Положение писателя в эпоху полного контроля государственных структур над всеми сферами человеческой деятельности – это тема, которая уже довольно широко обсуждалась, хотя существенная часть информации, относящейся к ней, пока еще недоступна. Я не собираюсь в этой статье высказываться ни за, ни против государственного покровительства искусству. Мне хотелось бы лишь определить, какие именно требования, исходящие от государственной машины, которым нас хотят подчинить, отчасти объяснимы господствующей среди интеллигенции атмосферой – то есть в данном контексте мнениями самих писателей и художников, степенью их готовности повиноваться или же, напротив, сохранить живым дух либерализма. Если лет через десять выяснится, что мы пресмыкались перед кем-то вроде Жданова, значит, мы это заслужили. Совершенно очевидно, что в среде английских литераторов уже сейчас сильна симпатия к тоталитаризму. Впрочем, меня больше беспокоит не какое-то организованное и сознательное движение, вроде коммунистического, а влияние политического мышления на людей доброй воли и возникающая перед ними необходимость принимать сторону той или иной политической силы.

Наш век – это век политики. Война, фашизм, концентрационные лагеря, резиновые дубинки, атомные бомбы и прочее в таком роде – вот о чем мы каждодневно пишем, даже если не называем вещи напрямую. И мы ничего не можем с этим поделать. Если ты оказался на тонущем судне, то все твои мысли будут только о кораблекрушении. Однако тем самым не только существенно ограничивается круг тем для размышления, но и наше отношение к литературе окрашивается пристрастиями, которые, как мы порой осознаем, не относятся к числу литературных. У меня часто возникает ощущение, что даже в лучшие времена литературная критика представляет собой сплошной обман, поскольку в отсутствие каких-либо общепринятых критериев – любой объективной внешней ссылки, которая могла бы подсказать, какую книгу можно считать «хорошей», а какую «плохой» – всякое литературное суждение состоит лишь в том, чтобы сформировать набор правил для оправдания интуитивного предпочтения. Истинной реакцией читателя на книгу (если она вообще вызывает у него хоть какой-то отклик) обычно является «нравится» или же «не нравится», а все остальное – это лишь попытка рационально объяснить данный выбор. Однако, как мне представляется, подобный критерий не идет вразрез с литературными принципами, им противоречит следующий подход: «Эта книга соответствует моему мировоззрению, и поэтому мне необходимо найти в ней какие-то достоинства». Разумеется, можно, расхваливая книгу по политическим мотивам, быть при этом вполне искренним и действительно принимать ее. Вместе с тем, зачастую случается так, что чувство идейной солидарности с автором произведения вынуждает идти на откровенную ложь. Любой, кому доводилось рецензировать книги в периодических изданиях политического характера, это хорошо знает. Да и в целом, если ты пишешь для газеты, чьи взгляды разделяешь, то поддакиваешь ей, а если для газеты неблизкой тебе политической направленности, то умалчиваешь о своих взглядах. В любом случае бесчисленные произведения, спорные по своей идеологической ориентации – за Советскую Россию или против, за сионизм или против, за католическую церковь или против и т. д., – получают соответствующую оценку еще до того, как будут прочитаны, а по существу, даже еще прежде, чем будут написаны. Заранее известно, какие отклики появятся в этой газете, а какие – в той. И при всей практике бесчестности, которую уже едва ли осознают, поддерживается видимость того, что для оценки книг применяются подлинно литературные критерии.

Безусловно, вторжение политики в литературу было неизбежным. Оно бы все равно произошло, даже не возникни такой феномен, как тоталитаризм, поскольку у нас появились угрызения совести, которых не было у наших дедов, в результате осознания чудовищных несправедливостей и страданий, существующих в мире. И это мучительное чувство вины, побуждая нас ее искупить, делает невозможным чисто эстетическое отношение к жизни. Сегодня никто не смог бы посвятить себя литературе так самозабвенно, как Джойс или Генри Джеймс. Но к сожалению, приняв на себя политическую ответственность, мы тем самым подчиняемся ортодоксальным доктринам и «партийным установкам» со всеми вытекающими отсюда последствиями: робостью и бесчестием.

В отличие от писателей Викторианской эпохи, у нас есть тот недостаток, что мы живем среди четких политических идеологий и заранее знаем, какие идеи будут признаны еретическими. Современный писатель живет и пишет в постоянном страхе – и не перед общественным мнением в широком смысле этого слова, а перед мнением той группы, к которой он принадлежит. К счастью, таких групп, как правило, несколько. Однако существует и доминирующая ортодоксия, противостоять которой весьма рискованно, поскольку зачастую этот шаг означает сократить свои доходы наполовину на долгие годы вперед. Очевидно, что около пятнадцати последних лет такой доминирующей ортодоксией, наиболее влиятельной среди молодежи, является «левизна». Для нее ключевыми словами становятся «прогрессивный», «демократический» и «революционный». Ну а к ярлыкам, которых приходится опасаться, отнесены: «буржуазный», «реакционный», «фашистский». В наши дни практически каждый человек, включая большинство католиков и консерваторов, является «прогрессивным» – или желает, чтобы его таковым считали. Никто и никогда, насколько мне известно, не назовет себя «буржуазным». Точно так же и тот, кто достаточно грамотен, чтобы знать это слово, ни за что не признает за собой антисемитизма. Все мы, как на подбор, настоящие демократы, антифашисты, антиимпериалисты, презирающие классовые различия, выступающие против расовых предрассудков и так далее и тому подобное. Ни у кого нет сомнений в том, что нынешняя «левая» ортодоксия предпочтительнее довольно снобистской, ханжеской, консервативной ортодоксии, доминировавшей 20 лет назад, когда самыми влиятельными литературными журналами были Criterion и (более низкопробный) London Mercury. Ведь, как ни крути, заявленная цель «левых» – это создание жизнеспособного общества, о котором действительно мечтает большинство людей. Однако у «левых» также есть своя ложь, а их отказ признать это делает невозможным серьезное обсуждение определенных вопросов.

Вся левая идеология – как научная, так и утопическая – разработана теми, кто не ставил перед собой непосредственной задачи прийти к власти. Именно поэтому она была экстремистской и с очевидным презрением относилась к монархам, правительствам, законам, тюрьмам, полиции, армии, знаменам, границам, патриотизму, религии, общепринятой морали – то есть ко всему существующему порядку вещей. Мы еще помним, как левые силы во всех странах боролись против тирании, казавшейся непобедимой, и было легко предположить, что стоит свергнуть вот эту конкретную тиранию (капитализм), и социализм сразу же займет ее место. Более того, левые унаследовали от либералов некоторые весьма спорные верования, например: правда непременно восторжествует, подавлять означает губить самих себя или человек по природе своей добр, а злым он становится только под влиянием окружающих условий. Эта доктрина перфекционизма присуща почти всем нам, и именно под ее воздействием мы протестуем, когда, например, лейбористское правительство выделяет огромные средства дочерям короля или же проявляет нерешительность по поводу национализации сталелитейной промышленности. Однако, всякий раз сталкиваясь с жестокой реальностью, мы начинаем мучиться противоречиями, не желая в этом признаваться.

Первым серьезным ударом по левой идеологии стала русская революция. В силу целого ряда достаточно сложных причин практически все английские левые были вынуждены охарактеризовать режим, установленный в результате этой революции, как «социалистический», в то же время молчаливо признавая, что его сущность и практика чужды всему, что понимается под «социализмом» в самой Англии. В результате выработалось какое-то извращенное мышление, допускающее, что такое понятие, как «демократия», может иметь два несовместимых значения, а такие действия, как создание концентрационных лагерей или массовая депортация, – быть одновременно правильными и неправильными.

Следующим ударом по левой идеологии стал подъем фашизма, который своими успехами уничтожил свойственные левым силам пацифистские и интернационалистские устремления, что, однако, не привело к существенному пересмотру этой идеологии. Опыт фашистской оккупации убедил европейцев в том, что уже давно было известно из собственного опыта колониальным народам: классовые противоречия не имеют первостепенного значения, поскольку существует такое понятие, как общенациональные интересы. После Гитлера стало трудно всерьез рассуждать о «внутреннем враге» и о том, что национальная независимость ничего не значит. И хотя все мы об этом знаем и при необходимости действуем, исходя из данного знания, по-прежнему преобладает ощущение, что заявить об этом прямо означало бы совершить предательство. Наконец, самая большая трудность заключается в том, что левые силы сейчас у власти, и поэтому они обязаны взять на себя всю полноту ответственности, принимая выверенные решения.

Левые правительства почти всегда разочаровывают своих сторонников, поскольку, даже когда удается достичь обещанного ими процветания, обязательно возникает необходимость пережить трудный переходный период, о котором прежде если и упоминалось, то лишь вскользь. Вот и сейчас мы видим, как наше правительство, находясь в крайне тяжелом экономическом положении, вынуждено, по существу, преодолевать последствия своей же собственной пропаганды. Кризис, в котором мы находимся, – это не какое-то внезапное бедствие, типа землетрясения, и вызван он был не войной – она лишь усугубила его. Еще десятки лет назад можно было предвидеть, что произойдет нечто подобное. Начиная с XIX века наш национальный доход, который частично зависел от иностранных инвестиций, частично – от надежных рынков сбыта и дешевого сырья из колониальных стран, был крайне нестабильным. Было ясно: рано или поздно что-то пойдет не так, и мы будем вынуждены уравновешивать экспорт с импортом. И когда это произойдет, уровень жизни в Англии, включая качество жизни рабочего класса, неизбежно снизится, по крайней мере, на какое-то время. Однако левые партии, которые громогласно выступали против империализма, никогда вразумительно не разъясняли этих фактов. Иногда они были готовы признать, что британские рабочие в определенной степени живут за счет обворовывания стран Азии и Африки, но при этом они всегда стремились создать впечатление, что мы, отказавшись от награбленного, как-то сумеем сохранить свое процветание. А ведь рабочих, главным образом, и завлекали социалистическими идеями, утверждая, что их эксплуатируют, – тогда как грубая правда заключалась в том, что в действительности они сами выступали в роли эксплуататоров.

Сейчас, судя по всему, наступил момент, когда условия жизни рабочего класса невозможно сохранить на достигнутом уровне, не говоря уже об их улучшении. Даже если мы заставим богатых уйти, народным массам все равно придется либо меньше потреблять, либо больше производить. Не преувеличиваю ли я масштабы хаоса, в котором мы оказались? Возможно, это так, и я буду только рад обнаружить, что ошибаюсь. Однако мне бы хотелось подчеркнуть, что сама эта проблема не подлежит откровенному обсуждению среди людей, придерживающихся левой идеологии. Такие меры, как снижение зарплаты и увеличение продолжительности рабочего дня, считаются по сути антисоциалистическими и, следовательно, должны быть изначально отвергнуты, какой бы удручающей ни была экономическая ситуация. Гораздо безопаснее уклоняться от решения проблем, притворившись, что мы можем все исправить, перераспределив существующие доходы.

Принять ортодоксию – значит навсегда унаследовать неразрешенные противоречия. Возьмем, к примеру, тот факт, что все разумные люди испытывают отвращение к индустриализации и ее последствиям, но при этом они осознают, что борьба с бедностью и освобождение рабочего класса требуют наращивания ее масштабов. Или же вспомним, что некоторые абсолютно необходимые работы выполняются только по принуждению. Вот еще одно противоречие: невозможно успешно осуществлять внешнюю политику без наличия мощных вооруженных сил. Подобных примеров множество. Каждый раз напрашивается вывод, который совершенно очевиден, но доступен лишь тем, кто не подвержен влиянию официальной идеологии. Обычная же реакция в таких случаях – задвинуть вопрос, так и не получивший ответа, в дальний угол своего сознания и продолжать жонглировать фразами с противоречивым смыслом. Нет нужды долго рыться в периодических изданиях, чтобы обнаружить последствия такого мышления.

Я, конечно же, не собираюсь утверждать, что духовная бесчестность свойственна одним лишь социалистам и представителям левых сил или что она в наибольшей степени распространена среди них. Дело в том, что принятие любой политической доктрины, по-видимому, просто несовместимо с литературной честностью и принципиальностью. Это в равной степени относится к таким движениям, как пацифизм и индивидуализм, хотя они и заявляют, что находятся вне повседневной политической борьбы. На самом деле все слова, кончающиеся на «изм», похоже, влекут за собой атмосферу пропаганды. Верность той или иной общественно-политической группировке необходима, однако, пока литература остается продуктом деятельности индивидуумов, для нее такая приверженность подобна яду. Как только та или иная доктрина начинает воздействовать на литературу – пусть даже вызывая с ее стороны лишь неприятие, – результатом становится фальсификация, а зачастую и фактическое разрушение творческого потенциала.

Что же из этого следует? Нужно ли заключить, что обязанность каждого писателя – «держаться подальше от политики»? Конечно нет! Как я уже сказал, ни один разумный человек не может ее сторониться – собственно говоря, и не сторонится в такое время, как наше. Я лишь предлагаю более четко, чем сейчас, разграничить наши политические привязанности и преданность литературе. Кроме того, следует признать, что готовность совершать неприятные, но вместе с тем необходимые поступки вовсе не требует бездумного соглашательства с заблуждениями, которые им обычно сопутствуют.

Когда писатель начинает заниматься политикой, он должен делать это как гражданин, как человек, но не как писатель. Я не считаю, что он имеет право, руководствуясь исключительно своими чувствами, уклоняться от будничной грязной работы в сфере политики. Подобно многим другим, ему, возможно, предстоит выступать в продуваемых сквозняками аудиториях, писать мелом лозунги на тротуарах, агитировать избирателей распространять листовки и даже, если это необходимо, участвовать в гражданских войнах. Но, что бы он ни делал, служа своей партии, он никогда не должен творить в ее интересах. Его задача заключается в том, чтобы четко прояснить: творчество – это нечто особенное, не имеющее к политической деятельности никакого отношения. Действуя в соответствии с поставленными задачами, ему необходимо быть готовым полностью отвергнуть, когда это потребуется, официальную идеологию. Ему нельзя ни при каких условиях отклоняться от логики мысли, даже если она способна привести к еретическим выводам. Он не должен категорически возражать против того, чтобы раскрыли его неортодоксальность, поскольку рано или поздно так и произойдет. Не исключено даже, что для писателя это плохой знак, если его сегодня не подозревают в реакционных тенденциях, точно так же, как 20 лет назад было плохим знаком, если его не считали человеком, симпатизирующим коммунизму.

Но означает ли все это, что писатель должен не только противиться диктату политических боссов, но и воздерживаться от упоминания политики в своих книгах? Еще раз: конечно же нет! Нет причин, по которым он должен избегать этого, если ему так хочется. Но пусть он говорит о ней как частное лицо, как сторонний наблюдатель, как, на крайний случай, партизан, оказавшийся на фланге регулярной армии. Подобная позиция вполне совместима с обычной – и полезной – политической активностью. Если писатель, например, считает, что войну необходимо выиграть, пусть он в ней участвует как солдат, отказавшись при этом прославлять ее в своих книгах. Иногда, если писатель честен, происходит так, что его произведения и политическая деятельность фактически противоречат друг другу. Бывают случаи, когда это нежелательно, но тогда выход заключается не в том, чтобы принудительно искажать свои побуждения, а в том, чтобы промолчать.

Кто-то посчитает пораженческим или двусмысленным мой совет творческой личности, когда назревают конфликты, разделить свою деятельность на две части. Однако я просто не вижу, как практически он может поступить иначе. Замыкаться в башне из слоновой кости бессмысленно и нежелательно. Подчинять свою личность не только партийной машине, но даже партийной идеологии, значит поставить на себе крест как на писателе. Мы весьма болезненно переживаем эту дилемму потому, что осознали необходимость заниматься политикой, но в то же время понимаем, насколько это грязное и унизительное дело. И большинство из нас все еще верит в то, что любой выбор, даже политический, лежит между добром и злом, и, если что-то необходимо, значит, оно правильно. Думаю, нам следует избавиться от этого убеждения, которое уместно лишь в самом юном возрасте. В политике приходится рассчитывать исключительно на выбор между большим и меньшим злом, при этом бывают ситуации, которые возможно преодолеть, лишь уподобившись дьяволу или сумасшедшему. Война, например, может оказаться необходимостью, хотя это, безусловно, ненормально. Даже всеобщие выборы нельзя считать приятным или поучительным зрелищем. И если уж ты вынужден принимать во всем этом участие – а, на мой взгляд, каждому приходится это делать, за исключением тех, кто готов оправдаться старостью, глупостью или лицемерием, – то нужно суметь сберечь свое «я».

Для большинства людей эта проблема не стоит в такой форме, поскольку их жизнь и так разделена. В действительности они живут лишь в часы досуга, и в эмоциональном отношении ничто не связывает их деловую деятельность с политической. По большому счету, от них, как правило, и не ждут, чтобы они ради политической лояльности принижали свою профессию. А вот от художника, в особенности от писателя, именно этого и добиваются – по сути, это единственное, что постоянно требуют от них политики. Если писатель отвергает такие притязания, это не значит, что он обрек себя на бездействие. В любом из двух своих воплощений, каждое из которых в определенном смысле и составляет его целое, он может, если понадобится, действовать не менее решительно и жестко, чем все остальные. Однако его творчество в той мере, в какой оно имеет хоть какую-то ценность, всегда будет результатом усилий более здравомыслящего «я», которое остается в стороне, фиксирует все происходящее и признает его необходимость – но отказывается обманываться относительно истинной природы этих событий.

Politics and Letters, 1948