Знакомясь с правительственными брошюрами, информационными документами, газетными передовицами, речами политиков и их радиовыступлениями, а также с программами и манифестами любой политической партии, почти всегда поражаешься тому, насколько они далеки от понимания и запросов обычного гражданина. И дело не только в том, что такие высказывания предполагают наличие у аудитории знаний, которых в действительности нет, – зачастую все это правильно и необходимо. Просто порой возникает впечатление, что авторы этих текстов инстинктивно избегают ясного, общедоступного, повседневного языка. Невыразительные, тусклые речевые обороты представителей правительственных структур (достаточно упомянуть фразы типа «должным образом», «не останавливаясь ни перед чем», «в кратчайшие сроки», «ответ на этот вопрос утвердительный») слишком хорошо известны, чтобы акцентировать на них внимание. Газетные передовицы выдержаны либо в том же духе, либо написаны в напыщенном стиле, изобилующем архаичными словами и выражениями («подвергаться искушению», «доблесть», «могущество», «недруг», «вспомоществование», «отмщение», «презренный», «оплот», «бастион»), которые ни одному нормальному человеку и в голову не пришло бы произносить.

Политические партии левого толка специализируются на гибридной лексике, состоящей из русских и немецких фраз, переведенных крайне неудачно. И даже плакаты, листовки и радиопередачи, призванные инструктировать граждан и подсказывать им, что делать в определенных обстоятельствах, зачастую не достигают своей цели. Например, во время первых авианалетов на Лондон обнаружилось, что многие не знают, какая сирена означает «Воздушная тревога!», а какая – «Отбой!». И это после того, как граждане в течение нескольких месяцев, а то и лет имели возможность рассматривать плакаты, предназначенные для того, чтобы растолковать меры пассивной противовоздушной обороны. На этих плакатах сигнал «Воздушная тревога!» описывался как «пронзительная трель», однако эта фраза не давала ни малейшего представления о настоящем сигнале, так как звуки сирены мало напоминали пронзительную трель, и люди не соотносили их с этим предупреждением.

Когда сэр Ричард Экленд в первые месяцы войны готовил манифест для представления правительству, он привлек к работе сотрудников службы общественного мнения, чтобы те выяснили, какой смысл, если таковой вообще имеется, обычный человек усматривает в высокопарных абстрактных словах, то и дело употребляемых политиками. Обнаружилось их совершенно невероятное толкование. В частности, большинство опрошенных не знали, что слово «аморальность» может означать что-то, кроме сексуальной распущенности. Один человек считал, что «движение»[23] как-то связано с запорами.

Проведя вечер в пабе, вы убедитесь в том, что выступления радиокомментаторов и выпуски новостей не производят на обычного посетителя никакого впечатления. А все дело в том, что они составлены на высокопарном книжном языке и, следовательно, используют стиль, привычный для представителей высшего класса. В период Дюнкеркской операции мне довелось наблюдать, как группа чернорабочих перекусывала своей нехитрой едой в пабе, пока шла трансляция тринадцатичасовых новостей. Они продолжали невозмутимо жевать, и на их лицах не отражалось никаких эмоций. Но вот, буквально на мгновение, диктор, цитируя одного из солдат, которого подняли из воды на борт лодки, перешел на разговорный язык и произнес: «Ну пришлось, конечно, туговато. Зато я, по крайней мере, научился плавать!» Присутствующие сразу встрепенулись: это была обычная речь, поэтому она тут же достигла их ушей.

Несколько недель спустя, на следующий день после вступления Италии в войну, Дафф Купер[24] заявил, что опрометчивый поступок Муссолини «добавит руин к тем, которыми славится Италия». Предсказание было верным, и фраза прозвучала достаточно остроумно, но произвела ли она хоть какое-то впечатление на девять человек из десяти? А следовало лишь сказать все это простым языком: «Италия всегда славилась своими историческими руинами. Что ж, теперь их количество чертовски увеличится». Однако члены кабинета министров так не выражаются – по крайней мере, публично.

Можно привести немало примеров бесполезных лозунгов, которые, совершенно очевидно, неспособны вызвать сильные чувства или претендовать на то, чтобы их передавали из уст в уста: «Ты достоин победы!», «Свобода в опасности! Защищай ее всеми силами!», «Социализм – единственное решение!», «Экспроприируй экспроприаторов!», «Жесткая экономия», «Эволюция, а не революция», «Мир неделим!» А вот примеры лозунгов, написанных доступным языком: «Руки прочь от России!», «Заставим Германию заплатить!», «Остановите Гитлера!», «Нет налогам на наши животы!», «Купи “Спитфайр”![25]», «Право голоса – женщинам!» Есть примеры, представляющие собой нечто среднее между этими двумя категориями: «Иди до конца!», «Стремись к победе!», «Все зависит только от меня!» Сюда же можно отнести и некоторые высказывания Черчилля, например, «конец начала», «мягкое подбрюшье», «кровь, тяжелый труд, слезы и пот», «никогда еще столь многие не были обязаны столь немногим» (примечательно, что при устной передаче из последней фразы выпал книжный оборот «в области человеческих конфликтов»[26]). Следует принять во внимание тот факт, что практически все англичане весьма сдержанно относятся к тому, что звучит высокопарно и хвастливо. Лозунги вроде «Они не пройдут!» или «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!», способные привести в восторг континентальные народы, британцев – особенно рабочих – немного смущают. Однако главная ошибка пропагандистов и популяризаторов заключается в непонимании того, что разговорный английский и письменный английский – это разные вещи.

После моего недавнего выступления в печати с критикой марксистского жаргона, использующего такие выражения, как «объективно контрреволюционный левый уклонизм» или «радикальная ликвидация мелкобуржуазных элементов», я получил множество возмущенных писем от убежденных социалистов. Они обвинили меня в том, что я «оскорбляю язык пролетариата». Примерно в том же духе в своей последней книге «Вера, разум и цивилизация» профессор Гарольд Ласки пространно распекает Томаса Элиота, обвиняя его в том, что он «пишет для избранных». Однако Элиот как раз один из немногих писателей нашего времени, кто всерьез попытался творить на английском так, как на нем говорят. Строки наподобие:

настолько близки к разговорной речи, насколько это вообще возможно в письменном тексте. А вот типичный пример творчества самого Гарольда Ласки:

В целом наша система представляла собой компромисс между демократией в политической сфере которая сама по себе является очень недавним явлением в нашей истории, и олигархически организованной экономической властью, которая, в свою очередь, была связана с определенными аристократическими рудиментами, все еще способными оказывать глубокое влияние на обычаи нашего общества.

Процитированный текст, между прочим, взят из напечатанной лекции, так что не составит труда представить себе следующую картину: профессор Ласки стоит за кафедрой и произносит его перед слушателями, со всеми скобками и прочими элементами письменного документа. Совершенно очевидно, что люди, способные говорить или писать таким образом, просто забыли, как звучит повседневная речь. Но это ничто по сравнению с другими отрывками, которые я мог бы почерпнуть из трудов профессора Ласки, или же из коммунистической литературы, или же, что лучше всего, из троцкистских брошюр. При чтении левой прессы складывается впечатление, что чем громче авторы кричат о пролетариате, тем больше они презирают его язык.

Я уже упоминал, что разговорный английский и письменный английский – это разные вещи. Такое различие существует во всех языках, однако в английском оно, судя по всему, существенней, чем в большинстве других. Разговорный английский насыщен сленгом, он использует сокращения везде, где только возможно, и представители практически всех социальных слоев в беседе весьма небрежно относятся к грамматике и синтаксису. Очень немногие англичане, если они говорят спонтанно, завершают предложение грамматически правильно. В какой-то степени это объясняется тем, что обширный словарный запас нашего языка включает тысячи слов, используемых на письме, однако практически не употребляемых в устной речи. Он содержит также тысячи слов, которые фактически устарели, но берутся на вооружение теми, кто хочет выставить себя начитанными и творческими людьми. С учетом этого можно обдумать, как добиться того, чтобы пропаганда – устная или письменная – все же достигала той целевой аудитории, для которой она предназначена.

Что же касается письменной речи, то пора решиться на ее упрощение. Первый шаг (и любая организация, проводящая опросы общественного мнения, могла бы сделать это за несколько сотен или тысяч фунтов стерлингов) – это выяснить, какие из абстрактных слов и выражений, обычно используемых политиками, на самом деле понятны широкой аудитории. Если такие фразы, как «беспринципное нарушение заявленных обязательств» или «вероломная угроза основным принципам демократии», для простого человека ничего не значат, то вряд ли имеет смысл их использовать.

Во-вторых, в письменной речи необходимо постоянно помнить о существовании устной. Как я сейчас продемонстрирую, изложить на бумаге разговорную речь на английском – дело достаточно сложное. Но если вы привыкнете задаваться вопросами: «нельзя ли это упростить? можно ли приблизить к разговорной речи?» – то сумеете избежать уродливых предложений, подобных тем, что процитированы из лекции профессора Ласки. Вряд ли в таком случае вы используете слово «ликвидировать», имея в виду убийство, или выражение «водоем для противопожарного водоснабжения», вместо пожарного резервуара.

Устная пропаганда предоставляет широкое поле для совершенствования речи. Именно здесь остро стоит проблема создания письменных текстов на разговорном английском.

Речи, радиопередачи, лекции и даже проповеди преимущественно записываются заранее. Самые талантливые ораторы (Гитлер, Ллойд Джордж) чаще всего говорили экспромтом, однако это большая редкость. Как правило – и в этом можно убедиться, послушав выступления в Гайд-парке, – человек, якобы импровизирующий в ходе своего спича, без конца повторяет различные клише. В любом случае высока вероятность того, что он произносит речь, с которой прежде выступал уже десятки раз. Лишь немногие исключительно одаренные ораторы могут добиться той простоты и доходчивости, которых в обычной беседе в силах достичь даже самый косноязычный человек. В прямом эфире редко кто решается на экспромт. За исключением отдельных программ (таких, например, как «Мозговой трест», которые, однако, также тщательно отрепетированы), каждое слово, произносимое по Би-би-си, записано заранее и воспроизводится в точном соответствии с этой записью. Подобная практика объясняется не только цензурными соображениями, но и тем, что многие спикеры могут спасовать при виде микрофона, если у них нет перед глазами заранее подготовленного текста. В результате получается тяжелый, скучный, книжный стиль, из-за объяснимого отвращения к которому большинство слушателей предпочитают выключить радиоприемник, едва услышав анонс того или иного выступления.

Может показаться, что задача приблизиться к разговорной речи решается за счет того, чтобы надиктовать, а не записать свое выступление. В действительности это не так. Диктовать кому бы то ни было всегда немного неловко. Человек стремится избегать долгих пауз – и все равно неизбежно делает их. Он хватается за шаблонные фразы и «мертвые» метафоры («находить новые варианты», «грубо попирать», «скрестить мечи», «решительно выступить в защиту»), которыми изобилует английский. Надиктованный текст, как правило, еще больше отличается от живой речи, чем написанный заранее. Из этого вытекает необходимость выработать действенный способ, который позволил бы переносить на бумагу обычный разговорный английский язык.

Но возможно ли это? Я полагаю, что вполне, причем посредством довольно простого метода, к которому, насколько мне известно, пока еще никто не прибегал. Он заключается в следующем: посадите подготовленного оратора перед микрофоном и позвольте ему высказаться, непрерывно или с паузами, на любую тему по его усмотрению. Проведите этот эксперимент с десятком спикеров, всякий раз фиксируя их речь. Для разнообразия сопровождайте это диалогом или беседой трех-четырех выступающих. Затем поручите стенографистке воспроизвести запись на бумаге, только не в сокращенном варианте, как они это делают по долгу службы, а слово в слово, с пунктуацией, которая покажется в данном случае уместной. И тогда – думаю, впервые – на бумаге появятся подлинные образцы разговорной английской речи. Скорее всего, они будут существенно отличаться от текста книг или газетных статей, но ведь разговорный язык предназначен не для чтения, а для прослушивания. Как мне представляется, на основе этих образцов можно было бы сформулировать правила разговорного английского и выяснить, чем он отличается от письменного. А когда удастся писать на разговорном языке, обычный оратор или лектор, который чаще всего вынужден заранее фиксировать текст выступления на бумаге, сумеет значительно приблизить его к естественной речи и сделать более понятным для слушателей, чем мы наблюдаем это сейчас.

Конечно, демотическая речь – это не просто разговорная речь, в которой непонятные для широкой публики слова сведены к минимуму. Существует также проблема стиля. Очевидно, что в современной Англии стиль речи «образованного» человека из высших слоев общества категорически неприемлем для оратора, обращающегося к большой аудитории. Все талантливые ораторы в Англии говорили либо на кокни, либо на провинциальном жаргоне. Успех выступлений Пристли в 1940 году был во многом обусловлен его йоркширским акцентом, который он, вероятно, порой даже немного утрировал. Пожалуй, редкое исключение из этого правила – это Черчилль. Слишком пожилой для того, чтобы овладеть современной манерой речи «образованного» человека из привилегированных слоев общества, он вещает с эдвардианским выговором представителей высшего класса, который для уха обычного англичанина звучит как кокни. Стиль «образованного» человека – своеобразной пародией на него является речь дикторов Би-би-си – не имеет никаких преимуществ, кроме того, что он понятен англоговорящим иностранцам. Вместе с тем в Англии его не особенно жалует даже то меньшинство, для которого он естественен. У остальных же трех четвертей населения этот стиль незамедлительно вызывает неприятие на классовой почве. Примечательно также, что в тех случаях, когда имеются сомнения в правильности произношения того или иного имени или названия, опытные ораторы всегда будут придерживаться варианта, характерного для пролетариата, даже если понимают, что это не нормативно. Черчилль, например, неверно произносил слова «нацист» и «гестапо» – так, как это делали обычные англичане. Ллойд Джордж во время Первой мировой войны говорил не «кайзер», а «кейзер», то есть использовал вариант, принятый у широкой общественности.

В первые дни войны правительству было чрезвычайно трудно убедить граждан получить продовольственные книжки. На парламентских выборах, даже при наличии обновленного списка избирателей, зачастую случалось так, что менее половины электората участвовало в голосовании. Это свидетельствует об интеллектуальной пропасти между властями и теми, кем они руководят. Однако такая же пропасть лежит между интеллигенцией и простыми людьми. Журналисты, как видно из их предвыборных прогнозов, никогда не знают, за кого могут быть отданы голоса широких масс. Революционная пропаганда на удивление неэффективна. Церкви по всей стране пустуют. Сама идея попытаться выяснить, что думает обычный гражданин, вместо того, чтобы додумывать за него и диктовать ему правильные мысли, весьма непривычна и не встречает отклика. Опросы общественного мнения подвергаются яростной критике как «слева», так и «справа». И все же, вне всякого сомнения, какой-то механизм для его изучения необходим любому современному правительству, причем даже в большей степени в демократической стране, чем в тоталитарной. Одним из действенных инструментов этого механизма выступает способность правительства говорить с обычным человеком словами, которые тот понимает и на которые живо отреагирует.

Сегодня пропаганда, похоже, добивается успеха, только когда она совпадает с тем, с чем люди и так согласны. Например, во время нынешней войны правительство сделало чрезвычайно мало для поддержания морального духа населения: оно просто использовало существующий потенциал доброй воли. И ни одной политической партии не удалось заинтересовать общественность жизненно важными вопросами, например проблемой Индии. Однако когда-нибудь у нас может появиться по-настоящему демократическое правительство, которое захочет рассказать гражданам о том, что происходит и что нужно делать дальше, какие жертвы необходимы и почему. Для этого потребуются определенные механизмы, первый из которых – это правильно выбранные слова и тон. Сейчас, когда вы предлагаете выяснить, что представляет собой обычный человек, и пытаетесь сблизиться с ним, вас либо называют интеллектуальным снобом, который «разговаривает с массами свысока», либо подозревают в заговоре с целью создания английского гестапо. Такая практика свидетельствует о том, насколько отсталым – на уровне XIX века – остается наше представление о демократии.

Persuasion, 1944