– Рада за тебя, – говорит Роуз.
Я поднимаю глаза от тарелки с остатками пирожного и вижу ее язвительную усмешку.
– Погода явно переменилась к лучшему, – продолжает моя собеседница.
– О чем ты?
– О твоих отношениях с Лахланом. Ты выглядишь иначе. На свадьбе Слоан у тебя руки чесались его придушить. А сейчас – только взгляните! – Роуз широко раскидывает руки, чудом не толкнув официанта. – Раньше сидела надутая, словно бука, а теперь сияешь и светишься.
Я, решив отпить кофе, начинаю кашлять.
– Эм-м-м… да. Спасибо.
– Он настолько хорош?
– В чем именно?
– Ну… в постели?
Щеки вспыхивают, а в голове проносятся воспоминания о минувшей ночи, когда Лахлан вылизывал меня между ног, а я сжимала в кулаке его волосы. Прошло две недели с тех пор, как наши желания совпали с реальностью, и с каждым днем мы узнаем друг друга все ближе. По вечерам он доводит меня до изнеможения, чтобы я упала на простыни и отключилась. Утром я просыпаюсь с мыслями о собственном муже. В голове то и дело вертятся фантазии, как будет приятно обнять его, подставить под поцелуи шею… прижаться к твердому телу…
– Так хорош, что на месте усидеть не можешь, да? – спрашивает Роуз, заметив, как я ерзаю. Я заливаюсь румянцем, и она смеется: – Рада за тебя. Ты заслужила.
Я говорю «спасибо», но в голосе звучит грусть. Жаль, что Роуз нельзя тоже поздравить с успехами в личной жизни.
Судя по тому, как мы обе опускаем глаза, она тоже это понимает.
– И как мы теперь будем общаться? – спрашиваю я.
Роуз ставит опустевшую чашку на блюдце. Откинувшись на спинку стула, она смотрит на меня с меланхоличной улыбкой.
– Люди давно изобрели телефоны. Цирк «Сильверия», конечно, придерживается классических традиций, но даже там не чураются современных технологий.
– Это понятно, но ты постоянно будешь в разъездах. Встретиться не выйдет. Я постараюсь заглядывать в гости, если окажетесь рядом.
– Буду рада видеть и тебя и Слоан. – Роуз качает головой и сглатывает. Улыбка у нее тускнеет. – Вы же мои вольтижёрки!
– Так и не поняла, что это значит, но слово прикольное. – Улыбнувшись, я подношу к губам чашку кофе. – Когда тебя ждут?
Роуз бросает взгляд на левое запястье и закусывает губу:
– Через час.
– А Фионн?
– Обещал меня подвезти. Помашем друг другу платочками – и все.
Роуз пожимает плечами. На лице у нее грусть, хоть она и пытается скрыть свои чувства.
Тянусь через стол, беру ее за руку. Знаю, каково это – притворяться веселой, когда душа умирает от боли. Роуз не умеет притворяться, поэтому уже через секунду у нее на глазах выступают слезы.
Я не буду заверять ее, что все наладится. Не хочу обманывать, и вообще, подобные фразы – банальность. Больше никакого вранья – ни себе, ни близким. Поэтому я сжимаю ей пальцы и говорю то, что чувствую на самом деле:
– Я буду по тебе скучать.
Роуз кивает и шепотом произносит:
– Я тоже. – Улыбка тускнеет, и в груди становится больно. – Знаешь, что говорят про цирк?
– Что шоу должно продолжаться?
– Нет, – качает она головой. – Чтобы шоу началось, надо сделать первый шаг.
Я долго не отвечаю, глядя в блестящие темные глаза.
На столе жужжит телефон. Посмотрев на экран, Роуз прячет его в карман.
– Доктор приехал. Ладно, увидимся. Не забывай!
Мы встаем и обнимаемся. Плечи у Роуз подрагивают, отчего я испытываю немалую досаду и злость. Не знаю, что случилось у нее с Фионном, это не мое дело. Но удержаться от шпильки не могу:
– Возможно, Лахлан не самый тупой идиот в их семье.
Роуз смеется.
– Ага. Может быть, – говорит она и целует меня в щеку. – Удачи тебе, шпрехшталмейстер.
Слабо улыбнувшись напоследок, она выходит из кофейни. Я смотрю вслед. Роуз подходит к стоящей на обочине машины, открывает дверь и садится.
Я отправляюсь домой пешком. По дороге переписываюсь со Слоан. Они с Роуэном устроили медовый месяц на Мартас-Винъярд. Я бы с радостью последовала их примеру. Да, у нас с Лахланом все было не так просто, как у них, но какая разница? Мы нарушили общепринятые традиции, которые необходимо соблюсти перед вступлением в брак. Сперва нужно познакомиться, узнать друг друга поближе, влюбиться, а уже потом дать клятвы. У нас же вышло наоборот. Самое удивительное, что меня все устраивает, и я совершенно довольна жизнью.
С этими мыслями я захожу в квартиру. Отправляю Лахлану сообщение, что благополучно добралась до дома. Треплю Бентли за уши. Тот притаскивает мне резиновый череп с пищалкой, который Лахлан купил на прошлой неделе. Я делаю вид, будто отбираю игрушку. На кофейном столике начинает жужжать телефон. Кто-то звонит.
Вместо фотографии Лахлана на экране высвечивается номер матери.
– Привет, мамуль!
– Солнышко…
Я понимаю, что она сейчас скажет.
Мама медлит перед тем, как произнести роковые слова. И это гораздо хуже, чем услышать их сразу. Все равно что ждать укол – в мыслях эта боль намного сильнее.
– Тетушка Этель скончалась…
Меня словно бьют под дых и в грудь вонзают острый нож. По лицу текут слезы. Мы знали, что рано или поздно этот миг настанет. Ждали. Готовились. И все же внутри меня образуется пустота, которую невозможно заполнить, – она поглощает все вокруг и разрастается.
Глотая слезы, я слушаю мамин голос. Этель умерла во сне. Она не мучилась. Мама говорит спокойно, произнося положенные в таких случаях слова. Потом она переходит к обсуждению предстоящей церемонии прощания. Неуверенно спрашивает, не хочу ли я приехать в «Шорвью» до приезда похоронной службы. Я перебиваю ее и прошу обязательно меня дождаться.
Про Лахлана мама не спрашивает, но его присутствие необходимо мне, как воздух. Мне нужна его уверенность, его тепло. С ним будет намного спокойнее. Я знаю, что он видел в моей душе то, что я не готова показывать людям, и его это ни капли не смущает.
Как только мама кладет трубку, я набираю номер Лахлана. Пытаюсь взять себя в руки, но комната с каждым ударом сердца плывет перед глазами.
Лахлан отвечает после первого же гудка.
– Привет, герцогиня. Как раз думал про тебя.
– Привет…
Вот и все. Больше не могу вымолвить ни слова – горло скрутило спазмом.
– Что такое? Что случилось? Все живы? Где ты?!
Слишком много вопросов для угрюмого молчуна. Я бы улыбнулась, если бы грудь не заливало острой болью.
– Этель… – выдавливаю я, хотя горло перекрывает жгучий комок. – Она умерла.
– Ох… Ларк. Соболезную, любовь моя. Сейчас приеду. Что-то нужно?
– Езжай сразу в «Шорвью». – Я начинаю собирать вещи. Иду на кухню, чтобы налить воды. Бентли тенью следует за мной. – Родители уже должны быть на месте. Я возьму такси.
– Уверена?
– Да. Все будет хорошо. Просто…
Я замолкаю и закусываю губу, пытаясь удержать эмоции. Несколько раз вдыхаю полной грудью, накручивая на палец свисающую со свитера нитку, прежде чем продолжить:
– Просто она всегда была для меня опорой… Непоколебимой скалой, которой не страшны никакие бури. Я знала о ее болезни, но все равно… у меня будто выбили почву из-под ног. Она держалась до последнего. Я верила, что это случится еще нескоро.
– Понимаю тебя, птичка моя. Прими соболезнования. Я знаю, как много она для тебя значила. – В трубке слышится тяжелый беспокойный вздох. – Чем тебе помочь?
С губ срывается невеселый смешок, и горло снова перехватывает.
– Не знаю. Наверное, нужно, чтобы меня обняли.
– Обязательно! – говорит Лахлан.
Я тихо плачу в трубку. В ней молчание, но оно успокаивает. Я знаю, что Лахлан рядом, что он дает мне возможность прийти в себя.
Стою, глядя в пол. Мысли кружатся. Тишину нарушает его голос:
– Ларк?..
– Да?
– Я люблю тебя.
В груди замирает сердце. Тихое признание эхом отдается в голове, намертво там отпечатываясь. «Я люблю тебя», – несмываемыми чернилами теперь написано в памяти.
В мыслях проносится вся история нашего с ним знакомства. Первая встреча. Разговор на балконе. Поцелуй в городской ратуше, где мы произносили клятвы. Тихий шепот перед тем, как наши губы встретились. «Geallaim duit a bheith i mo fhear céile dílis duit, fad a mhairimid le chéile». До сих пор не знаю, что это значит, – так и не удосужилась спросить. Но сердцем я чувствую смысл этих слов. Лахлан обещал быть со мной рядом в самые темные минуты. И, если позволю, в светлые – тоже.
Чтобы шоу началось, надо сделать первый шаг.
Закрываю глаза ладонью, слезы все равно текут. Бентли скулит, и я сажусь на корточки рядом, обнимаю собаку за шею. Прижимаю мокрое лицо к шерсти.
– И я тебя тоже люблю.
– Возьми такси, – говорит Лахлан. – Я тебя встречу.
Глубоко вздохнув, я прощаюсь и сбрасываю вызов, пытаясь обрести под ногами опору. Этель больше нет. Теперь все будет иначе.
А еще я люблю собственного мужа.
Недоверчиво фыркнув, я прижимаюсь лбом к мягкой шерсти между ушами пса.
– Бентли, я люблю мужа. Видимо, нам с тобой придется терпеть его и дальше.
С горько-сладкой улыбкой поднимаю голову и гляжу в потолок. Легко представить, как Этель хихикает сейчас на небесах, радуясь, что ее планы сбылись именно так, как она хотела.
– Слышишь, интриганка старая? Я влюбилась в Лахлана Кейна! Ты же этого добивалась, верно?
Я встаю на ноги. Заказав такси, иду в ванную и хорошенько умываюсь. Щеки горят: эмоции переполняют меня. Когда гляжу на себя в зеркало, то не узнаю собственного отражения. И дело не в смазанной туши или стертом тональнике. Причина в том, что стоящая передо мной женщина слишком похожа на ту, которая не прячется за масками. Ей не нужно за улыбками скрывать свои чувства.
Мне больно – и эта боль видна окружающим. А еще я влюблена – и это тоже заметно.
Мне нравится видеть себя такой. Думаю, что и тетушка бы оценила.
Я вытираю с лица последние капли. Из гостиной вдруг раздается лай. Неужели такси приехало? Я не слышала звонка. Но, судя по карте в приложении, машине ехать до меня еще десять минут.
Выхожу в гостиную. Бентли снова лает и рычит.
– Что за… – начинаю я, но тут же замолкаю.
Посреди комнаты стоит Эйб Мидус.
Взгляд у него хищный. Улыбка – голодная. Словно у зверя, увидавшего добычу.
Я бросаюсь к двери, но что-то с силой бьет меня по ногам, и я падаю, снеся со столика лампу. От невыносимой боли меркнет в глазах. Дотянувшись до затылка, тут же отдергиваю руку – на пальцах липкое. Бентли рычит. Грохот – и пес взвизгивает. Что-то острое вонзается мне в шею.
Я тянусь к телефону, разрезая пальцы об осколки стекла. Пинок – и телефон летит в сторону. Все звуки, включая мои собственные стоны, заглушает грохот сердца. Пытаюсь ползти, но силы с каждой секундой тают. Их хватает лишь на то, чтобы перевернуться на спину и вдохнуть.
Еще раз. Еще. И еще.
Не спать!
Перед глазами темнеет, очертания предметов расплываются.
Надо мной стоит Эйб Мидус. Он невозмутимо надевает колпачок на шприц и убирает его в карман. Улыбается. Достает что-то блестящее. Странный инструмент с черной ручкой и серебряным лезвием. Из глаз у меня катятся слезы. Пытаюсь выдавить из себя хоть слово, но язык не слушается.
Бентли жмется ко мне, скаля зубы. До сознания долетают отголоски рыка. Эйб склоняется к ощерившемуся псу.
– Ну, здравствуй, дружок…