Предложенное Дж. Оруэллом предисловие к повести «Скотный двор»

Идея создания этой книги впервые возникла в 1937 году, но написана она была лишь в конце 1943-го. К этому моменту стало ясно, что опубликовать ее будет весьма сложно (даже несмотря на нынешний дефицит книг, обеспечивающий «спрос» на все, что только можно назвать книгой). И действительно, рукопись отвергли четыре издателя подряд, причем лишь один из них сделал это по идеологическим мотивам. Двое других уже много лет печатали тексты антироссийской направленности, а у четвертого вообще не было никакой политической позиции. Один издатель взял было книгу, однако затем решил проконсультироваться в Министерстве информации, которое, по-видимому, посоветовало ему воздержаться от такого шага или же, по крайней мере, настоятельно рекомендовало не публиковать ее. Вот отрывок из его письма:

Я уже упоминал об ответе высокопоставленного чиновника из Министерства информации в отношении повести «Скотный двор». Должен признаться, его реакция заставила меня всерьез задуматься… Теперь и мне очевидно, что публикация этой книги в настоящее время может быть расценена как крайне опрометчивое решение. Если бы притча касалась диктаторов и диктаторских режимов в целом, тогда с ее изданием не было бы проблем. Однако, как я теперь сам это вижу, в ней настолько детально и узнаваемо описывается развитие событий в Советской России, а также два ее диктатора, что ни к каким другим диктатурам, кроме российской, она не может иметь отношения. И еще одно: притча не казалась бы столь оскорбительной, если бы господствующим классом в ней были бы не свиньи[28]. Полагаю, выбор свиней в качестве правящего сословия, несомненно, уязвит многих и особенно тех, кто склонен к обидчивости, а у русских как раз есть такая черта.

Подобные рассуждения – дурной знак. Разумеется, крайне нежелательно, чтобы та или иная правительственная структура обладала полномочиями цензурировать литературные произведения, открыто не финансируемые государством, – за исключением цензуры в целях безопасности, против которой в военное время никто не возражает. Однако главную угрозу для свободы мысли и слова сегодня представляет вовсе не прямое вмешательство Министерства информации или любого другого официального органа. Если издатели и редакторы стараются не освещать определенные темы, то они делают это не из опасения столкнуться с судебным преследованием, а из страха перед общественным мнением. В Великобритании интеллектуальная трусость – это худший враг, с которым приходится сталкиваться писателю или журналисту, и этот факт, как мне кажется, у нас пока еще не обсуждается должным образом.

Как только соберут и сверят все поправки для того или иного номера «Таймс», эти номера перепечатают, а исходные – уничтожат, и исправленные экземпляры займут их место в подшивке. Процесс постоянного изменения применялся не только к газетам, но и к книгам, журналам, брошюрам, плакатам, листовкам, фильмам, звукозаписям, карикатурам, фотографиям – ко всему художественному и документальному, что могло иметь любую политическую или идеологическую значимость. Ежедневно и чуть ли не ежеминутно прошлое подгонялось к настоящему. Сейчас верность любого прогноза Партии можно было подтвердить документальным свидетельством, и не оставалось ни единой заметки, ни единого мнения, противоречащих нуждам текущего момента. Вся история превратилась в палимпсест, выскобленный дочиста и переписанный заново столько раз, сколько было нужно. Как только работа завершалась, не оставалось никаких доказательств какой-либо фальсификации.

Любой непредвзятый человек с опытом журналистской работы признает, что во время этой войны официальная цензура никому особо не досаждала. Мы не чувствовали, что нас «направляют», как случается при тоталитарных режимах, хотя это и было вполне ожидаемым. У прессы, правда, имеются некоторые обоснованные претензии по данному вопросу, однако в целом правительство вело себя в этом отношении вполне прилично и на удивление терпимо к мнениям меньшинства. Самое зловещее в литературной цензуре в Англии заключается в том, что она в основном носит добровольный характер.

Непопулярные идеи замалчивают, а неудобные факты скрывают без каких-либо официальных запретов. Любой, кто долго жил за пределами Англии, знает случаи, когда сенсационные новости, которые вполне могли бы оказаться на первой полосе, не попадали в британскую прессу – и не из-за вмешательства правительства, а в результате общего молчаливого согласия, что «не стоит» упоминать этот факт. Это легко понять, когда речь идет о ежедневных газетах. Британская пресса чрезвычайно централизована и преимущественно принадлежит состоятельным людям, у которых есть все основания проявлять бесчестность в определенных важных вопросах. Однако та же скрытая цензура действует в отношении книг, журналов, спектаклей, кинофильмов и радиопередач. В каждый отдельно взятый момент существует общепринятая точка зрения, совокупность идей, с которыми, как предполагается, все здравомыслящие люди должны безоговорочно согласиться. Не то чтобы какое-то мнение запрещено, но высказывать его «не принято» – точно так же в Викторианскую эпоху было «не принято» упоминать брюки в присутствии дам. Каждого, кто посмеет бросить вызов превалирующей точке зрения, с легкостью заставят замолчать. По-настоящему непопулярное видение проблемы обречено остаться без внимания ежедневной прессы и интеллектуальных журналов.

Сейчас доминирующая точка зрения требует от нас безоговорочно восхищаться Советской Россией. Это всем известно, и почти все этому следуют. Любая серьезная критика советского режима, любое разоблачение фактов, которые советское правительство предпочло бы скрыть, практически не имеют шанса быть опубликованными. И этот общенациональный заговор с целью польстить нашему союзнику, как ни странно, происходит на фоне подлинной интеллектуальной терпимости. Ибо, хотя и запрещено осуждать советское правительство, допустимо в разумных пределах ругать наше собственное. Нападки на Сталина не напечатает почти никто, однако подвергать критике Черчилля разрешается – во всяком случае, в книгах и журналах. И на протяжении пяти лет войны, в течение двух или трех из которых мы боролись за выживание, без каких-либо проблем было выпущено бесчисленное количество книг, брошюр и статей с призывами к компромиссному миру. Более того, они не вызвали заметного неодобрения. До тех пор, пока речь не заходит о престиже СССР, принцип свободы слова соблюдается неукоснительно. Есть и другие запретные темы, о некоторых из них я еще упомяну, но господствующее отношение к Советскому Союзу – это, пожалуй, самый серьезный симптом, и он формируется как бы сам собой, без давления со стороны.

Раболепие, с которым основная часть английской интеллигенции с 1941 года впитывала и транслировала российскую пропаганду, поражало бы, если бы она не вела себя подобным образом и прежде. По целому ряду спорных вопросов позиция русских слепо принималась, после чего она публиковалась с полным пренебрежением к исторической правде или интеллектуальным приличиям. Приведу лишь один пример: новостная служба Би-би-си отметила двадцать пятую годовщину основания Красной армии, не упомянув Троцкого. С тем же успехом можно отметить годовщину Трафальгарской битвы и не вспомнить Нельсона. Однако это не вызвало никаких протестов со стороны английской интеллигенции.

Освещая внутренние конфликты в оккупированных странах, британская пресса почти всегда вставала на сторону сил, пользующихся благосклонностью русских, и яростно обрушивалась на их противников, даже если приходилось замалчивать очевидные факты. Наиболее вопиющим случаем можно считать историю с полковником Михайловичем, главой югославских четников[29]. Русские, у которых в Югославии имелся свой протеже в лице маршала Тито, обвинили Михайловича в сотрудничестве с немцами. Британская пресса немедленно подхватила эти нападки. Сторонникам Михайловича не дали возможности оправдаться, а противоречащие этому обвинению факты просто не были опубликованы. В июле 1943 года немцы предложили 100 тысяч золотых крон за поимку Тито и такую же сумму за выдачу Михайловича. Британская пресса растиражировала информацию о награде за Тито, но лишь одна газета упомянула, и то мелким шрифтом, про вознаграждение за выдачу Михайловича, и обвинения в сотрудничестве с немцами продолжились. Схожие вещи происходили и во время гражданской войны в Испании. Тогда фракции республиканцев, которые русские были полны решимости сокрушить, подверглись безосновательной клевете в английской левой [так в тексте] прессе, и никакие аргументы в их защиту, даже в форме письма, не публиковались.

Сейчас не только серьезная критика в адрес СССР считается предосудительной, но и сам факт ее наличия в ряде случаев держится в секрете. Так, незадолго до своей смерти Троцкий написал биографию Сталина – по всей видимости, это сочинение было достаточно субъективным, однако оно, безусловно, пользовалось бы спросом. Один американский издатель взялся за опубликование книги, и она уже была отправлена в печать (насколько мне известно, даже начали рассылать сигнальные экземпляры), когда Советский Союз вступил в войну. Книга была немедленно отозвана из типографии. Ни слова об этом так и не попало в британскую прессу, хотя очевидно, что существование такой книги и ее запрет – новость, достойная нескольких абзацев.

Важно проводить различие между цензурой, которой английская литературная интеллигенция подвергает себя добровольно, и цензурой, иногда навязываемой влиятельными кругами. Не секрет, что некоторые темы нельзя обсуждать по той причине, что они затрагивают чьи-то «личные интересы». Самый известный пример – это мошенничество с патентованными лекарствами. Опять же не стоит забывать, что католическая церковь оказывает существенное влияние на прессу и может в какой-то степени заглушать критику в свой адрес. Скандал с участием католического священника почти никогда не получает огласки, в то время как о происшествии, в котором замешан священник англиканской церкви (как, например, это произошло с настоятелем англиканской церкви округа Стиффки), аршинными буквами сообщат все газеты. Произведения с антикатолическим уклоном крайне редко появляются на театральных подмостках и на киноэкране. Любой актер подтвердит, что пьеса или фильм, критикующие или высмеивающие католическую церковь, наверняка подвергнутся бойкоту в прессе и, скорее всего, обречены на провал. Однако все это в целом невинно или же, по крайней мере, объяснимо. Крупная структура будет защищать свои интересы всеми имеющимися у нее средствами, и в таких случаях нет смысла вести открытую пропаганду. Вряд ли можно ожидать, что Daily Worker[30] опубликует факты, представляющие СССР в неприглядном виде, как и то, что Catholic Gerald выступит с осуждением папы римского. Но каждому здравомыслящему человеку понятно, что являют собой Daily Worker и Catholic Gerald.

Беспокоит другое: там, где речь идет об СССР и его политике, нельзя ожидать разумной критики или хотя бы обыкновенной честности даже от либеральных [такой термин – на протяжении всей рукописи] писателей и журналистов, которых никто не принуждает изменить свои взгляды. Сталин неприкосновенен, и отдельные аспекты его политики серьезно обсуждать запрещено. Это правило практически повсеместно соблюдалось с 1941 года, однако фактически оно действовало (причем в большей степени, чем иногда думают) еще за десять лет до этого. В течение всего этого времени критика советского режима со стороны левых сил воспринималась с трудом. Выходило огромное количество антисоветской литературы, однако практически вся она написана с консервативных позиций, явно бесчестная, устаревшая и создана по низменным мотивам. С другой стороны, существовал такой же мощный и почти столь же бессовестный поток пророссийской пропаганды, и любого, кто пытался здраво обсуждать жизненно важные вопросы, подвергали бойкоту.

Безусловно, не возбранялось публиковать книги антироссийского содержания, но, решаясь на это, следовало быть готовым к тому, что практически вся серьезная пресса либо проигнорирует вас, либо исказит ваши идеи. И публично, и в частном порядке вас предупреждали, что так «не принято». Ваши размышления, возможно, и являлись правдой, однако это была «несвоевременная» правда, обнародование которой якобы играло на руку тем или иным реакционным силам. Обычно такую точку зрения обосновывали международной ситуацией и острой необходимостью в тесном англо-российском союзе. Вместе с тем надуманность этих аргументов была совершенно очевидна. Английская интеллигенция (или значительная ее часть) демонстрировала просто феноменальную лояльность Советскому Союзу, и в глубине души ее представители считали богохульством подвергать сомнению мудрость Сталина. События в России и в других странах следовало оценивать исходя из разных стандартов. Ярые противники смертной казни приветствовали массовые репрессии в ходе чисток 1936–1938 годов, и считалось вполне нормальным трубить о голоде в Индии, одновременно утаивая аналогичные факты, происходившие на Украине. Если уж такая практика наблюдалась до войны, то вряд ли следовало ожидать каких-либо изменений интеллектуальной атмосферы в лучшую сторону сейчас.

Однако вернемся к моей книге. Большинство английских интеллектуалов отреагирует на нее однозначно: «Это не следовало публиковать!» Естественно, рецензенты, поднаторевшие в искусстве поношения, будут критиковать ее не по политическим, но по сугубо литературным мотивам. Они наверняка заявят, что это скучная и пустая книжка, на которую не стоило тратить бумагу. Не исключено, что так оно и есть, однако вряд ли этим все ограничивается. Никто никогда не скажет, что ту или иную книгу «не следовало публиковать» по той единственной причине, что она скверная по содержанию. В конце концов, ежедневно печатается масса всевозможного вздора, и это никого не беспокоит. Английская интеллигенция – или же значительная ее часть – будет возражать против этого сочинения лишь потому, что оно порочит их Вождя и, по ее мнению, тем самым наносит ущерб делу прогресса. Если бы моя книга была написана с других позиций, никаких возражений не прозвучало бы, пусть даже ее литературные достоинства были бы гораздо менее скромными. Взять, к примеру, Клуб левой книги[31] – его успех за последние четыре-пять лет свидетельствует о том, что его члены готовы мириться как с откровенной ложью, так и с корявым стилем, лишь бы книга рассказывала о том, что их волнует.

Здесь затронут в общем-то элементарный вопрос: имеет ли право быть услышанным всякое мнение, пусть даже оно будет непопулярным или нелепым? Задайте его именно в такой форме – и практически любой английский интеллигент посчитает нужным ответить «да». Однако облеките этот вопрос в более конкретную форму и спросите: «А как насчет критики Сталина? Такая критика должна быть услышана?» – и в ответ, скорее всего, прозвучит «нет». Если доминирующая точка зрения ставится под сомнение, принцип свободы слова теряет свою силу. Сейчас, когда речь идет о необходимости свободы слова и печати, никто не требует абсолютной свободы. Пока есть в мире организованные общества, должна существовать или, по крайней мере, всегда будет присутствовать определенная степень цензуры. Однако, как выразилась Роза Люксембург, свобода – это «свобода для другого» [так в тексте]. Этот же принцип содержится в знаменитом высказывании Вольтера: «Мне отвратительно то, что вы говорите, но я буду стоять насмерть за то, чтобы вы имели право это говорить».

Партия приказывает не верить своим глазам и ушам. Это ее главный, самый важный приказ. Сердце Уинстона упало, когда он подумал, какая гигантская силища противостоит ему, с какой легкостью любой партийный идеолог побьет его в споре, какие тонкие аргументы ему выдвинут, вещи, которых он даже не сможет понять, тем более опровергнуть. Однако правда была на его стороне! Прав был он, а не они. Простые, несмышленые, правдивые нуждаются в защите. Простые истины верны – вот за что надо держаться! Есть незыблемый мир, и законы его неизменны. Камень твердый, вода мокрая, предметы, которые ничто не удерживает, притягиваются к центру Земли. Проникшись чувством, что он обращается к О’Брайену и утверждает важную аксиому, Уинстон написал:

«Свобода – это свобода утверждать, что дважды два – четыре. Если это дано, все остальное следует из этого».

Если интеллектуальная свобода, которая, без сомнения, есть один из отличительных признаков западной цивилизации, вообще хоть что-нибудь да значит, то у каждого должно быть право говорить и публиковать все, что он считает истиной. Единственное условие: это не нанесет очевидного вреда остальной части общества. И буржуазная демократия, и западные версии социализма до последнего времени принимали этот принцип как должное. Наше правительство, как я уже отмечал, все еще демонстрирует к нему некоторое уважение. Простые люди с улицы – наверное, отчасти потому, что высокие идеи не занимают их настолько, чтобы быть к ним нетерпимыми – все же понимают: «Каждый может иметь собственное мнение». И только – или же, во всяком случае, в основном – литературная интеллигенция и представители научных кругов, то есть те самые люди, которые призваны быть стражами свободы, начинают пренебрегать этим принципом – как в теории, так и на практике.

Одним из своеобразных феноменов нашего времени является либерал-ренегат. Помимо известного марксистского заявления об иллюзорности «буржуазной свободы», сейчас распространено утверждение о том, что защитить демократию можно исключительно тоталитарными методами. Согласно этому мнению, если кто-то любит демократию, то он должен всеми доступными ему средствами уничтожать ее врагов. Кто же эти враги? Оказывается, это не только те, кто открыто и сознательно нападает на демократию, но также и те, кто «объективно» подвергает ее опасности, распространяя ошибочные доктрины. Другими словами, защита демократии предполагает преследование любой независимой мысли. Этот аргумент использовался, например, для оправдания чисток в России. Даже отъявленный русофил вряд ли верил в то, что все жертвы чисток были виновны во всем, в чем их обвиняли, однако, если следовать этой логике, они, придерживаясь еретических взглядов, «объективно» вредили режиму. Таким образом, продолжая использовать тот же довод, правильным было не только зверски расправиться с ними, но и опорочить их ложными наветами. Этот же аргумент использовался для оправдания вполне сознательной лжи, распространявшейся в левой прессе о троцкистах и других республиканских группировках во время гражданской войны в Испании. К нему вновь прибегли, чтобы обосновать критику закона habeas corpus[32], когда в 1943 году был освобожден Мосли[33].

Эти люди не понимают, что, если выступить в поддержку тоталитарных методов, настанет время, когда эти методы будут использованы против них. Введите в практику сажать фашистов в тюрьму без суда и следствия, и, весьма вероятно, дело не ограничится одними только фашистами. Вскоре после того как ранее запрещенная газета Daily Worker вновь стала выходить, я читал лекцию в колледже на южной окраине Лондона. Аудитория была представлена рабочими и полупролетарской интеллигенцией (тех же людей можно было встретить на собраниях Клуба левой книги). Лекция касалась свободы печати, и, к моему удивлению, по ее завершении несколько человек спросили, не считаю ли я ошибкой снятие запрета на Daily Worker? Когда я решил уточнить, почему они так думают, мне ответили, что газета не проявляет должного патриотизма, а это недопустимо в военное время. В результате я обнаружил, что защищаю Daily Worker, которая делала все возможное, чтобы оклеветать меня. Но откуда у этих людей появилось такое тоталитарное мировоззрение? Совершенно очевидно, что они переняли его у тех же коммунистов!

Терпимость и порядочность глубоко укоренились в Англии, однако они не несокрушимы, и требуются сознательные усилия, чтобы их сберечь. В результате пропаганды тоталитарных доктрин у свободных людей ослабевает инстинкт, помогающий им определить, где их подстерегает опасность. Дело Мосли это наглядно иллюстрирует. В 1940 году было абсолютно правильным интернировать его, вне зависимости от того, совершил он с юридической точки зрения какое-либо преступление или нет. В то время мы боролись за выживание и не могли допустить, чтобы потенциальный Квислинг оставался на свободе. Однако держать его за решеткой без суда и следствия в 1943 году было уже возмутительным. Тот факт, что это мало кто понимал, оказался плохим симптомом. Вместе с тем нельзя отрицать, что кампания против освобождения Мосли в определенной степени инициировалась заинтересованными кругами, а отчасти помогла выплеснуться недовольству по другим поводам. Однако в какой мере наблюдаемое сейчас скатывание к фашистскому образу мышления обусловлено «антифашизмом» последних десяти лет и той беспринципностью, которую он повлек за собой?

Важно понимать, что нынешняя русомания выступает лишь признаком общего упадка либеральных традиций Запада. Если бы Министерство информации вмешалось в ситуацию и запретило публикацию моей книги, основная часть английской интеллигенции не усмотрела бы в этом причин для беспокойства. Слепая преданность Советскому Союзу является общепринятой практикой, и там, где речь идет о возможных интересах СССР, все готовы мириться не только с цензурой, но и с намеренной фальсификацией истории. Достаточно привести лишь один пример. После смерти Джона Рида, написавшего «Десять дней, которые потрясли мир» – рассказ очевидца о первых днях русской революции, авторские права на его книгу перешли британской коммунистической партии. Полагаю, ей Джон Рид их и завещал. Спустя некоторое время британские коммунисты, уничтожив первое издание (насколько это было в их силах), выпустили искаженную версию книги, где они исключили любые упоминания о Троцком, а также предисловие, написанное Лениным. Если бы в Великобритании еще оставалась радикальная интеллигенция, то этот подлог разоблачили бы и осудили во всех литературных изданиях страны. А так практически никаких протестов не последовало. Многие английские интеллигенты восприняли произошедшее как вполне нормальное действо. И эта терпимость или же очевидная нечестность [так в тексте; возможно, имелось в виду «терпимость к очевидной нечестности»[34]] значит гораздо больше, чем ставшее популярным восхищение Россией. Вполне вероятно, эта мода не продлится долго. Не исключено, что к моменту выхода в свет этой книги моя позиция относительно советского режима станет общепринятой. Однако что с того? Замена одной «общепринятой» точки зрения на другую не обязательно является шагом вперед. В качестве врага выступает «граммофонный» разум, а для него совершенно безразлично, согласен человек с той пластинкой, которая проигрывается в данный момент, или нет.

Мне хорошо известны все аргументы против свободы мысли и слова – как утверждающие, что ее не может быть, так и настаивающие на том, что ее не должно быть. Скажу одно: они меня не убеждают, поскольку наша цивилизация на протяжении четырехсот лет основывалась на прямо противоположных принципах. В течение последнего десятилетия я полагал, что существующий в Советском Союзе режим – это воплощение зла. И у меня есть право так говорить, хотя СССР – наш союзник в войне, в которой, надеюсь, мы победим. Если бы мне пришлось выбирать цитату в свое оправдание, я бы привел строку из Джона Мильтона: «По известным законам древней свободы». Слово «древний» здесь подчеркивает тот факт, что интеллектуальная свобода – это традиция, уходящая корнями в глубокое прошлое, традиция, без которой наша западная культура вряд ли могла бы существовать. От нее многие интеллигенты явно шарахаются. Они решили придерживаться принципа, согласно которому книгу следует публиковать или запрещать, хвалить или ругать, ориентируясь не на ее достоинства, а в соответствии с политической целесообразностью. И те, кто на самом деле занимает другую позицию, вынуждены соглашаться с ними – просто из трусости. Примером тому является неспособность многочисленных и громогласных английских пацифистов выступать против распространенного восхищения советским милитаризмом. По их мнению, любое насилие – это зло, и на каждом этапе войны они призывали нас сдаться или, по крайней мере, согласиться на мир на компромиссной основе. Однако заявлял ли кто-либо из них хотя бы раз, что война, когда ее ведет Красная армия, – это тоже зло? Никто не будет отрицать, что у русских есть право защищаться, тогда как для нас [поступать так же] – это смертный грех. Объяснить подобное противоречие можно только одним: трусливым желанием не отставать от основной массы интеллигенции, чей патриотизм имеет отношение скорее к Советскому Союзу, чем к Великобритании.

Я знаю, что у английской интеллигенции имеется масса причин для оправдания своей робости и нечестности. Более того, мне прекрасно известны все аргументы, которые она приводит. Однако давайте тогда больше не будем нести чушь о защите свободы от фашизма. Если свобода вообще хоть что-то да значит, то она заключается в праве говорить людям то, что они не желают слышать. Обыватели до сих пор неосознанно придерживаются этого принципа и действуют в соответствии с ним. У нас, в Великобритании – но не обязательно во всех остальных странах, ибо иначе было в республиканской Франции и по-другому сейчас в Соединенных Штатах – как раз либералы боятся свободы, и интеллектуалы стремятся очернить интеллект. Именно для того, чтобы обратить внимание на этот факт, я и написал это предисловие.

1945. Впервые опубликовано в литературном приложении Times в 1972 г.

Предисловие Дж. Оруэлла к украинскому переводу «Скотного двора»[35]

Меня попросили написать предисловие к украинскому переводу «Скотного двора». Я понимаю, что обращаюсь к читателям, о которых ничего не знаю, да и они вряд ли имели возможность слышать обо мне.

Вероятнее всего, они ожидают, что в предисловии я познакомлю их с историей создания «Скотного двора», но сначала мне хочется рассказать кое-что о себе и о том опыте, в результате которого сформировалась моя нынешняя политическая позиция.

Я родился в Индии в 1903 году. Мой отец служил там в английской администрации, и наша семья относилась к обычным семьям среднего класса – военных, священнослужителей, правительственных чиновников, учителей, юристов, врачей и т. п. Образование я получил в Итоне, самой дорогой и снобистской британской частной школе-пансионе[36]. Поступить туда я смог благодаря стипендии, поскольку отец не располагал средствами, чтобы отправить меня в подобное заведение.

Вскоре после окончания Итонского колледжа (мне тогда не было и двадцати лет) я отправился в Бирму, где поступил на службу в Индийскую имперскую полицию. Это была военизированная полиция, род жандармерии, наподобие испанской Guardia Civil (гражданская гвардия) или французской Garde Mobile (мобильная гвардия). Я отдал ей пять лет. Служба мне не нравилась, и, как результат, я возненавидел империализм, хотя в то время националистические настроения в Бирме практически никак не проявлялись и отношения между англичанами и бирманцами не отличались враждебностью.

В 1927 году, находясь в отпуске в Англии, я подал в отставку и решил стать писателем, однако вначале мои усилия на поприще литературы не имели особого успеха. В 1928–1929 годах я жил в Париже, сочинял короткие рассказы и повести, которые никто не хотел печатать (потом я все их уничтожил). В последующие годы я влачил полуголодное существование, едва сводя концы с концами. Только с 1934-го я смог зарабатывать на жизнь писательской деятельностью. До этого времени мне иногда месяцами приходилось жить среди бедняков и полукриминальных элементов, обитавших в нищих кварталах и промышлявших попрошайничеством и воровством. Тогда я был вынужден общаться с ними из-за недостатка средств, но позже их образ жизни меня заинтересовал. Я месяцами исследовал (на этот раз целенаправленно) положение шахтеров на севере Англии. До 1930 года я не считал себя социалистом. На самом деле у меня в то время еще не было строго определенных политических взглядов. В последующем я стал сторонником социализма – скорее из отвращения к тому угнетению и ущемлению прав, которым подвергалась беднейшая часть промышленных рабочих, чем из теоретического восхищения обществом с плановой экономикой.

В 1936 году я женился. Практически на той же неделе началась гражданская война в Испании. Мы с женой хотели поехать в эту страну, чтобы сражаться на стороне испанского правительства. Нам удалось отправиться туда спустя шесть месяцев, после того как я закончил свою очередную книгу. В Испании я почти полгода провел на Арагонском фронте, пока в районе города Уэска фашистский снайпер не прострелил мне горло.

На ранних этапах гражданской войны иностранцы, как правило, не разбирались во внутренних конфликтах между различными политическими партиями, поддерживающими испанское правительство. В результате ряда случайных обстоятельств я вступил не в интернациональную бригаду, как большинство иностранцев, а в ополчение ПОУМ[37], то есть примкнул к испанским троцкистам.

По этой причине в середине 1937 года, когда коммунисты получили контроль (или частичный контроль) над испанским правительством и начали преследовать троцкистов, мы с женой оказались в числе их жертв. Нам повезло выбраться из Испании живыми и даже ни разу не подвергнуться аресту. Что касается наших друзей, то многих из них расстреляли, другие же долгое время провели в тюрьме или просто исчезли.

Эта охота на людей в Испании совпала с «большими чистками» в СССР и стала их своеобразным дополнением. В обеих странах характер обвинений (а именно: «сговор с фашистами») был одинаковым. Что касается Испании, то у меня были все основания полагать, что эти обвинения сфабрикованы. Я извлек ценный урок из тех событий: они продемонстрировали мне, как легко тоталитарная пропаганда может управлять мнением просвещенных людей в демократических странах.

Мы с женой стали свидетелями того, как невинных людей бросали в тюрьму только потому, что они якобы усомнились в общепринятых догмах. Однако, вернувшись в Англию, мы обнаружили, что множество образованных и здравомыслящих обозревателей принимали на веру самые фантастические истории о заговорах, предательстве и саботаже, которыми пресса потчевала читателей, освещая Московские процессы.

Именно в этот момент я как никогда ясно осознал, насколько негативное влияние советский миф оказывает на западное социалистическое движение.

Гражданин Океании, отрезанный от внешнего мира и от прошлого, подобен человеку в межзвездном пространстве, который не знает, где верх, а где низ. Правители такого государства обладают абсолютной властью, какой не было ни у фараонов, ни у цезарей. Они не должны допускать, чтобы их подданные умирали от голода в неудобных количествах, и вынуждены поддерживать военную технику на столь же низком уровне, что и их противники; соблюдая эти минимальные требования, они могут извращать реальность, как им вздумается.

Здесь мне хочется сделать отступление, чтобы более подробно описать свое отношение к советскому режиму.

Мне не довелось побывать в России, и мои знания о ней ограничиваются тем, что можно почерпнуть из книг и газет. Даже появись у меня такая власть, я все равно не стал бы вмешиваться во внутренние дела Советского Союза: не хотелось бы осуждать Сталина и его соратников исключительно за их варварские и недемократические методы правления. Вполне возможно, что они, преисполненные благими намерениями, не могли действовать иначе в сложившихся обстоятельствах.

Однако, с другой стороны, мне было чрезвычайно важно, чтобы люди в Западной Европе увидели советский режим таким, какой он есть на самом деле. С 1930 года я не наблюдал почти никаких признаков того, что СССР движется к социализму в подлинном смысле этого слова. Напротив, меня поражали явные свидетельства его превращения в иерархическое общество, где у правителей так же мало причин расстаться со своей властью, как и у любого другого правящего класса. Вдобавок рабочие и интеллигенция в такой стране, как Англия, не в состоянии понять, что сегодняшний СССР разительно отличается от того, каким он был в 1917 году. Отчасти это объясняется тем, что они не желают это осознавать (то есть хотят верить в то, что где-то действительно существует социалистическое государство), а отчасти тем, что для них, привыкших к относительной свободе и умеренности в общественной жизни, весьма трудно вообразить тоталитаризм.

Однако следует помнить, что Англию нельзя считать однозначно демократическим государством. Это капиталистическая страна с большими классовыми привилегиями и (даже сейчас, после войны, которая всех несколько уравняла) с существенным различием в доходах. При всем при том, ее граждане уже несколько сотен лет живут без серьезных социально-экономических потрясений, английские законы относительно справедливы, а официальным новостям и статистике почти всегда можно верить, и, что не менее важно, выражать мнение меньшинства здесь не сопряжено со смертельной опасностью. В подобной атмосфере обыватель не имеет реального представления о таких вещах, как концентрационные лагеря, массовые депортации, аресты без суда и следствия, цензура прессы и т. д. Все, что человек читает об СССР, автоматически переводится в английские реалии, и он наивно верит лжи тоталитарной пропаганды. Вплоть до 1939 года и даже позже большинство англичан были неспособны оценить истинную природу нацистского режима в Германии, а теперь они находятся под воздействием таких же иллюзий относительно советского режима.

Это нанесло существенный вред социалистическому движению в Англии и имело серьезные последствия для британской внешней политики. На мой взгляд, ничто так сильно не способствовало искажению первоначальной идеи социализма, как вера в то, что Россия – это социалистическая страна и всем действиям ее властей следует если не подражать, то, во всяком случае, находить оправдание.

Таким образом, за последнее десятилетие я окончательно убедился в том, что, если мы хотим возродить социалистическое движение, необходимо разрушить миф о Советском Союзе.

По возвращении из Испании я решил сделать это посредством истории, которая была бы понятна любому и без труда переводилась на другие языки. Однако конкретные детали ускользали от меня, пока однажды (я жил тогда в небольшой деревне) мне не повстречался мальчик лет десяти, который гнал по узкой тропинке огромных размеров ломовую лошадь, нахлестывая ее всякий раз, как она пыталась свернуть в сторону. В тот момент у меня мелькнула мысль, что если бы только такие животные осознали свою силу, то мы бы потеряли над ними власть, и что люди эксплуатируют животных во многом так же, как богатые эксплуатируют пролетариат.

Я принялся анализировать теорию Маркса с точки зрения животных. Для них очевидно, что концепция классовой борьбы в человеческом обществе – это чистой воды иллюзия, поскольку всякий раз, когда возникает надобность в эксплуатации животных, люди объединяются против них: подлинная борьба идет между животным и человеком. Исходя из этого, мне было уже нетрудно со всеми необходимыми подробностями рассказать свою историю. Я, однако, не мог взяться за перо до 1943 года, так как постоянно был занят другой работой. В конце концов я включил в свое сочинение некоторые события – в частности, Тегеранскую конференцию, – произошедшие в то время, когда я уже писал. Таким образом, основные контуры повести складывались у меня в голове в течение шести лет, прежде чем она была изложена на бумаге.

Мне не хотелось бы комментировать свою повесть: если она не говорит сама за себя, значит, мои усилия были напрасными. Вместе с тем стоит подчеркнуть два момента. Во-первых, хотя многие эпизоды взяты из реальной истории русской революции, они представлены схематично и их хронология изменена – это требовалось для симметрии повествования. Во-вторых (большинство критиков упустили это из виду, возможно, потому что я не сделал соответствующего акцента), у некоторых читателей может сложиться впечатление, что книга заканчивается примирением свиней и людей. Однако замысел был другим. Напротив, мне хотелось завершить повесть на громкой ноте разногласия между персонажами, потому что я писал ее сразу же после Тегеранской конференции, которая, как всем казалось, обеспечила наилучшие отношения между Советским Союзом и Западом. Лично я не верил, что такие добрые отношения продлятся долго, и, как показали последующие события, не ошибся.

Даже не знаю, что еще мне следует добавить. Если кого-то интересуют подробности моей личной жизни, то могу сообщить следующее: я вдовец, у меня есть сын, которому скоро исполнится три года. Что касается профессии, то я писатель, а с начала войны по большей части работал журналистом.

Мои публикации в основном выходят в Tribune, общественно-политическом еженедельнике, преимущественно представляющем левое крыло Лейбористской партии. Обычного читателя могут заинтересовать следующие мои книги (если только кто-нибудь из тех, кто читает эти строки, сможет найти их на украинском языке): «Дни в Бирме» (роман о Бирме), «Памяти Каталонии» (документальная повесть, созданная по следам моего участия в гражданской войне в Испании) и критические эссе (они по большей части посвящены современной английской литературе и любопытны, скорее, с социологической, чем с художественной точки зрения).

Prometej, 1947