только больше не пересказывай мне досужей болтовни. Пусть говорят сколько угодно, а мы будем жить так, как считаем нужным. Ты здесь уже двенадцать лет, и я советуюсь с тобой чаще, чем с кем бы то ни было. Пусть это тебя утешит.

Айвар смиренно поклонился.

– Да, госпожа, я больше не потревожу вас людскими толками. И все эти годы я исполняю ваши пожелания, хотя вы ни разу в том не удостоверились: мою ноги каждый вечер, даже зимой.

Александра рассмеялась.

– Да бог с ними, с ногами, Айвар! Мы еще помним времена, когда половина округи летом ходила босиком. Думаю, старая миссис Ли ходила бы так и сейчас, если бы осмелилась. Хорошо, что Лу мне не зять!

Айвар с таинственным видом оглянулся и вполголоса проговорил:

– А вы знаете, что у Лу дома? Огромная белая ванна, как большие каменные поильни в Старом Свете. Когда вы посылали меня с клубникой, все были в городе, кроме старой миссис Ли и малыша. Она показала мне ванну и посетовала, что в ней невозможно вымыться дочиста: воды чересчур много, не выходит хорошей пены. И когда старую даму посылают в ванну, она изображает, что плещется, а едва все уснут – моется в маленьком деревянном корыте, которое держит под кроватью.

Александра расхохоталась.

– Бедная старая миссис Ли! Ей и ночной чепец носить не дают. Ну ничего, у меня в гостях она может делать все по-старому и пить сколько угодно пива. Устроим приют для старомодных людей, Айвар!

Он аккуратно сложил свой большой платок и спрятал в карман.

– Вечно так, госпожа: я прихожу к вам с печалями, а ухожу с легким сердцем. Не будете ли вы добры сказать ирландцу, чтобы не запрягал бурого мерина, пока у того не заживет плечо?

– Обязательно. А теперь ступай и запряги в повозку кобылу Эмиля. Собираюсь на северный участок – из города приехал человек, который хочет купить у меня люцерновое сено.