Ларк

Я оглядываю зал.

Лахлана нигде нет.

Ни темных волос, ни татуировок, ни проклятой ухмылки…

К горлу подкатывает тошнота. Не знаю, когда, как и почему он умудрился пролезть в мою душу, но без этой насмешливой улыбки мне плохо. Как и без пронзительного взгляда и ворчания, недовольных рыков и угрюмой гримасы. Теперь, когда он исчез, – мне тошно.

Неужели моя затея с вибратором оказалась чересчур откровенной? Не перешла ли я черту? Но ведь подобные выходки в его стиле… Или я все-таки ошиблась?

Я улыбаюсь зрителям. Меня учили держать перед публикой лицо. Поэтому я заталкиваю боль глубоко в душу, где она тихонько тлеет, машу рукой гостям, собираю вещи; прошу Кевина присмотреть за моими инструментами до завтра и никому не говорю, что Лахлан – мужчина, которого я открыто признала своим мужем, – ушел без предупреждения.

Он бросил меня одну!

Я торопливо спускаюсь со сцены, пока никто не пристал ко мне с вопросами, и бегу в сторону ближайшего туалета, чтобы выплакать обиду.

Слезы начинают течь из глаз прежде, чем я успеваю толкнуть дверь.

Та хлопает за спиной, а я падаю грудью на раковину, закрываю лицо ладонями и принимаюсь рыдать.

Я хочу его. Хочу так сильно, что выворачивает наизнанку и вдребезги ломает кости. Чем ближе я узнаю Лахлана, тем отчаянней мне хочется быть с ним рядом. Я надеялась, что у нас все получится.

Но, видимо, просчиталась.

– Что с тобой не так? – шепчу я, закрывая глаза.

Надо собраться с силами и взглянуть в лицо своему отражению – но тут дверь распахивается и бьется о стену. Я поворачиваюсь и вижу разъяренного донельзя мужа.

Лахлан стоит в проеме. Из помещения словно высасывают воздух.

– Какого черта ты здесь застряла?!

Я смеюсь сквозь слезы и вытираю лицо ладонью.

– Плачу, как видишь. А ты какого черта тут забыл?

Лахлан идет ко мне, впечатывая ботинки в пол. Каждый шаг полон решимости и хищной агрессии. Наверное, тушь размазалась по щекам, а ресницы опять отвалились – вечно они теряются в присутствии этого типа. Но отступать я не намерена.

Лахлан нависает надо мной. Глаза у него чернее обычного и горят от злости. Он говорит:

– Герцогиня, я чуть гримерку не разнес. Ждал, что ты придешь. Хотел отдать ключи от машины, чтобы ты отвезла нас домой и я мог трахать тебя до самого утра.

Я замираю. Сердце торопливо бьется в ребрах, проламывая грудную клетку.

– Я… э-э-э…

Я пячусь, но Лахлан идет вслед за мной. Еще один шаг, и в задницу мне впечатывается край раковины. Я расправляю плечи и пытаюсь вскинуть подбородок, но рядом с Лахланом я чувствую себя слишком голой, чтобы надевать доспехи.

– Ну… Я… Ты же…

– Раньше ты никогда не теряла дар речи, птичка моя. Выкладывай, что у тебя на уме, а потом я скажу.

Его глаза в тусклом свете кажутся черными. Он неотрывно смотрит на меня. Живот сводит судорогой – Лахлан снова шагает в мою сторону, и наши тела соприкасаются.

Боже праведный…

– Надо было послать мне сигнал! – выпаливаю я наконец.

На мгновение мы замираем, и Лахлан смеется – по-настоящему, всерьез. Глаза у него вспыхивают.

– Ладно, герцогиня. В следующий раз обязательно пошлю, поскольку ты не удосужилась заглянуть в телефон и проверить сообщения, – говорит он, доставая из кармана злосчастный пульт.

– Я оставила его в гримерке.

Опустив голову, открываю уведомления на часах.

В гримерку. Живо.

– О! Это, хм-м-м…

Лахлан вскидывает бровь.

– Очень нагло с твоей стороны, – выдаю я наконец.

– Нагло, значит… – повторяет он.

Я киваю, пытаясь вернуть себе уверенность.

– Если тебе понравился пульт и ты собираешься использовать его вместо телефона, то проверь сперва – вдруг не работает.

– Я проверил. Перед аудиторией в триста…

– Пятьсот.

– В пятьсот человек. Моя жена. Кончила. На сцене. На глазах у пятисот человек.

«Моя жена»… Звучит непривычно. Эти слова эхом бьются в голове и рикошетом звенят в груди. Пытаясь не замечать своих чувств, я принимаю надменный вид, но в мыслях звучат лишь два этих слова.

– Ты единственный, кто заметил.

– Вряд ли, птичка моя.

– А тебе не плевать?

– Твоя песня – она была всерьез? Ты простила меня?

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Сперва ответь ты. – Лахлан подается ближе, заглядывая мне в глаза.

Каждое слово он произносит медленно и очень отчетливо:

– Ты. Меня. Простила?

Я сглатываю.

– Да.

Лахлан отодвигается. Стараюсь не тянуться за ним, хотя тело жаждет близости. Он окидывает меня взглядом с головы до ног: от мокрых волос до кончиков туфель. Потом снова смотрит в глаза, и в его зрачках вспыхивает огонь: дикая жажда и тоска.

– Плевать ли мне? – переспрашивает он, вспоминая мой вопрос. – Когда я вижу тебя на сцене, знаю, кто заставляет тебя кончать, но не имею возможности дотронуться? – Он подходит ближе и наклоняется. Берется обеими руками за раковину, тем самым заключая меня в кокон, но стараясь не касаться. – Так вот, представь себе, птичка, мне не плевать. Меня, знаешь ли, это весьма волнует. Во всех смыслах слова.

Я прикусываю губу. Лахлан наблюдает за мной так, будто не видит больше ничего вокруг и весь прочий мир перестал для него существовать.

– И что ты собираешься делать? – шепотом спрашиваю я.

Неторопливая, хищная, дьявольская ухмылка растягивает ему губы, а глаза теряют цвет – их заливает беспросветной похотью. Он поднимает пульт и выразительно нажимает на кнопку.

Игрушка начинает слабо вибрировать. Набухший клитор пронзает током.

– Ты покажешь мне вибратор, – велит Лахлан, – а потом узнаешь, что будет дальше.

Одним ловким движением он подхватывает меня за талию и сажает на раковину.

Мы смотрим друг другу в глаза. Рты – приоткрыты. Дыхание – сбивчивое. Нас разделяет всего сантиметр воздуха, тонкие слои ткани и нежелание уступать.

Именно Лахлан делает первый шаг. Он медленно подается вперед, преодолевает оставшееся расстояние и губами касается щеки. По телу пробегает дрожь.

– Герцогиня… – Шепот чарует, он полон соблазна. – Покажи…

Лахлан отодвигается. Не разрывая зрительного контакта, тянет мою руку вниз, к тюлю, укрывающему ноги. Заставляет сгрести ткань в кулак и лишь потом отпускает.

Вздохнув два раза, я медленно тяну подол юбки вверх. Чем яростнее горят у него глаза, тем неспешнее я двигаюсь, растягивая наши общие муки. Подол ползет все выше и выше. Складки задевают лежащую на раковине руку, и Лахлан опускает взгляд. От него исходит заметное напряжение. Я тяну юбку вверх: неторопливо, неспешно, пока наконец под ней не показывается кружевной край трусиков.

Тогда я останавливаюсь.

Лахлан смотрит мне в глаза – наверное, и они потемнели от смелости. Большим пальцем он водит по подолу.

– Я думал, ты не носишь белья, – говорит он хрипло и тихо.

– Особые обстоятельства. – Я хватаю его за руку, не давая прикоснуться к себе, и говорю быстро, чтобы не подумал лишнего: – Я хочу тебя. Ты знаешь обо мне то, что я никому не рассказывала.

Он кривится, как от боли. Глубоко вдыхает, собираясь ответить, но я прижимаю пальцы к его губам.

– Только не думай, что должен быть хорошим мальчиком. – Чуть заметно улыбаюсь. – Я не маленькая скромная герцогиня. Я твоя шлюха. Понял?

Проталкиваю большой палец ему в рот. Лахлан стонет, сжимая его в губах и посасывая. Прихватывает палец зубами и сквозь полуопущенные веки наблюдает за моей реакцией. От боли и удовольствия меня пробирает дрожью. Лахлан нажимает кнопку на пульте, и я прерывисто выдыхаю.

– Тогда задери платье и докажи.

Он наклоняется ближе, раздвигает мне бедра, но подол на коленях не трогает. Мужское дыхание обжигает лицо. Губы замирают в миллиметре от моих.

– Покажи, как промокли у тебя трусики на сцене перед толпой. Покажи, как сильно тебе хочется секса.

Прижавшись к нему грудью, делаю неглубокий вдох. Не сводя с Лахлана взгляда, задираю подол до талии и откидываюсь назад, плечами упираясь в зеркало. Кожаные ремни впиваются в спину.

Руки Лахлана бережно скользят по коже. Его потряхивает от напряжения. Он отходит на шаг. Задерживает взгляд на лице, потом смотрит на бедра.

Большим пальцем медленно и протяжно принимается водить по влажной ткани, под которой вибрирует игрушка.

– Скажи… – шепчу я.

Глаза у него черные, беспросветные, убийственные.

– Что сказать? Что ты моя шлюха?

– Да…

Вибрация усиливается, и я всхлипываю – игрушка вдавливается в клитор.

– Я не запер дверь. Сюда могут войти в любой момент. Тебя это пугает?

Я качаю головой, прикусив губу, и жалобно стону.

– Хорошо. Мне плевать, если войдут. Я не отпущу тебя, пока не начнешь кричать мое имя. Пусть все знают, чья ты шлюха.

Что-то холодное скользит по бедру, и трусики с треском рвутся. Лахлан оттягивает их в сторону и снова взмахивает ножом. Я сползаю с раковины на пол. Лахлан хватает меня за талию и разворачивает лицом к зеркалу. Уронив нож, он обматывает остатки трусиков вокруг горла, не затягивая их. Я встречаю в отражении его взгляд.

Сжимая вибрирующую игрушку в руке, Лахлан костяшками пальцев проводит по моей щеке, не забывая удерживать ткань на шее.

– «Красный» означает…

– Хватит.

– «Оранжевый»?

– Помедленнее.

– «Зеленый»?

– Трахни меня и залей спермой до самых ушей.

Лахлан хмыкает мне в ухо и прикусывает мочку.

– Для этого придется хорошенько попросить, – шепчет он.

Едва нужные слова срываются с моих губ, как он, натянув трусики на горле, прижимает игрушку к клитору и принимается вырисовывать по нему круги. Вибрация отзывается в чувствительных нервах. Я верчу бедрами. На шее проступают вены. Тушь течет. Из груди рвется хриплый тихий стон. Лахлан стискивает зубы, еле сдерживаясь. Я чувствую себя невероятно сильной и красивой. Настоящей женщиной до кончиков ногтей.

– Еще! – хнычу я. – Пожалуйста, еще…

Лахлан зловеще ухмыляется и долго не отвечает, целуя мой подбородок.

– Попроси лучше, птичка моя. И старательнее.

Меня трясет от желания ощутить себя наполненной. Лахлан неторопливо водит игрушкой по чувствительным нервам. Он не пытается распалить меня, не дает того, чего мне хочется. Он надо мной издевается, тем самым доставляя удовольствие себе.

– Лахлан, пожалуйста, я хочу еще… Я хочу тебя, – шепчу чуть слышно. Трусики затягиваются, оставляя слабый приток воздуха. На коже выступает пунцовый румянец. – Хочу почувствовать тебя внутри.

Лахлан склоняется над моим ухом. Он пристально смотрит мне в глаза, каждым выдохом щекоча кожу.

– Я не собираюсь первый раз трахать жену в сортире какой-то забегаловки. Поэтому если хочешь кончить, лучше включи воображение и довольствуйся тем, что есть.

Я всхлипываю: что угодно отдала бы сейчас, чтобы оказаться с ним в любом другом месте.

Макияж поплыл, волосы растрепались. Маски треснули – от совершенства не осталось и следа. Но Лахлан смотрит на меня так, будто сквозь слои размазанной туши видит истинное «я». Стоит только представить, как я вернусь домой вместе с этим мужчиной – и меня накрывает с головой.

Я прижимаюсь к руке Лахлана и верчу бедрами. Умоляю крепче сдавить мне горло. Кончаю, рассыпаясь ослепительными звездами. Снова и снова выкрикиваю имя мужа. Он выжимает из моего тела все удовольствие, на которое я только способна. Оно растекается волнами, оставляя после себя гулкую пустоту. Но мне все равно мало. Хочу почувствовать его вес и ощутить под ладонями литые мышцы.

Я роняю голову на грудь, и Лахлан распускает трусики на моем горле. Вибрация понемногу стихает. Он выключает игрушку, обхватывает меня за талию и прижимает к себе, осыпая шею теплыми поцелуями. Мне остается лишь наслаждаться тем, как поглаживают мое трепещущее размякшее тело.

Дверь за спиной скрипит, и я, распахнув глаза, вижу в зеркале изумленное лицо Ксандера.

– Пошел вон! – рычит Лахлан, закрывая меня своим телом.

Ксандер, бормоча извинения, исчезает, но Лахлан по-прежнему сверлит дверь злым взглядом.

– И все-таки этот тип меня бесит!

– Ты с ним даже не знаком.

Я стараюсь спрятать ухмылку, но она все равно растягивает губы, поэтому весь свой гнев Лахлан обрушивает на меня.

– Ревнуешь?

– Заткнись!

– Ревнуешь…

Глубокий вздох холодит капли пота на моей шее.

– Давай поедем домой, и я докажу, что у тебя нет причин для ревности.

Я разворачиваюсь и достаю из кармана Лахлана очки. Надеваю их на нос и, пригладив волосы, улыбаюсь.

– Мне идет?

– Срань господня, и почему ты выглядишь настолько сексуальной?

– А теперь представь их вместе с корсетом и перьями.

Лахлан хватает меня за руку и тащит к двери. Я упираюсь, не готовая показаться на людях.

– Погоди. Не в таком же виде!

Он с улыбкой смотрит на меня через плечо.

– Ларк, ты прекрасно выглядишь.

Я скептически поджимаю губы, поэтому Лахлан вынужден подойти ближе. Он снимает очки с моего носа, надевает сам. Видит меня вблизи. Улыбается и проводит большим пальцем по одной щеке, а потом по другой.

– Вот так. Слез больше нет. Будто нарочно так накрасилась.

Он берет меня за плечи и разворачивает к зеркалу, чтобы я увидела свое отражение. Вид и впрямь сомнительный: с размазанной тушью, с румянцем во всю щеку, с осоловелыми глазами и растрепанной мочалкой вместо волос. Но он прав. Выгляжу я прекрасно.

Украдкой поцеловав меня в щеку, Лахлан распахивает дверь туалета.

– А теперь пойдем отсюда. Я не шутил, когда обещал, что сейчас придем домой и я тебя оттрахаю так, что натру мозоли во всех местах.

– Только давай заберем мои вещи, – говорю я, прежде чем он успевает свернуть к выходу. – Не хочу оставлять их чужим людям.

Лахлан стонет, но все-таки разворачивается и идет вслед за мной. Я веду его к сцене. Ксандер, собиравший оборудование, поднимает голову и смущенно улыбается. Я указываю ему на виолончель и гитару: мол, заберу сама.

– Лахлан, отнесешь? – спрашиваю я. Тот, обняв меня еще раз, послушно берет чехол с гитарой.

Ксандер старательно отводит глаза, но все равно украдкой пялится в его сторону. Лахлан что-то бормочет ему. С трудом сдержав смешок, я забираю с подставки виолончель.

– Прекрасное выступление, – произносит голос у меня за спиной. Он кажется знакомым. – Люблю виолончели.

Я оборачиваюсь и вижу мужчину, которого встречала в мастерской у Лахлана.

– Я тоже. Вы Эйб, верно?

– Да, у вас хорошая память. – Мужчина бросает восхищенный взгляд на инструмент в моих руках. – Давно играете?

Я киваю и, наклонившись, убираю виолончель в футляр.

– С семи лет.

– С семи лет, – повторяет он и тоже садится на корточки. – Виолончель – единственный инструмент, который способен играть во славу Господа нашего. Вы со мной согласны? Восхваляйте Господа, ибо воспевать псалмы – благо для нас. Богу нашему да будет угодна хвала!

Я вежливо улыбаюсь в ответ, не желая поддерживать странный разговор. Эйб внимательно смотрит на меня, но вряд ли понимает, что я не хочу обсуждать эту тему, – а может, намеренно не обращает внимания.

В его глазах пустота, улыбка кажется фальшивой.

Он протягивает мне смычок, но, когда я беру его, отпускать не торопится, заставляя встретиться с ним взглядом. Губы снова расползаются в напрочь лишенной эмоций улыбке.

– Приятного вам вечера, мисс Монтегю. Благодарю за вдохновение.

Он отпускает смычок, и я кладу его в футляр. Лахлан оборачивается, но Эйб успевает уйти.