Я сижу в плетеном кресле, зажмурившись, а в голове навязчивой песенкой крутится одна-единственная мысль: сколько можно себя жалеть? Такое ощущение, что стоит сесть – и тут же накатывает тоска. Отчасти – из-за Лахлана, но не только.
Время давно перевалило за полночь. Закончив с уборкой, я занимаю любимое место возле окна. Благодаря панорамным стеклам кажется, будто я нахожусь вне стен квартиры. Передо мной звездным одеялом расстилаются городские огни, а до самого горизонта тянутся дома.
После нашей ссоры Лахлан ездил к боссу и вернулся с подробнейшим списком его требований. Они довольно просты: два контракта с Монтегю и Ковачи, не менее четырех заданий в год, гонорар – пятьсот тысяч. И булочки, выпеченные самой Этель.
– Они и впрямь настолько вкусные? – интересуется Лахлан.
Я удивленно вскидываю брови:
– А ты не пробовал?
Он качает головой, и я разочарованно вздыхаю.
Надо же, я думала, он успел отведать весь наш ассортимент, чтобы лучше узнать своего противника. Я вот, например, собрала про «Ателье Кейна» всю информацию, какую смогла. Изучила портфолио на сайте, прочитала отзывы клиентов, заглянула в аккаунты в социальных сетях. Чаще всего Лахлан писал про заказы. Иногда выкладывал фотографии с аквалангом.
Иными словами, я постаралась выведать о муже как можно больше фактов, чтобы разыграть убедительный спектакль перед родными. Я старалась исключительно ради этого – меня вовсе не мучили любопытство и желание узнать мужчину, с которым живу под одной крышей.
– Ну… – пожимаю плечами. – Людям нравятся. Если решишь попробовать, езжай в наш флагманский магазин на Вейбоссет-стрит в Провиденсе. Там самые вкусные.
Лахлан мнется, словно хочет сменить тему: возможно, поговорить про тайник с трофеями – но обсуждать этот вопрос я не хочу. Поэтому надеваю наушники и выразительным жестом беру с колен нотные листы. Лахлан понимает намек и уходит к себе.
Засыпаю я в том же кресле около пяти утра. Через час просыпаюсь. Гитара все еще лежит на коленях.
Тело одеревенело. Ног не чувствую, как и спины. Руки онемели под весом гитары. Сняв наушники, жалобно хныкаю и со стоном тру глаза.
Открываю их и вижу чашку кофе в татуированной ладони.
– Не хотел будить тебя и не стал варить эспрессо, – сообщает Лахлан. Я смотрю на него исподлобья. – Пришлось готовить растворимый. Решил, что кофе поможет тебе проснуться.
Взяв чашку, я внимательно разглядываю мужа. Сегодня он непривычно серьезен. В голосе – ни тени насмешки. Лахлан смотрит на меня сверху вниз с заметной опаской: будто я вот-вот отдам богу душу. Между бровями у него – глубокая складка. Когда я подношу к губам чашку с коричневой жидкостью, испускающей не самый приятный запах, он замирает. От него волнами исходит едва сдерживаемая тревога.
– Ты что, совсем не ложилась ночью?
– Нет. Кажется…
– И вчера – тоже.
– Надо же, каким ты стал наблюдательным. Знакомство со мной идет тебе на пользу.
Лахлан вздыхает:
– Говорил же, в тот вечер я был без очков.
Щелкнув пальцами, я ухмыляюсь:
– А я – накрасилась… Так, что мать родная не узнала бы.
Я с грохотом ставлю кружку на столик и встаю.
Лахлан закатывает глаза, явно научившись этому у Слоан. В груди заметно теплеет. Перепалка с ним наполняет энергией гораздо эффективнее, чем отвратительная бурда в кружке, которую я несу на кухню.
– Спасибо, что постарался, конечно… – говорю я, выливая кофе в раковину. – Но пойло получилось дьявольское. Теперь придется изгонять чертей из канализации. In nomine Patri, et Filii, et Spiritus Sancti…
– Ты знаешь латынь?
Фыркнув, я ополаскиваю кружку водой.
– Я люблю «Константина». – Как и ожидалось, Лахлан вскидывает брови. – Ты что, и впрямь не смотрел этот фильм? Не шутишь?.. Хотя, если честно, ни капли не удивлена. Ты настоящий зануда.
– Я думал, ты скажешь, что выучила латынь в школе. Той самой, где познакомилась со Слоан. В Эшборне, кажется?
– Ага.
Я чуть заметно улыбаюсь. Странно, что Лахлан не подколол в ответ.
– Но незадолго до выпуска вы отчислились, – продолжает Лахлан. Он садится на диван и кладет ладони на золотистый столик. Бросив на него опасливый взгляд, я насыпаю в кофемолку свежие зерна. – Слоан рассказывала.
– Тоже верно. Дальше мы учились на дому, с частными репетиторами.
– Почему?
Громко фыркаю:
– Не твое дело.
– Тебе не кажется, что мне стоит знать? Нам предстоит обедать с твоими родителями. Сколько времени осталось до встречи – шесть часов? А мы ничегошеньки друг о друге не знаем. Не хотелось бы сгинуть в печке раньше времени.
– Уж поверь, Эшборн за столом обсуждать не станут.
Кофемашина гудит и плюется паром. Я варю два американо, отношу их в гостиную и сажусь напротив Лахлана. В голове рассеянно проносится мысль о том, что выгляжу я как ходячий труп. Пожав плечами, протягиваю мужу кружку со смолисто-черным напитком.
– Ты должен знать мой любимый фильм – «Константин». Или, например: боюсь ли я выступать на сцене? Не боюсь. А еще я мечтаю увидеть орангутангов в Индонезии. Я хотела бы поехать туда на медовый месяц, будь он по-настоящему…
Лахлан тихо хмыкает, явно удивленный:
– Я бы тоже выбрал Индонезию. Говорят, там отличный дайвинг.
Кивнув, я отпиваю кофе. Гляжу в кружку, чувствуя на себе взгляд Лахлана. Он смотрит так, будто я сломанная игрушка, которую хочется починить, но непонятно, с какой стороны к ней подступиться. Давно на меня так не смотрели… Я уже и забыла это чувство.
Уставшая… Подавленная… Разбитая… Почему-то не хочу больше прятать боль и тоску за улыбками. Наверное, причина в том, что мне не нужно делать своего так называемого «мужа» счастливым. Впервые нет необходимости изображать радость и притворяться. Только сейчас я осознаю, до чего это утомительно. С Лахланом можно отключить голограмму и быть собой.
…Надо же. Эта мысль даже пугает.
Глотнув обжигающего кофе, отодвигаю кружку в сторону:
– Пойду погуляю с Бентли, пока не начал скулить.
Я встаю с дивана, но Лахлан хватает меня за запястье:
– Мы уже сходили, пока ты спала.
– И он позволил надеть на себя поводок?
Лахлан пожимает плечами:
– Я обещал ему кусок курятины.
Пес виновато кладет голову на лапы, следя за нашей перепалкой.
– Предатель! – бросаю ему.
– Если тебя это утешит, он всю дорогу держался на расстоянии поводка, близко не подходил.
– О да, так намного спокойнее.
Все еще гляжу на собаку, не зная, куда смотреть. Лахлан вдруг касается моего локтя костяшками.
– Ларк…
Я поворачиваюсь к нему, но молчу.
– Просто… сядь на место.
Вскидываю бровь и прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку.
– Ты командуешь мной в моем собственном доме?
Лахлан смущается и принимается вертеть в пальцах очки.
– Нет, но… пожалуйста, – бурчит он. – Я приготовлю завтрак. Давай поговорим.
– О чем? – спрашиваю я, не спеша садиться.
– Не знаю. Об Индонезии, например…
Наши взгляды встречаются, и я впервые замечаю, какие у Лахлана яркие глаза цвета холодного моря. Из-под воротника серой футболки выглядывают две татуировки: ирландская надпись и трикветра с одной стороны, плачущий ангел – с другой. Я не знаю, что означают рисунки, но чувствую в них сакральный смысл. Иногда память приходится выжигать прямиком на коже – тогда ее не сотрешь…
Сажусь. Лахлан облегченно вздыхает.
– Я бы с удовольствием поехала в Индонезию волонтером, если вдруг подвернется возможность. Хотя, наверное, уход за орангутангами в джунглях Борнео – не лучшее занятие для медового месяца. – Я пожимаю плечами. – В таких случаях полагается романтично лежать на пляже.
– Я тоже не люблю бездельничать. Море люблю, а пляжи – не очень. Через день-другой со скуки лезу на стену. Так что твою идею целиком и полностью поддерживаю.
Впервые вижу на лице Лахлана искреннюю, хоть и грустную улыбку.
Он по-прежнему мерзавец – об этом я не забываю ни на миг. Он так и не извинился за то, что нахамил мне и затолкал в багажник. Подобной обиды я ему не прощу. Но когда он улыбается и готовит завтрак (вкусный и, о чудо, не отравленный), с ним можно поговорить на отвлеченные темы. Есть вероятность, что внутри он не так уж плох. Я не хочу заводить с ним дружбу, однако узнать Лахлана поближе не помешает.
Вопрос в том, смогу ли я притворяться влюбленной в него до беспамятства?
Что ж… Скоро выясним.
Сперва надо заехать в «Шорвью» и забрать мою тетушку. Лахлан настойчиво предлагает помощь, но внутрь я иду одна. Этель уже готова к выходу: волосы уложены, губы накрашены, трость начищена. Я провожаю тетушку к дверям. Лахлан на пронизывающем ветру ждет нас возле «Чарджера». Он откидывает переднее сиденье, пропуская меня назад, потом помогает тетушке устроиться в пассажирском кресле. Этель, выйдя на холод, а потом снова оказавшись в тепле, принимается кашлять, но все равно сквозь хрипы засыпает Лахлана вопросами. Она мучает его всю дорогу до Провиденса.
Когда мы сворачиваем к дому и Лахлан глушит двигатель, тетушка злорадно ухмыляется.
– Ну что, деточка, готова устроить спектакль?
Я трясу головой:
– Нет. Ни капельки.
– Очень жаль. – Этель смотрит на Лахлана и толкает его в плечо. – А ты?
– Да, мэм. Всегда готов!
– Молодец!
Лахлан, украдкой усмехнувшись, выходит из машины и достает из багажника подарок для моих родителей. Я спрашивала, что в пакете, но он промолчал.
– Жавороночек, он мне нравится, – сообщает тетушка.
– Вот и выходила бы за него замуж.
– Мне поздно, – заявляет она.
Лахлан открывает ей дверь. Этель с восторженным смешком берет его за руку и вылезает.
Я готовлюсь выбраться вслед за ней. Лахлан протягивает мне ладонь. Набрав в грудь воздух, я беру ее и чувствую неожиданный прилив сил. Хорошо, что их можно позаимствовать у человека, который понимает, что происходит у меня в душе.
Выбравшись на улицу, пытаюсь отнять руку, но Лахлан не отпускает.
– Все хорошо? – спрашивает он.
Я, облачившись в привычную броню, растягиваю губы в улыбке:
– Да, разумеется.
Лахлан мне не верит:
– Точно?
– Мне страшно, – бормочу я, сама не зная зачем.
Внутренний голос принимается меня отчитывать. Нельзя показывать Лахлану свою слабость. Он не выносит меня на дух и согласился подыграть лишь затем, чтобы спасти шкуру.
Я выпрямляю спину и расправляю плечи.
– Боюсь остаться вдовой. Если тебе предложат экскурсию по нашей фабрике, вежливо откажись. А потом – беги!
Лахлан на мгновение хмурится, но тут же прячет тревогу за улыбкой.
– Все с тобой ясно, ходячая катастрофа. Ладно, смотри на меня и учись.
Громко фыркаю:
– Если тебя не сожгут родители, сама запихну тебя в печку.
Снова переглянувшись, но уже не столь яростно, мы идем вслед за тетушкой. Сами того не замечая, держимся за руки.