Конец рабочего дня – мое самое любимое время. Оно полно безмятежности. В тусклом свете заходящего солнца мастерская кажется уютней обычного. Работа над последним заказом близится к завершению. Из настенных колонок несется тихая музыка. Надо бы сменить плейлист и включить что-нибудь из песен Ларк. Но скоро она придет – не хватало еще, чтобы услышала собственный голос. Решит, будто я по ней скучаю. Хотя, если признать, это недалеко от истины.
Прошла неделя с тех пор, как Ларк вернулась из клиники по лечению бессонницы, и вроде ей удалось наладить сон. А вот у меня каждый день – терпение на пределе. Я постоянно думаю про Ларк. С тревогой жду предстоящий визит в клуб «Пасифико», куда мы собираемся пойти сегодня вечером. Считаю часы в ожидании нашей встречи и стараюсь отвлечь себя работой, но никак не могу сосредоточиться на деле.
Я гляжу на часы. Над дверью звенит латунный колокольчик.
Поднимаю голову: через порог переступает незнакомый мужчина. С невыразительной улыбкой он оглядывает мастерскую. Убавив в колонках звук, я снимаю очки и кладу их на стол.
– Добро пожаловать в «Ателье Кейна», – говорю, поднимаясь со стула. – Чем могу помочь?
Перед тем как протянуть руку, мужчина поправляет зажатое под мышкой тяжелое седло. Он чуть ниже меня, старше лет на десять, но весьма мускулист: ему явно приходится много работать руками. Из-под рукава выглядывает край татуировки: католический крест с тремя волнами, символизирующими страницы открытой Библии.
– Меня зовут Эйб, – говорит гость с чуть заметным техасским акцентом. Он приподнимает козырек поношенной кепки «Кархарт». – Эйб Мидус. Мы договаривались на завтра, но я решил заглянуть раньше. Вдруг вы свободны.
– Да, конечно. Заходите. Давайте посмотрим, что вам требуется. – Я беру у него седло и кладу на рабочий стол. – Вы вовремя. Я как раз закончил с делами и жду супругу. Мы собирались сходить в бар.
– Не посоветуете приличное заведение, где можно перекусить? Я в ваших местах проездом и ничего не знаю.
– У моего брата два ресторана: «Трое на борту» и «Палач и Дрозд», поэтому я попросту обязан их отрекомендовать, – усмехаюсь я. – Недавно к нам приехали?
– Да, пожалуй…
Вдаваться в подробности клиент не намерен. Вместо этого он оглядывает полки, где лежат кожаные шкуры, инструменты и незавершенные поделки. Поймав наконец его взгляд, я кивком указываю на стул, но гость качает головой.
Я усаживаюсь на любимый табурет и кладу седло на подставку. Снимаю тканевый чехол. Под ним старая кожа. Кое-где она потрескалась и облезла, местами – изрядно вытерлась. Сложный орнамент из цветочных завитков потускнел, превратившись в бледное напоминание о былой красоте.
– До чего удивительная вещь! Откуда она у вас, не расскажете?
– Это седло дедушки, – говорит Эйб, с тоскливым выражением лица поглаживая изогнутый рожок. – У него было свое ранчо. Седло он купил у одного человека в Галвестоне. Тот делал подобные вещи на заказ. Оно обошлось в целое состояние, но без дела не лежало. Дед ездил верхом каждый день, пока здоровье не начало подводить. Тогда он передал седло моему отцу.
Эйб отворачивается. Его обветренное лицо искажается болезненной гримасой. Он подходит к верстаку и наклоняется, рассматривая куски шкур, припасенные для других заказов.
– Мой отец… Скажем так, он был не слишком набожным человеком. Частенько уходил из дома. Проиграл почти весь скот и лошадей, всю технику. Даже это седло, – говорит Эйб, кивком указывая на стол. Он берет лежащий с краю резак и поворачивается ко мне. Проверяет остроту лезвия, проведя подушечкой пальца по краю. – Разыскать его было непросто. А вернуть – еще сложнее.
Он мимоходом улыбается, и я тоже растягиваю губы.
– Значит, вещь имеет для вас сентиментальную ценность, – говорю я, прогоняя навязчивые мысли о собственном отце. Я принимаюсь осматривать седло: поднимаю клапаны, ощупываю рваные потертые ремни. – Ремонт займет немного времени. Вы сказали по телефону, что вам нужна реставрация. Может, хотите что-то переделать или добавить?
Эйб шагает вперед и постукивает по подбородку пальцем, будто мое предложение ему понравилось.
– Да. Пожалуй, есть смысл.
Что-то в этом клиенте мне не нравится. Может, волчий оскал? Гость производит впечатление человека с темным прошлым. А может, меня смущает, как он держит резак – словно нож. Как охотник… или профессиональный убийца вроде меня самого. Такое ощущение, будто он готов в любой момент броситься вперед и вонзить лезвие в грудь или перерезать горло. Интересно, о чем он думает?
Но уже через мгновение Эйб с безобидной улыбкой кладет инструмент на место, а я ловлю себя на мысли, что становлюсь параноиком.
Откашлявшись, я выкатываюсь из-за стола. Колеса табурета скрипят. Я подъезжаю к полке с блокнотом и карандашами.
– Хорошо, – снова кашлянув, будто пытаясь прочистить и горло и мысли, говорю я. – Запишу ваши пожелания.
Поворачиваюсь к Эйбу спиной, и в этот миг происходят два события. Эйб резко шагает в мою сторону, стукнув ботинками. Одновременно над дверью лязгает латунный колокольчик.
– Эй, Бэтмен недоделанный! Если ты еще не готов, отвезу тебя в Портсмут и запихну в печку! – кричит Ларк.
Встаю, чтобы видеть обоих, но Эйб оказывается совсем не там, где должен был находиться. Клянусь, что слышал его шаги – но по другую сторону стола. Ларк, заметив гостя, умолкает.
– Ой, прости. Не знала, что у тебя клиент.
Ответить я не успеваю. Эйб снимает кепку и протягивает моей жене руку.
– Добрый день, мэм. Вы не помешали. Я должен был зайти завтра, но решил заглянуть раньше. Эйб Мидус.
Ларк с улыбкой отвечает на рукопожатие и представляется.
Мне хотелось, чтобы она назвалась моей женой – не знаю почему, – но Ларк не вдается в подробности. Вместо этого она кивком указывает на лежащее передо мной седло.
– Вы ездите верхом?
– Да, мэм.
– Я тоже, но не очень хорошо. Вот сестра у меня – профи. А я занималась конным спортом в детстве, пока не увлеклась гитарой.
Ларк приветливо улыбается. Эйб отвечает ей лишь губами – а вот глаза холодные. Или мне так кажется?
Я стучу карандашом по столу и откашливаюсь.
– Итак, Эйб, вы хотели изменить рисунок?
Я сажусь обратно на табурет и открываю в блокноте чистую страницу.
– Да, – Эйб перестает улыбаться, оглядывая подпругу. – Хочу пустить здесь надпись: «Ближе, Господь, к Тебе».
Я старательно записываю, но тут звучит звонкий голос Ларк:
– В пустыне странник я, и ночь темна. Отдых на камне лишь найдет глава.
Я замираю, не успев дописать фразу. Поднимаю голову и смотрю на Ларк. С умиротворенным лицом та продолжает петь:
– Но сердце и во сне Ближе, Господь, к Тебе, Ближе, Господь, к Тебе, ближе к тебе…
Ее голос стихает. Остается лишь музыка из колонок, но по сравнению с услышанным она кажется холодной и безжизненной.
– Извините, – смущенно говорит жена, и я впервые вижу ее робкую улыбку. – Иногда песня сама просится на волю.
– Надо же… – Эйб подходит ближе. Я напрягаюсь. – Это было чудесно. Мой любимый гимн.
– Спасибо.
– Вы веруете в Господа?
Улыбка Ларк тускнеет. Она опускает взгляд, касаясь выцветших роз на седле.
– Когда был жив отец, то верила. Теперь – нет.
Опускаю голову, дописывая цитату, которую хотел добавить Эйб.
– «Верующий в Меня будет жить», – говорит он, – Евангелие от Иоанна, глава одиннадцатая, стих двадцать пятый. Храните веру без доказательств. Господь вознаградит стойких.
Я поворачиваюсь, чтобы возразить, но натыкаюсь на суровый взгляд Ларк.
– Настойчивость вознаградится, – твердо говорит она. – Но награда будет не такой, как вы рассчитывали.
Эйб явно намеревается ответить, но я встаю с табурета:
– Что ж, думаю, фронт работ мне ясен. Если хотите добавить что-то еще, то напишите, пожалуйста. А теперь прошу извинить, у нас планы. – Я надеваю куртку и протягиваю Ларк руку, а та, к удивлению, ее берет. – Жду вас завтра, если необходимо.
Эйб кивает.
– Нет нужды. Думаю, все решено.
Я выключаю музыку. Эйб приподнимает кепку и уходит, насвистывая гимн, который только что пела Ларк.
Дверной колокольчик лязгает, провожая его.