В начале своего первого радиовыступления[42] я заявил, что наше время вряд ли можно назвать веком беспристрастной критики. Это эпоха причастности, а не отстраненности, и сегодня особенно трудно увидеть литературные достоинства в книге, с выводами которой ты не согласен. Политика – в самом широком смысле этого слова – вторглась в литературу и отныне правит бал. Именно по этой причине мы теперь так остро чувствуем борьбу между личностью и обществом. Когда задумываешься о том, насколько сложно сейчас выдавать честную, непредвзятую критику, становится понятно, какие угрозы подстерегают литературу в ближайшем будущем.

Мы живем в эпоху, когда существование независимой личности находится под угрозой (возможно, следовало бы лучше сказать: в эпоху, когда над человеком нависла угроза утратить иллюзию своей независимости). Ведя речь о литературе и – прежде всего – о критике, мы инстинктивно воспринимаем свободу личности как нечто само собой разумеющееся. Вся современная европейская литература – я веду речь о литературе последних четырехсот лет – построена на концепции интеллектуальной честности или, если вам будет угодно, на максиме Шекспира «Своей природе верен будь!». Первое, чего мы требуем от писателя, – это чтобы он не лгал, говорил то, что на самом деле думает и чувствует. Худшая характеристика для произведения искусства, – это то, что оно неискреннее. И к критике это относится даже в большей степени, чем к литературе, в которой всегда присутствует определенная доля позерства, манерничанья и даже откровенного лукавства. Это не имеет принципиального значения, если только писатель не лжет в самом главном. Современная литература – по существу, явление глубоко индивидуальное. Она либо правдиво выражает мысли и чувства личности, либо не стоит ровным счетом ничего.

Как я уже упоминал, для нас это утверждение – нечто само собой разумеющееся, однако стоит облечь его в слова, как осознаешь, какая над литературой нависла угроза. Ведь сейчас царит эпоха тоталитарного государства, которое не предоставляет – а возможно, и не в состоянии предоставить – личности никакой свободы. Когда упоминается тоталитаризм, сразу же вспоминается Германия, Россия, Италия. Однако, как я полагаю, нужно быть готовым к тому, что это явление способно распространиться по всему миру. Времена свободного капитализма подходят к концу, и страны одна за другой внедряют централизованную экономику, которую можно назвать социализмом или государственным капитализмом, как кому больше нравится. Это означает, что иссякает и экономическая свобода личности, то есть существенно подрывается сама возможность поступать так, как хочется: выбирать себе работу, передвигаться куда угодно по всей планете. До недавнего времени трудно было предвидеть последствия таких перемен. Никто в полной мере не осознавал, что исчезновение экономической свободы окажет влияние на интеллектуальную свободу. Социализм обычно воспринимался как некая разновидность либеральной системы с высокой моралью. Расчет строился на том, что государство возьмет на себя заботы о вашем экономическом благоденствии и освободит от страха перед нищетой, безработицей и т. д., но при этом не будет вмешиваться в частную интеллектуальную жизнь. Что искусство будет процветать так же, как в эпоху либерального капитализма, и даже в большей степени, поскольку художник отныне не будет подвержен экономическому принуждению.

Однако теперь, на основании накопленного опыта, приходится признать, что эти идеи оказались иллюзиями. Тоталитаризм посягнул на свободу мысли в невиданных ранее масштабах. И важно понимать, что его контроль не только носит негативный характер, но и преследует конструктивные цели. Он не просто запрещает вам выражать – даже допускать – определенные мысли, но и диктует, о чем именно вам следует думать. Он создает для вас идеологию, стремится управлять вашими эмоциями, пытается установить кодекс поведения. Насколько это возможно, изолирует вас от внешнего мира, замыкает в искусственной среде, в которой вы оказываетесь лишены критериев для сравнения. Тоталитарное государство старается контролировать мысли и чувства граждан, по меньшей мере, в такой же степени, в какой оно контролирует их действия.

В этой связи возникает весьма значимый для нас вопрос: выживет ли литература в такой атмосфере? Думаю, следует ответить предельно кратко: нет, не выживет. Если тоталитаризм превратится в общемировое и постоянное явление, то литература – какой мы ее знали – перестанет существовать. И нет смысла утверждать – хотя на первый взгляд это и кажется допустимым, – будто бы исчезнет лишь литература, созданная в Европе после Ренессанса.

Имеется несколько значительных различий между тоталитаризмом и другими существовавшими в прошлом ортодоксальными системами – как в Европе, так и на Востоке. Наиболее важное заключается в том, что эти системы практически не менялись, а если и менялись, то медленно. В средневековой Европе церковь диктовала, во что следует верить, но она, по крайней мере, позволяла человеку придерживаться одних и тех же убеждений от рождения до смерти. Она не требовала, чтобы в понедельник верили в одно, а во вторник – в другое. И сегодня так же дело обстоит для приверженца любой ортодоксальной церкви: христианской, индуистской, буддистской, мусульманской. В каком-то смысле круг его мыслей изначально ограничен, однако эти ограничения он соблюдает всю свою жизнь, и на его религиозные чувства никто не посягает.

При тоталитаризме все происходит с точностью до наоборот. Особенность тоталитарного государства заключается в том, что оно контролирует мысли своих подданных – и не фиксирует их на чем-то постоянном. Устанавливает неоспоримые догмы – и меняет их изо дня в день. Нуждается в догмах, так как ему необходимо абсолютное повиновение граждан, – и не может обойтись без изменения этих догм, что продиктовано потребностями силовой политики режима. Объявило себя непогрешимым – и в то же время ставит под сомнение само понятие объективной истины.

В конце концов Партия объявит: дважды два – пять, и в это придется поверить. Рано или поздно так и будет – вся их политическая логика требовала такого поступка. Ведь партийная философия отрицает не только важность опыта, но и саму реальность внешнего мира. Здравый смысл – вот ересь из ересей. А самое ужасное не то, что тебя убьют за инакомыслие, а возможность их правоты! В конце концов, а откуда мы знаем, что дважды два – четыре? Откуда мы знаем, что существует сила тяжести? Откуда мы знаем, что прошлое неизменно? А если и прошлое, и внешний мир существуют лишь в нашем сознании и наш разум можно контролировать – что тогда?

Возьмем самый простой и вместе с тем очевидный пример: до сентября 1939 года каждый гражданин Германии должен был относиться к русскому большевизму с ужасом и отвращением, а после сентября 1939 года – с восхищением и симпатией. Если Россия и Германия вступят в войну друг с другом – что может произойти в ближайшие несколько лет, – то нам неизбежно придется вновь наблюдать очередную резкую перемену. Как предполагается, чувства гражданина Германии, его любовь и ненависть при необходимости должны незамедлительно изменяться на прямо противоположные.

Вряд ли есть необходимость указывать на то, насколько негативно влияют подобные вещи на литературу. Ведь творчество – это, главным образом, чувство, не всегда контролируемое извне. Легко на словах придерживаться общепринятых взглядов, сколько-нибудь значимое произведение может быть создано только, если автор ощущает истинность того, о чем он пишет. В противном случае творческий импульс отсутствует. Весь накопленный нами опыт свидетельствует о том, что резкие эмоциональные перепады, требуемые тоталитаризмом от своих подданных, невозможны с точки зрения психологии. Именно по этой причине, как я полагаю, литература, какой мы ее знали, прекратит свое существование, если тоталитаризм восторжествует во всем мире. Там, где он побеждал, так и происходило. В Италии литература искалечена, в Германии ее практически не осталось. Главное литературное развлечение нацистов – сожжение книг. И даже в России литературный ренессанс, которого мы когда-то ожидали, так и не состоялся. Видные русские писатели либо кончают жизнь самоубийством, либо исчезают в тюрьмах – такая тенденция обозначилась вполне определенно.

Ранее я уже отмечал, что либеральный капитализм, без сомнения, движется к своему финалу. Исходя из этого, может показаться, что, по моему мнению, и свобода мысли обречена. Однако я не думаю, что это действительно так, и в заключение хочу подчеркнуть: у меня нет сомнений в способность литературы выжить там, где либерализм пустил глубокие корни, – в государствах, где не развит дух милитаризма, в странах Западной Европы, в Северной и Южной Америке, в Индии и Китае. Я верю – пусть это просто робкая надежда, не более того, – что эти государства, неизбежно придя к принципам обобществленной экономики, сумеют создать социализм в нетоталитарной форме, при которой свобода мысли сохранится и с исчезновением экономической свободы. В любом случае это единственная надежда, за которую может ухватиться каждый, кому литература небезразлична. Каждый, кто понимает ее значимость, кто видит ключевую роль, которую она играет в истории человечества, должен также сознавать безусловную необходимость противостоять тоталитаризму не на жизнь, а на смерть, вне зависимости от того, навязывают ли его нам извне или изнутри.

Listener, 19 июня, 1941

Пластичность прошлого – главный постулат Ангсоца. Он гласит, что события прошлого объективно не существуют, они остаются лишь в письменных документах и в человеческой памяти. Прошлое – это то, о чем свидетельствуют документы и воспоминания. А поскольку Партия полностью контролирует все документы, как и умы всех своих членов, прошлое становится таким, каким его желает видеть Партия. Также отсюда следует, что прошлое при всей его изменчивости ни в какой момент не меняли. Поскольку едва его пересоздают в соответствии с текущим моментом, оно тут же становится единственным возможным прошлым. Это верно даже в тех нередких случаях, когда какое-то событие меняется до неузнаваемости по несколько раз за год. Партия всегда владеет абсолютной истиной, а абсолютная истина не может быть отличной от текущего момента. Управление прошлым, как можно догадаться, зависит прежде всего от тренировки памяти. Привести все документальные свидетельства в согласие с правоверностью текущего момента – задача чисто механическая. Но необходимо и помнить, что события происходили желаемым образом. А если необходимо перекраивать свою память и подделывать документы, значит, необходимо и забывать, что ты это делал. Освоить такой трюк не сложнее, чем любое другое умственное упражнение – это под силу большинству членов Партии, во всяком случае, тем, кто вместе с правоверностью обладает умом. На староязе это называлось прямо – управление реальностью. На новоязе это называют двоемыслием, хотя двоемыслие включает в себя и многое другое.

Двоемыслие – это умение придерживаться одновременно двух противоположных убеждений и верить в оба. Партийный интеллектуал знает, в каком направлении должны меняться его воспоминания, а потому не может не понимать, что подтасовывает реальность. Практикуя двоемыслие, он убеждает себя, что реальность не пострадала. Весь этот процесс требует сознательности, иначе не добиться нужной точности, но он же требует и бессознательности, иначе останется ощущение фальши, а значит – вины. Двоемыслие – это самая суть Ангсоца, поскольку главное занятие Партии – это сознательная дезинформация при твердом следовании своей цели с самым искренним видом. Говорить расчетливую ложь и искренне верить в нее, забывать ставший неудобным факт, а потом в случае нужды извлекать его из забвения на определенный срок, отрицать наличие объективной реальности и в то же время учитывать ее, несмотря на отрицание, – все это абсолютно необходимо. Даже при использовании слова «двоемыслие» приходится применять двоемыслие. Ибо, используя это слово, вы признаете, что искажаете реальность, но прибегаете к двоемыслию и стираете память об этом – и так без конца, чтобы ложь всегда на один скачок опережала правду. В конечном счете именно посредством двоемыслия Партии удалось – и, судя по всему, будет удаваться еще тысячелетиями – остановить историю.