Лахлан

– Вот, это тебе. Сам сделал.

Я протягиваю Ларк черную матовую коробку с логотипом своей мастерской, перевязанную золотой лентой.

Ларк сидит на диване рядом с Бентли, скрестив ноги. Лучи закатного солнца озаряют ее лицо. Улыбнувшись, она трясет коробку.

Сердце колотится в груди – я нервничаю.

Ей должно понравиться. Тук. Нет, вряд ли. Тук. Она будет в восторге. Тук. Или брезгливо подожмет губы. Тук.

– Так, мелочь. На удачу перед концертом.

Я пытаюсь скрыть волнение, поэтому говорю слишком отрывисто:

– Если не понравится, не страшно.

Я пожимаю плечами, словно в коробке и впрямь сущая безделица, но Ларк видит меня насквозь. Расплывшись в ухмылке, она медленно тянет за ленту, распуская бант.

– О-о-о, ты решил меня удивить?

– Э… что?

Ларк хихикает. Лента падает ей на колени, но она не торопится открывать коробку. Вместо этого смотрит на меня, поблескивая глазами.

– Что же там такое, раз ты боишься показать?..

Господи. Вдруг она достанет мой подарок и в отвращении скривится? Тогда останется лишь сдохнуть от смущения.

– Если не понравится, я просто…

– А если все-таки понравится?.. – тихо мурлычет Ларк, доставая из коробки мой сюрприз.

В руках у нее кожаная сбруя: полоски черной кожи с золотыми пряжками. У меня пересыхает во рту: Ларк прикладывает ее к груди и опускает голову. С совершенно нечитаемым выражением лица она рассматривает украшения на ремнях – крохотные звездочки, обклеенные фольгой. Их рельефные уголки слабо поблескивают металлом.

Ларк проводит пальцем по одной полоске из черной кожи. Та должна лечь под грудью. Если жена наденет мой подарок… Если не решит, что я перегнул и позволил себе лишнее…

– О чем думал, когда мастерил их? – спрашивает Ларк, указывая на звездочки.

Она по-прежнему на меня не смотрит, и голос звучит отстраненно.

Я делаю шаг вперед. Еще один. Вытаскиваю руку из кармана и показываю на ближайшую звездочку.

– Когда делал эту, вспоминал, как ты требовала не сравнивать себя с Киану Ривзом.

Ларк тихонько вздыхает, явно закатив при этом глаза.

– Врешь.

– Нет, правда. Я смеялся, поэтому звезда получилась чуточку кривой.

Стрельнув взглядом, Ларк снова склоняется над ремешком. Она подносит его к глазам и вертит в разные стороны. Снова смотрит с немалым скепсисом, и я указываю на соседнюю звездочку:

– Тут я вспоминал, как ты пела в больнице. Твой голос, он был такой… – Я качаю головой. – Поэтому не вытерпел и ушел. Мать очень любила эту песню. Часто пела ее дома. Я и забыть успел… Так давно о ней не вспоминал…

Ларк молчит. Она водит большим пальцем по звезде, на которую я только что указывал, будто пытаясь разгадать мои мысли.

Я откашливаюсь и тычу пальцем в соседнее украшение.

– Эту – когда вспоминал твое лицо на свадьбе Роуэна. Если бы ты знала, с каким видом приглашала меня на танец…

– Да?

– Такая мрачная, решительная… Я, конечно, плохо тебя знал, но в тот вечер ты показалась совершенно на себя непохожей. Тогда я не понял, в чем дело. Теперь – понимаю.

Наверное, лучше замолчать. Пусть сама трактует мои слова, как угодно. Ларк внимательно смотрит на меня, будто ожидая, что я сверну разговор и уйду к себе в комнату.

Но в ее глазах мерещится затаенная надежда, поэтому я решаю продолжать.

И это меня пугает.

Когда я впервые осознал, что хочу заслужить ее прощение, то не думал, как сильно это изменит меня самого. Я знал, что придется заглаживать свою вину, признавать ошибки, извиняться за паршивый характер: за то, что наорал на нее в тот вечер, напугал до полусмерти и вел себя как последний подонок. Но как объяснить человеку, что это не пустые слова? Нельзя просто окружить Ларк вниманием, рычать на каждого, кто косо на нее посмотрел, и проявлять заботу, когда сама она не справляется… Мало сунуть ей в руки красивый подарок или усадить в машину на холодном ветру… Я начинаю сознавать, что придется отдать частицу себя, стать уязвимым. Шагнуть туда, где не доводилось бывать прежде.

Как сейчас, например.

В ее глазах такая надежда, что ноги примерзают к полу, хотя все инстинкты велят бежать.

Я позволяю себе подбочениться.

– Поначалу я думал, что не нравлюсь тебе, но теперь понимаю, что причина была не в этом. Ты хотела любой ценой спасти подругу, даже если ради этого придется отказаться от собственного счастья и выйти за меня замуж. Ларк, это было очень смело. Я знаю, что ты многим пожертвовала ради меня и моего брата, хотя я этого совершенно не заслуживал. – Я качаю головой и отвожу взгляд. – Извини, что вел себя как последний козел. Наш разговор на танцполе прошел ужасно. Теперь я знаю, что творилось у тебя в голове. Понимаю, какой я все-таки мерзавец.

Ларк смотрит на меня, ничем не выдавая своих чувств. Она словно бросает мне вызов и пытается проверить, не сдамся ли я, не отступлю ли. Но я продолжаю.

– Хочу, чтобы наш брак сделал тебя счастливой. Неважно, что нас связывает и надолго ли. Нельзя, чтобы впоследствии ты жалела о своем решении.

Молчание кажется невыносимым. Воздух густеет от мыслей, которым я позволил выбраться наружу.

Когда на губах Ларк проступает улыбка, узел в моей груди развязывается.

– А эта? – шепчет она, указывая на соседнюю звездочку, но глядя при этом мне в глаза.

Я провожу рукой по затылку и позволяю себе ухмыльнуться:

– Нет, тебе лучше не знать, о чем я думал в тот момент.

– Да?

– Поверь, так будет проще для всех.

Я вскидываю перед собой руки, а Ларк дразняще смеется.

– Эта штука похожа на корсет, поэтому в моих фантазиях фигурировали перья.

Ларк хохочет, и в полумраке комнаты на щеках у нее проступает румянец.

– Очень красиво, Лахлан. Надену сегодня на выступление.

– Это необязательно… – протестую я, стараясь не слишком раздуваться от гордости.

– Я знаю. Но мне хочется. У меня тоже есть для тебя подарок. Погоди минутку.

Выпрямив ноги, Ларк поднимается с дивана и уходит к себе в спальню. Дверь закрывается за ней с тихим щелчком. Я молча жду, засунув руки в карманы. Поглаживаю кольцо, пытаясь вспомнить старые уловки для соблазнения. Надо улыбаться. Отпускать какие-нибудь шуточки – желательно, не слишком скабрезные. Вести себя уверенно, но не слишком нахраписто. И уж точно нельзя быть придурком!

Однако, когда через несколько минут Ларк выходит из спальни, все мысли мигом вылетают из головы.

– Ты просто… ух ты… Вау.

Охренеть!

Какая, к черту, уверенность? Какие шуточки? Я словно превратился в подростка, который не смеет подойти к девчонке. Меня даже в юности не брала подобная оторопь.

Ларк упивается произведенным эффектом. Кто бы сомневался.

– Это, наверное, самый приятный комплимент в моей жизни, – говорит она со звонким смешком.

Сжимая в руке небольшую коробку, она указывает на прозрачное черное платье, надетое поверх топа и плотной юбки. Кожаная сбруя опутывает верхнюю часть тела; ремни пересекают торс, подчеркивая грудь.

– Представь, если бы на мне не было нижней юбки, только тюль…

Сердце гулко стучит в ушах.

– …каких комплиментов я бы наслушалась, – продолжает она. – Одно сплошное «вау»! С ирландским акцентом.

– Да уж, герцогиня, – рычу я.

Она лучится светом, будто заглянула ко мне в голову и прочитала даже те мысли, которые я прятал. В очередной раз она умудрилась заметить мое желание и изрядно его подпитать.

Я сглатываю, изо всех сил стараясь вернуть самообладание.

– Отлично выглядишь. Просто шикарно!

Ларк смеется:

– Спасибо.

– Ага.

– Ты тоже неплохо смотришься.

Я фыркаю. Ларк прячет усмешку:

– Если честно, я надеялась произвести эффект. Хотелось бы выглядеть красиво и сногсшибательно. А еще лучше – сексуально.

Господи… Ларк не просто красива и сексуальна. Она необыкновенная, удивительная и такая чудесная, что стоит ее увидеть – и сердце сжимает в тисках. Не могу подобрать слов, которые передали бы мой восторг. Я пытаюсь открыть рот, чтобы выдавить из себя комплимент, но фразы вязнут в глотке. Единственное, на что я способен, – это сказать чистую правду. По крайней мере, ее часть.

Я подхожу ближе. Ларк стоит возле дивана, одну руку положив на огромную голову Бентли и поглаживая пса за ухом. Я встаю рядом, на расстоянии вытянутой руки, но обнимать не рискую, хоть и отчаянно мечтаю почувствовать под пальцами мягкость женской кожи.

– Ты потрясающая, Ларк. И очень красивая. А еще донельзя сексуальная. – В моем голосе слышатся хрипы, отчего щеки у нее вспыхивают румянцем. – Но я не хочу комплиментами добиваться у тебя прощения. Я знаю, что словами ничего не исправить.

Улыбка Ларк меркнет.

– А чем, по-твоему, исправить?

– Может, временем?

– И много его надо?

– Не знаю.

Сам не сознавая, что творю, я вытаскиваю руку из кармана. Ларк смотрит мне в глаза. Я позволяю себе костяшками пальцев провести по обнаженной руке: от плеча до ладони, где зажата коробочка.

– Тебе решать. Но я не хочу, чтобы ты думала, будто я нарочно подталкиваю тебя в нужном направлении.

Ларк сглатывает. На шее у нее бьется пульс.

– И что же я должна решать?

– А ты не знаешь? – Я отпускаю руку. Ларк качает головой. – Тогда давай оставим все как есть.

– Уверен? – Ларк опускает взгляд на подарок. Протягивает его с совершенно нечитаемым выражением лица, после чего тихо, с придыханием произносит:

– Это тебе. Но сразу не открывай. Только когда я выйду на сцену и подам сигнал.

– Какой сигнал?

Закатив глаза, она ухмыляется:

– В виде летучей мыши, естественно.

– Кто бы сомневался.

– В бюджетной версии. Дешевым фонариком с полудохлой батарейкой.

– Ты издеваешься надо мной хуже Фионна. А он ведь в этом деле мастер.

– Ладно тебе. Ты обожаешь своего брата, как бы он над тобой ни измывался.

Я поспешно прикусываю язык, чувствуя привкус крови.

Ларк выразительно трясет коробкой, и я наконец принимаю подарок. К блестящей черной ленте привязан крохотный конверт. Я начинаю распутывать узел, но Ларк, разумеется, хватает меня за руки.

– Я же сказала: потом! Во время концерта!

Она раздраженно морщит нос, но при этом держит меня дольше положенного, не спеша убирать руки.

– Ладно, понял… – выставив перед собой ладонь, ворчу я и прячу коробку в карман куртки. – Все, что пожелает моя герцогиня.

Ларк отворачивается, берет сумку, гитару и виолончель, собирается навьючить все это барахло на себя, но я отбираю у нее инструменты.

Мы уходим, оставив Бентли валяться на диване: пусть охраняет квартиру, которая с каждым днем все больше становится похожей на семейное гнездышко.

У дверей клуба, несмотря на плохую погоду, толпятся люди. Зрители кутаются в пальто и топчутся на месте, чтобы согреться. С чувством немалой гордости я кошусь в сторону Ларк. Она глядит на толпу без малейших признаков беспокойства: видимо, сцены не боится.

– Давай высажу тебя, а потом припаркуюсь? – спрашиваю я, под взглядами прохожих сбрасывая скорость.

– Нет, тогда тебе придется стоять в общей очереди. А я пущу тебя через задний проход.

Все рациональные мысли мигом вылетают из головы, и там начинают плясать красочные картинки.

– Через задний проход, говоришь…

– Ага, – кивает Ларк, бросая на меня растерянный взгляд. Я стараюсь смотреть на дорогу. – С него самого.

Я сглатываю.

– Ну, со служебного. С черного… Что непонятного?

Я киваю, неловко ерзая.

– Эй, все нормально? У тебя есть пунктик насчет заднего прохода? – Ларк машет перед моим лицом ладонью и пытается взять за руку, но я торопливо ее отдергиваю. Если она до меня дотронется, предохранители окончательно сорвет. – Какие-то психологические травмы?

– Ничего подобного, – шиплю я, прищурив глаза.

Зачем? Я же прекрасно вижу дорогу.

Трясу головой, пытаясь успокоиться. Минутного просветления хватает, чтобы занять место на обочине, откуда только что отъехала другая машина.

– Ты мог бы припарковаться сзади, – невинно бросает Ларк.

Я глушу двигатель, и салон погружается в густую тишину. Я провожу рукой по лицу, но это не помогает стереть румянец. Ларк открывает дверь, скрипнув петлями. Не доверяя языку, я молча качаю головой.

С губ Ларк срывается долгий, театральный выдох.

– Надо запомнить, что у Лахлана Кейна есть пунктик насчет заднего прохода. Буду знать.

Она ехидно смеется, разом растеряв всю невинность, и выходит из машины.

Твою ж мать!

Я звучно бьюсь лбом о холодный жесткий руль. Будь у меня возможность, провалился бы сквозь землю. Желательно – в другое измерение. Но у Ларк, разумеется, иные планы, и она с силой распахивает мою дверь.

– Идем, Бэтмен. Задний проход тебя заждался! – объявляет она.

Прежде чем выйти, я беру инструменты. Лицо у меня наверняка залито краской до самых ушей.

– Что не так? Некоторые мальчики любят разнообразие. Чего смущаться? – мурлычет Ларк, когда мы идем по улице в сторону железной двери. – В этом нет ничего страшного. Помню, однажды была на гастролях, и…

Не успев осознать собственных действий, я хватаю Ларк за бок и прижимаю к стене. На миг пугаюсь самого себя, но страх уходит, стоит только посмотреть ей в глаза. Даже без очков я вижу остекленевшие зрачки, залитые румянцем щеки и судорожно бьющуюся ниточку пульса.

Ларк не скрывает собственного возбуждения.

Нависнув, медленно приближаюсь. Чувствую ее горячее дыхание.

– Я вовсе не смущаюсь, пташка моя.

Ларк, выдержав взгляд, смело спрашивает:

– Точно?

Я подаюсь бедрами вперед и запускаю руку ей в волосы. У Ларк перехватывает дыхание: она чувствует, как в живот ей упирается твердый член. Меня накрывает таким желанием, что тело ломит от боли: безумно хочется окунуться в ее жар.

– Не собираюсь слушать, как моя жена трахалась с каким-то парнем. Прошу тебя. Не смей!

Губы у нее раздвигаются, на лбу – хмурая складка. Ларк вцепляется мне в руку.

Я наклоняюсь еще ближе. Касаюсь губами ее уха. Медленно вдавливаю в нее набухший член. Ларк прижимается ко мне в ответ. Она стонет.

– Это пытка, Ларк. Настоящая пытка – представлять тебя с другим мужчиной. Неужто не понимаешь?..

Отстранившись, я губами скольжу по ее щеке. Не поцелуем, а лаской: давая понять, что сейчас отпущу. Вот только она не пускает!

Ларк тянется вслед за мной, крепко вцепившись руками. Она не дает отойти. В глазах у нее застыла мольба: не уходи.

– Лахлан, – чуть слышно шепчет она, уставившись на мои губы.

Надо отодвинуться. Это уже слишком. Но я попросту не могу заставить себя шелохнуться. В душе я по-прежнему полон решимости сперва заслужить ее прощение, а уже потом двигаться дальше. Я ведь обещал. Но ее близость заставляет нарушить клятву…

Ларк приподнимается на цыпочки. Меня окутывает ее запахом. Наши выдохи сливаются в один.

Я готов взмолиться. О чем именно, сам не знаю. Чтобы поцеловала наконец – или отпустила? Не имея ни малейшего представления о том, что сейчас скажу, открываю рот:

– Ларк, я…

Дверь рядом резко распахивается, гулко стукнув о стену. В переулок выходят двое мужчин, увлеченных разговором. В дверном проеме встает еще один. Он смотрит на нас с Ларк и чуть заметно усмехается, но в глазах у него – смятение. А еще – отчетливо видимая ревность.

– Привет, Ларк. Ты вовремя, – говорит он.

Парень склоняет голову набок, разглядывая нас. Мы стоим в прежней, весьма недвусмысленной позе. Ларк – с невинным личиком, белокурыми локонами и в длинном платье, и я – в кожаной куртке, вцепившись ей в волосы татуированной рукой и с таким видом, будто готов трахнуть ее прямо на улице. Я бы трахнул, если она разрешила бы. Задрал ей юбки, расстегнул ремень и…

– Все нормально? – спрашивает парень, и я, тяжело вздохнув, отпускаю жену и отхожу от нее на шаг.

Между бровей у Ларк – хмурая складка, а в глазах – обида.

– Да, – говорит она и откашливается. Голос заметно хрипит. – Все хорошо.

– Точно?

– Разумеется! Ксандер, это мой муж, Лахлан. – При слове «муж» сердце радостно подпрыгивает. – Лахлан, это Ксандер. В «KEX» он за бас-гитариста и бэк-вокалиста.

Сглотнув смешок, я прячу злое ликование за ухмылкой, которая незнакомцу может показаться приветливой. Но Ларк слишком хорошо меня знает. Она сверлит мне висок предупреждающим взглядом.

Я протягиваю парню руку.

– «KEX» значит? Круто. – Вот и все, что я могу сказать.

В груди клокочет смех. Еще пара слов – и я точно не сдержусь.

– Муж?! Ларк, ты серьезно? – изумляется Ксандер, уставившись на нее. – И давно?

– С октября.

– Надо же! Впервые слышу. Ты не рассказывала.

Ларк пожимает плечами и тянет меня к двери. Ксандер ведет нас в темный коридор.

– Видимо, была слишком занята рекламой вашей группы. Пришлось публиковать посты про «KEX» во всех социальных сетях.

Не удержавшись, я фыркаю. Ксандер удивленно смотрит на Ларк, но та лишь невинно улыбается.

Ларк сжимает мне руку.

– Что тебя так развеселило в их названии? – шипит она.

Я наклоняюсь к ней и шепчу:

– Ирландский сленг. У нас так обозначают нижнее белье.

Она заливисто хохочет. Ксандер открывает дверь в гримерку. Ларк заходит, и я отдаю ей инструменты.

– Забавно. Особенно если вспомнить, что я белья практически не ношу.

Она подмигивает, а я роняю челюсть.

– Да-да, – говорит Ларк, ехидно сверкнув глазами. – Имей в виду, что ты женат на девушке, которая не любит трусиков и обожает анал. Все, я пошла!

Помахав мне пальцами на прощание, она захлопывает передо мной дверь.

Я оторопело застываю посреди коридора. В следующий миг дверь снова распахивается, и Ларк высовывает голову.

– И еще: не смей открывать мой подарок, пока я не подам сигнал в виде летучей мыши, или, богом клянусь, я отрежу тебе яйца и сделаю из них погремушку. Все, пока.

Послав мне воздушный поцелуй, она исчезает за дверью.

Я по-прежнему стою как вкопанный и, тихонько бурча проклятия под нос, провожу рукой по волосам.

– Срань господня… Мне срочно нужен виски.

– А мне диетическую колу, пожалуйста! – раздается из-за двери голос Ларк.

Невесело хохотнув, я понимаю, что в этот раз она победила.

Я пробираюсь по лабиринту проходов и выхожу в зал рядом со сценой. На меня бросают подозрительные взгляды, но я не обращаю внимания. В голове вертятся две мысли: «надо выпить» и «Ларк не носит трусики».

Передав в гримерку обещанную колу, я делаю первый глоток виски из стакана. На сцену выходят музыканты. Меня больше интересует выпивка, нежели их песни. Через час они заканчивают выступление, и несколько человек выносят новые инструменты, среди которых я замечаю виолончель. Я допиваю виски, но адреналин в венах не унимается. Минуты тянутся, нервозность усиливается – такое ощущение, будто жду уже целую вечность.

Я заказываю в баре еще одну порцию виски. Наконец в зале раздаются одобрительные возгласы, крики и свист. Гости вскидывают руки, хлопают в ладоши. Я убираю очки в карман: на расстоянии прекрасно вижу и без них. Ларк выходит на сцену. Она ставит бутылку на стул и встает у микрофона. На плече у нее висит гитара. Ларк улыбается и машет зрителям. Остальные музыканты занимают свои места. Взгляд ее рассеянно блуждает по толпе.

И тут она видит меня.

Ларк расплывается в улыбке: непривычно яркой и теплой. Она отворачивается, чтобы настроить инструмент, и в зале будто становится холоднее. Когда все готово, Ларк снова смотрит на меня, и я салютую ей поднятым бокалом, ухмыльнувшись в ответ.

– Всем добрый вечер, – объявляет Ксандер. Вокруг раздаются возгласы, но я гляжу только на Ларк. – На барабанах Кевин, с гитарой – Эрик, я – Ксандер, а вместе мы – «KEX». – Ларк прячет смешок, но я вижу, как искрятся у нее глаза. – Сегодня у нас особенный гость. Встречайте Ларк Монтегю!

Раздаются оглушительные аплодисменты, свист и вопли. Если и были какие-то сомнения в том, ради кого собралась публика, то сейчас они развеялись.

Музыканты начинают играть. Ларк легко подхватывает их ритм. Ее голос идеально переплетается с голосами парней. Ребята отыгрывают первую часть концерта. Во время короткого перерыва Ларк общается с фанатами и группой, выступавшей на разогреве. Мне тоже хочется подойти ближе и погреться в ее тепле, но я остаюсь за столиком, решив понаблюдать за ней в родной стихии.

Я потягиваю виски, не в силах отвести от нее взгляд. Ее музыка захватывает меня с головой. Я с упоением любуюсь тем, как Ларк, закрыв глаза, пропускает сквозь себя каждую ноту, как ее пальцы скользят по ладам гитары, а губы прижимаются к микрофону в подобии поцелуя. Ее голос не способны заглушить ни музыка, ни аплодисменты, ни шум публики, которая охотно ей подпевает.

Словно одурманенный, я с трудом разбираю слова Ксандера.

– Ларк хочет подарить нам свою новую песню, – сообщает он.

Ларк, плавно переступив с ноги на ногу, добавляет:

– Я написала ее совсем недавно, буквально на днях. Она далась мне непросто, на нее ушло очень много времени. Из всех песен, которые я когда-либо писала, эта самая трудная. Но, кажется, она станет моей любимой.

Из зала раздаются аплодисменты и свист, люди поднимают бокалы.

– Я хочу посвятить эту песню одному из зрителей, – говорит Ларк, встречаясь со мной взглядом.

Она улыбается, и из глубин души у меня поднимается нечто незнакомое, чего я не должен был почувствовать и чего себе никогда не позволял.

– Называется «Губительная любовь».

От женщин я всегда хотел одного – удовлетворить собственные желания. Я не допускал ни малейших привязанностей – ничего серьезнее легкой симпатии. Но когда я смотрю на Ларк: смелую, яростную и решительную, то хочу удержать ее рядом. Такое чувство, будто я, обвязавшись тонкой веревкой, падаю с обрыва в надежде поймать неуловимое. Меня сжирает желание обладать этой женщиной. Такого со мной не бывало никогда в жизни.

Ларк начинает петь:

Томительные взгляды, дразнящие насмешки, манера улыбаться в ответ на шутливые издевки… Я убеждал себя, что ее ужимки бесят меня и любые теплые чувства – лишь следствие близкого с ней общения.

Но впервые я допускаю мысль, что мог ошибаться.

Я опускаю стакан. Зал вокруг исчезает. Песня Ларк проникает мне в голову, словно просачиваясь сквозь кожу и кости.

Мне больно. Вены жжет, словно огнем. На сцене – моя жена. Она поет, не сводя с меня взгляда. Пробирается в самую душу, сдирая с нее слой за слоем – пока не обнажит истинное нутро.

Я никогда не искал любви, опасаясь ее губительной силы. Хоронил в себе чувства. Душил их в зародыше. Старался не подпускать женщин. Но Ларк прорвалась сквозь защитные барьеры и вспыхнула внутри меня сверхновой звездой.

Она поет про боль, про тоску и пламя, которое сжигает нас обоих, – а я не могу представить свой мир без нее. Я ужасно боюсь потерять ее, однако гораздо сильнее этого страха – всепоглощающее желание быть с ней рядом.

Музыка стихает. Толпа ликует. Ларк сияет. Она обводит зал взглядом, кивает зрителям, посылает им воздушные поцелуи, но при этом постоянно смотрит в мою сторону. Мне улыбается ярче прочих.

Ксандер что-то говорит в микрофон, а Ларк снимает с плеча ремень гитары и откладывает ее в сторону. Она садится на стул, поднимает виолончель с подставки и располагает инструмент между ног. Некоторое время она неспешно подтягивает струны, пока Ксандер объявляет следующую песню. Я слежу за каждым движением, боясь упустить очередной взгляд.

Ларк вздергивает брови, опускает смычок, сцепляет большие пальцы в замок и машет ладонями, изображая летучую мышь. Я фыркаю со смеху.

«Открой», – произносит она одними губами.

Я достаю из кармана коробочку и заглядываю в открытку. «Заведи меня», – написано там знакомым почерком. Я гляжу на сцену. Ларк усмехается. Я снова смотрю на коробку. Развязываю ленту, кладу ее на стол рядом со стаканом. Снимаю крышку и внутри вижу небольшой пульт овальной формы из мягкого черного силикона. На нем всего три кнопки: «плюс», «минус» и в середине – значок питания.

Склонив голову набок, я вопросительно гляжу на Ларк. Она улыбается. Звучат первые аккорды, и Ларк проводит смычком по струнам.

«Включи», – беззвучно шепчет она.

Под ободряющий кивок я нажимаю среднюю кнопку, и Ларк закрывает глаза. Она всегда так делает, погружаясь в мелодию. Ничего не происходит. С потолка не сыплются блестящие конфетти, с края сцены не выстреливает пиротехника. Я хочу разобрать пульт и заглянуть внутрь, но Ларк ловит мой взгляд и качает головой.

«Сильнее».

Я несколько раз подряд давлю на кнопку с «плюсом». Глаза у Ларк расширяются, а щеки краснеют.

«Тише, тише, тише».

О господи… Твою ж мать!..

Я пару раз нажимаю на «минус». Ларк склоняет голову и, не отводя от меня взгляда, мягко покачивается в такт мелодии, балансируя между музыкой и ощущениями.

Кровь вскипает. Сердце бешено стучит в ушах. Я смотрю то на пульт в своей руке, то на жену на сцене.

– Кажется, я сейчас сдохну… – вырывается у меня.

Я нажимаю на «плюс». Потом еще раз. И еще. После третьего Ларк хмурится и начинает ерзать.

Член твердеет. Мысли затуманиваются. Меня тянут в пучину безумия.

Ларк отдала мне пульт от игрушки, которую засунула внутрь себя. Она хочет, чтобы я видел, как она кончает.

Я еще два раза нажимаю на «плюс». Между бровей у Ларк пролегает глубокая складка. Она не пропускает ни единой ноты.

Но мне хочется, чтобы она промахнулась смычком мимо струн и хоть раз сломала мелодию.

Я зажимаю кнопку «минус» пальцем. Ларк обиженно вскидывает голову.

Скривив губы, я мрачно ухмыляюсь и еще больше сбавляю вибрацию. Ее взгляд так выразителен, что я хватаюсь за стол – иначе рвану на сцену.

Я четыре раза нажимаю на кнопку «плюс», и по лицу Ларк пробегает волна облегчения.

Дальше я откладываю пульт в сторону, наблюдая за тем, как она водит смычком по струнам, перенося вес с одной ноги на другую. В какой-то невыносимо долгий момент кажется, что Ларк поймала равновесие между музыкой и удовольствием, затерялась в пустоте, недосягаемой внешнему миру.

Но контроль-то – в моих руках!

Я нажимаю на «плюс» два раза. Глаза у Ларк распахиваются, и она безошибочно находит меня взглядом. В нем – явный вызов. Она хочет проверить, далеко ли я зайду. Пока что публика не замечает румянца, затопившего ей шею, и того, как она закусывает губу и как трепещут у нее ресницы.

А может, люди давно все поняли…

Трижды жму на «плюс».

Губы у Ларк раздвигаются. Даже с такого расстояния я способен уловить, как вздымается у нее грудь и как напрягаются предплечья, когда она спешит угнаться за музыкой.

Я неотрывно следую за ней, словно ноты в мелодии. Прибавляю мощность.

Глаза у Ларк распахиваются сильнее. В них – безмолвная мольба.

Два новых нажатия – и она едва ли не взвивается в воздух.

Еще одно – и голова бессильно падает на грудь. До оргазма – считаные секунды, но я хочу, чтобы в этот момент она смотрела на меня. Я должен видеть ее глаза.

Я пять раз нажимаю на кнопку «минус», и взгляд у Ларк наливается отчаянием. Она готова швырнуть виолончель на пол. Я отдал бы сейчас правую руку, лишь бы увидеть, как она сбегает со сцены и падает передо мной на колени; как трясущимися пальцами расстегивает мне ремень, торопясь сдернуть брюки. Стоит только представить – и член мучительно тычется в молнию. Хочу почувствовать, как крепко она сжимает в себе мою плоть и как жадно затягивает в самую глубину. Хочу спустить в нее семя. Хочу, чтобы все видели: она моя жена. Моя!

Но пока что придется довольствоваться горящим взглядом.

Раз. Два. Три. Я нажимаю на кнопку «плюс». По лицу Ларк растекается румянец, но я знаю, что вибрация слишком слабая: она ерзает на стуле.

Просить меня не надо. Все и так написано у нее на лице.

Я принимаюсь тыкать в кнопку с «плюсом», сбившись со счета.

Ларк морщится, и губы у нее раскрываются в беззвучном стоне. Я чувствую, как она падает за грань. Звенят аккорды, полные тоски. Ларк на меня смотрит с мольбой и отчаянием.

Я нужен ей. Она хочет, чтобы я к ней прикоснулся. Чтобы трахнул ее.

Того, что есть, – мало.

Удостоверившись, что она кончила, я сбавляю вибрацию и выключаю игрушку. Музыка стихает, зрители радостно аплодируют. Ларк улыбается, обливаясь потом в свете софитов.

Она ставит виолончель на подставку, но когда поднимает голову, меня в зале уже нет.