Лахлан

Я захожу в гостиную и замираю посреди комнаты, пытаясь увидеть ее под новым углом. С дивана за мной внимательно наблюдает Бентли.

– Поверь, я тоже не горю желанием обыскивать твои вещи, – сообщаю я псу. – Но если не найду, что здесь спрятано, у Ларк могут быть проблемы.

Не сняв куртки, принимаюсь осматривать помещение. Что именно искать, не знаю. Просто в душе крепнет уверенность, что если я за столько времени не сумел разгадать эту девушку, то секретов у нее – немерено.

Один за другим я открываю шкафы. Выдвигаю ящики, проверяю внутренние стенки. Залезаю в места, куда прежде из уважения к личной жизни Ларк не заглядывал. Обыскиваю ее ванную. Спальню. Девушка искренне уверена, что я на дух ее не выношу, – вдруг она решила, я побрезгую заглянуть в ящик с нижним бельем? Если так, то просчиталась – я охотно перебираю кружево и невесомый шелк. В штанах ощутимо тяжелеет: я невольно представляю все это безобразие на Ларк. Особенно меня впечатляет темно-синий корсет, всколыхнувший в памяти забытые воспоминания. Я долго верчу его в руках, представляя, как ткань обрисует изгибы женского тела, а белая кожа будет проглядывать сквозь кружево.

Хочется забрать корсет к себе в комнату и в спокойной обстановке утолить свои фантазии, но я кладу его на место и, зажмурившись, захлопываю ящик.

Переведя дух, я возвращаюсь в гостиную.

– Хрень какая-то… – говорю собаке, которая безразлично вздыхает. – Итак… Попробуем взглянуть на комнату глазами Ларк.

Она часто сидит в большом кресле возле окна и смотрит на город. Видит фотографии друзей и родственников на полке. Новенький журнальный столик и плетенку из макраме с крошечными звездочками. Огромные постеры на стене. «Водная жизнь», «Битлджус», «Акулий торнадо», «Константин»…

«Константин»!

Резко выдохнув, я осторожно снимаю плакат со стены. За ним обнаруживается тайник. За тонким бумажным холстом – рваная дыра в гипсокартоне.

Я вытаскиваю оттуда картонную коробку и возвращаю постер на место. Содержимое тайника озадачивает меня не на шутку. Придется спрашивать напрямую.

Ларк заходит в дом чеканным шагом. Тишина сгущается плотнее прежнего.

– Привет, – говорю я, не выдержав молчания, которое расползается по квартире черной дырой.

Ларк, держа под мышкой плоскую картонную коробку, кладет на пол огромную сумку. Она поднимает голову, однако лишь молча бросает на меня измученный взгляд, словно предчувствуя грядущую бурю, но не имея сил с нею бороться.

– Надо поговорить. Вопрос серьезный.

Ларк вздыхает, потирая лоб свободной рукой.

– Лахлан, честное слово, я не хочу сейчас обсуждать ни Клер, ни кого-либо еще. Мне надо сесть, выпить кофе и съесть чего-нибудь сладкого.

Она ставит коробку на столешницу и снимает крышку. По дому разносится аромат яблок и корицы.

– Мне предложили вести в Шорвью уроки музыки, и этот придурок Хьюго опять начал грызть виолончель. Он и правда совсем больной.

– Ларк, это важно!

– Кого-то убили?

– Не знаю.

– Тогда разговор подождет, пока я не выпью кофе и не забуду зубастую пасть этого психа.

– У меня к тебе вопросы.

Ларк поворачивается, заметно насторожившись.

– Ну, поскольку ты на дух меня не выносишь, а я намерена портить тебе нервы как можно чаще… – говорит она, слегка поклонившись и изящно взмахнув рукой. – То прошу: продолжай.

В обычных обстоятельствах я бы ухмыльнулся. Может, отпустил бы ответную шпильку, чтобы раззадорить. Но сегодня в животе неприятно екает. Я вытаскиваю из коробки, которую держу под мышкой, первый предмет.

– Что это? – спрашиваю я, демонстрируя небольшой плоский кружок.

На лице у Ларк мелькает изумление, но она быстро берет себя в руки и откашливается.

– Видимо, подставка для чашки.

– Не совсем, – отвечаю я, подходя ближе. – Да, похоже; но она сплетена из шнурка для обуви. Причем бывшего в употреблении и с очень подозрительными пятнами.

Ларк смеется, хотя в глазах у нее плещется тревога. Она разглядывает тряпичный кружок в моей руке.

– Старые шнурки? Где ты раскопал этот хлам? – Она закатывает глаза и идет в сторону кухни, а я безмолвным призраком следую за ней. – Лахлан, на ней пятна от вина. Даже не представляю, где ты раздобыл эту штуковину.

– Разве? Я нашел ее здесь, в твоей квартире.

Ларк фыркает, но на меня старается не смотреть.

Я достаю из коробки две палочки с толстыми наконечниками, выкрашенными яркой эмалью.

– А это что такое?

Она косится на загадочный предмет, но, не выдержав, торопливо отворачивается.

– Полагаю, маракасы.

Я для пущего эффекта выразительно откашливаюсь:

– Маракасы, значит…

Ларк кивает.

– Из чего же они сделаны? – уточняю я.

Ларк открывает холодильник и достает масло.

– Откуда мне знать?

Я трясу предметом. Внутри пересыпается нечто мелкое, грохоча о лакированные стенки. На ощупь они – точь-в-точь как кожа.

– Ларк, ты знаешь, что я кожевенник. Давай попробуем еще раз?

Она старательно отворачивается.

– А что будет, если…

Замолчав на полуслове, сминаю один из маракасов пальцами. На ладонь высыпаются человеческие зубы. Несколько штук падает на пол, и Бентли бросается их обнюхивать.

– Почему-то я не удивлен.

Ларк делает вид, будто ни при чем. Она демонстративно засовывает кекс в микроволновку.

– Ладно… – Я пересыпаю зубы обратно в коробку. – К этому мы еще вернемся. А пока… – Я поднимаю последний предмет. – Что это такое?

Ларк, мельком посмотрев на меня, пожимает плечами.

– Кольцо?..

Я впиваюсь в нее взглядом. Она переминается с ноги на ногу, но поворачиваться не спешит.

– Кольцо… – повторяю я.

Ларк кивает.

– А ты случайно не заметила, что оно надето на палец в банке?

Ларк, издав нервный смешок, подходит к раковине и хватается за железный край, словно собираясь нырнуть в сток. Потом поворачивается ко мне, закусив губу, чтобы скрыть ухмылку.

– Ага… Заметила…

Смешок затихает. Я с громким стуком ставлю банку на стол. По телу Ларк пробегает мелкая дрожь; она берет себя в руки и поднимает голову, собираясь ответить:

– Ну, этому есть простое объяснение.

– Какое же?

– Суставы распухли, и я не смогла его снять.

Я откашливаюсь и, тщательно взвешивая каждое слово, произношу:

– Поэтому ты решила отрезать палец?

В ее глазах вспыхивает раздражение.

– Неужто, гений, догадался? А говорят, очкарики умные.

Я медленно выдыхаю:

– Давай спрошу иначе. Почему ты сочла необходимым забрать кольцо вместе с пальцем и запихнуть в банку? Кстати, найти тайник было проще простого. Мой тебе совет на будущее: храни коробку в сейфе, а не в дырке посреди стены.

– Я же просила не лезть в мои дела!

– Я должен тебя защищать. Это одно из условий нашей сделки. Ты сама его выдвинула, помнишь? И мне без разницы, от кого защищать: от посторонних или от тебя самой. – Шагаю вперед, поднимая банку. – Итак? Жду объяснений.

– Он не имел права его носить. Честное слово!

Я не заметил на перстне герба, но кольцо, судя по всему, представляло для Ларк немалую ценность. Возможно, на нем есть гравировка? Я откручиваю крышку, собираясь вытащить палец и стянуть кольцо с восково-серой плоти.

– Не надо! – вскрикивает Ларк. В глазах у нее – паника. Девушка бледнеет. – Не открывай, пожалуйста.

Я вопрошающе вскидываю бровь. Ларк трясет головой:

– Я серьезно. Формалин… Знаешь, как он воняет? В прошлый раз меня чуть не стошнило. Если откроешь, я все здесь заблюю.

– Надо же… Удивительно, что даже в приступе тошноты ты умудрилась насыпать в банку блестки.

Ларк потирает затылок, смущенно уставившись в пол, и что-то неразборчиво бормочет.

– Не слышу, герцогиня.

– Это снежинки, – повторяет она чуть громче и, не глядя на меня, машет рукой. – Тряхни ее.

Недоверчиво уставившись на банку, я поднимаю ее и старательно встряхиваю. Звенит кольцо; палец стучит по стальной крышке. Вокруг него вздымается вихрь из крошечных сверкающих снежинок.

– Снежный шар… – нараспев произношу я. Ларк по-прежнему смотрит в пол. – Ты запихнула отрезанный палец в снежный шар.

– Как раз было Рождество. – Она пожала плечами. – Мне показалось… это будет… празднично.

– П-празднично?.. – Я выдыхаю тонкую струйку воздуха и онемевшими пальцами ставлю банку на место. – Я просто… Какого черта, Ларк?! Что ты творишь?!

Она склоняет голову набок и поднимает брови, ожидая, что я скажу дальше. Плечи напрягаются. Надо действовать прямо, без обиняков, пока она снова не замкнулась в себе.

– Ты серийная убийца?!

– Ничего подобного, – фыркает Ларк. – Нет, разумеется. Ни в коем случае. Скорее, я…

Она погружается в мысли, видимо подбирая правильные слова. На меня накатывает ужас. Ларк хмурится, потом лоб у нее разглаживается, и через мгновение на лице появляется широкая улыбка.

– Было бы уместней назвать периодическим вершителем правосудия.

Она решительно кивает, и светлые волосы, забранные в хвост, рассыпаются по плечам. Я перестаю моргать. Ларк смотрит с таким видом, будто выпила десяток чашек эспрессо разом. Широко улыбаясь, она говорит:

– Если бы ты знал, как здорово, что можно наконец кому-то рассказать.

Она разворачивается и подходит к кофемашине.

Наступает тишина, нарушаемая лишь тихих гулом приборов.

Ларк перемалывает зерна. Берет розовую кружку в форме черепа. Наливает молоко и включает машину. Кажется, она не замечает, что все это время я смотрю на нее, разинув рот.

– Периодический правосудие вершитель? – наконец выдыхаю я.

Ларк, не поднимая головы, кивает.

– Правосудие вершитель?! Ларк, что ты несешь, Святый Господи Иисусе?!

– Кто-кто? – хихикает она, нажимая на кнопку, и кофеварка жужжит. – Это что, перекличка в школе? «Святый Господи Иисусе, прошу вас к доске»…

Я попросту ошарашен. Ничего не понимаю и не знаю, что сказать.

Впрочем, это неважно, поскольку Ларк болтает за двоих.

– Бьюллер… Бьюллер… Бьюллер… Его видели гуляющим по улице Флейворс прошлой ночью. Иисусе… Иисусе…

– Какого черта?..

– Только не говори, что и этот фильм не смотрел! «Феррис Бьюллер берет выходной». – Глаза у Ларк лихорадочно блестят. – Иначе я устрою тебе марафон из классических комедий. Может, тогда перестанешь быть таким занудой. Нужно заранее купить попкорн. Я даже знаю, с чего начнем…

– Будь добра, заткнись! – рявкаю я и шагаю вперед.

Ларк меняется в лице. Веселая улыбка пропадает. Перемена – разительная. Словно с моря набегает туман, заслоняя солнце.

Свет в глазах тускнеет, плечи расправляются. Она держит в руке стакан с молоком, не успев его вспенить, и костяшки пальцев наливаются белым. Судя по всему, если я сделаю еще хоть шаг, молоко полетит мне в лицо.

Но я вижу не только злость. На тонкой длинной шее напряженно бьется нить пульса.

Я умею распознавать в людях страх. В конце концов, вызывать его – это моя работа.

Пытаюсь расслабиться, но Ларк опасливо поглядывает на мои кулаки. Видимо, выгляжу я не слишком дружелюбно.

С трудом разжав руки, я прячу их в карманы и произношу:

– Давай все-таки уточним, что значит «правосудие вершитель».

Ларк сглатывает.

– Сколько человек ты… скажем так, подвергла правосудию?

– М-м-м… – Ларк поднимает глаза к потолку. – Вроде бы… семерых?

– Семерых?!

– Нет, восьмерых. Да, точно!

– Ты же не серьезно?

– Ах да, еще один умер в больнице через четыре дня. Это считается?

Вместо ответа я смеряю ее тяжелым мертвым взглядом.

– Он мог погибнуть из-за врачебной халатности, – рассуждает Ларк, постукивая ногтями по металлическому стакану. – А может, подавился кашей. В больнице кормят из рук вон плохо. Мало ли что с ним там случилось… Да, его можно не считать. Четыре дня – это слишком долго.

– Ларк, никаких «долго» и быть не может!

Она вздыхает:

– Ладно, ты прав. Пусть будет девять.

– Хочешь сказать, что ты убила…

Ларк рычит.

– …Хорошо, подвергла правосудию девять человек? – Я вытаскиваю руки из карманов и принимаюсь размахивать ими. – Ты! Ларк, чтоб тебя, Монтегю!

Глаза у нее вспыхивают, и она расплывается в сардонической улыбке.

– Кейн. Ларк, чтоб меня, Кейн.

Меня словно с размаху бьют под дых.

Неважно, насколько искренними были наши клятвы, верит ли им Ларк и какую фамилию она носит. Важнее другое: мы теперь крепко связаны.

Родительская династия обеспечивала ей защиту – по крайней мере, от полиции. Я и сам способен на многое, но подобных ресурсов у меня попросту нет. Более того, у меня столько врагов, что Ларк лучше не иметь со мной ничего общего. А если кто-то узнает о ее маленьком невинном хобби…

Я пытаюсь уложить в голове услышанное, как Ларк вдруг склоняет голову к плечу и резко выдыхает.

– Знаешь, был еще один…

– Ларк…

– Десять, – шепчет она.

Мы оба молчим. Я пытаюсь усмирить бестолково снующие мысли. Ларк смотрит на меня, невинно распахнув глаза. До сих пор не верю – как такое возможно?! Ларк Монтегю – милая добрая девочка… Она обожает всех вокруг (кроме разве что меня), предана до мозга костей, готова на все ради близких…

…И вдруг – убийца?!

В голове рождается первый вопрос.

– Зачем, Ларк?! Зачем ты убила десять человек?

Она сглатывает, поджав губы. Я видел ее злой. Решительной. Радостной. Обиженно щелкающей зубами. Счастливой, грустной, покорной, уставшей и потерявшей всякую надежду. В общем – всякой. Но сейчас у нее в глазах мелькает нечто новое, обычно прячущееся в ворохе песенок, цитат, дурацких шуток и сиятельных улыбок, которыми она прикрывается, будто броней.

Собственно, только броню я и видел до сих пор.

А теперь впервые по-настоящему заглянул ей в душу и обнаружил там совершенно другого человека: измученного болью и гниющего заживо.

Ларк явно боится меня, но не отступает. Глядя в глаза, она произносит:

– Чтобы людям, которые мне дороги, не пришлось делать за меня грязную работу.

Ее слова ножом вонзаются между ребер.

– Ты про Слоан?.. – спрашиваю хрипло. – Из-за того… что случилось в интернате?

Ларк молчит, но ее выдает блеск в глазах, и я обрываю себя на полуслове, чтобы не сказать лишнего.

Когда в последний раз я испытывал подобные чувства? Не могу даже вспомнить. Я приглядывал за братьями, занимался своими делами, терпел выходки босса-психопата и не думал ни о чем другом. Вдруг появляется Ларк – и проливает свет на самые дальние уголки моей души, где не осталось ничего, кроме мрака. Она достучалась до меня и пробудила то, что, казалось бы, давно умерло: боль, тоску и страхи за совершенно постороннего человека.

Я откашливаюсь:

– Ларк…

Ослепительная улыбка – и Ларк протягивает мне стакан:

– Извини… Кажется, я опаздываю.

– Но…

– Срочные дела. – Она подхватывает с пола сумку и шагает к двери. Собака вскакивает. Ларк спотыкается, и я инстинктивно бросаюсь к ней, но она вскидывает руку, заставляя меня отступить.

– Господи, женщина, куда ты…

– До встречи!

Дверь громко хлопает. Я оторопело стою посреди комнаты, ощущая в душе пустоту.

Ларк, выйдя из квартиры, словно забрала с собою все тепло. Я могу стать прежним – но мне это не нравится.

Черта с два!

Я подбегаю к двери и что было сил распахиваю ее. Она гулко бьется о стену. Ларк почти спустилась на первый этаж.

– А ну стоять, Ларк Монтегю! – рявкаю я.

– Здесь такой нет, – отзывается она.

– Ларк Кейн!

Мой голос эхом разносится по пустым складам. Ларк замирает, одной рукой держась за перила, но поворачиваться не спешит.

– Нам нужно поговорить.

– Нет, Лахлан, не нужно.

– Я узнал, что женился на серийной убийце…

– На правосудие вершителе!

– Бог с тобой – правосудие вершителе… Тебе не кажется, что это стоит обсудить?

Ларк пожимает плечами:

– Нет, не кажется.

– Тогда зачем призналась?

Она поворачивается, чтобы посмотреть мне в глаза:

– А что оставалось делать, когда ты принялся трясти у меня перед носом банкой с пальцем? «Упс, я не знаю, как эти снежинки попали внутрь. Наверное, случайно просыпались. Не обращай внимания». Так, что ли?

Сглотнув раздражение, я заставляю себя стоять на месте и не подходить к этой полоумной, иначе снова напугаю ее до полусмерти.

– Просто… вернись, давай поговорим.

Бентли переминается с лапы на лапу и недовольно порыкивает, будто обзывая меня кретином. Ларк недоверчиво хмыкает.

– Поговорим? Чтобы лишний раз доставить тебе удовольствие? Хочешь опять поиздеваться, да? Ты и вправду настоящий козел, Лахлан Кейн.

Она качает головой, и улыбка становится мрачной и злой.

– Однажды ты спросил, какая разница, что ты обо мне думаешь. Я ответила: никакой. Думай про меня что хочешь – мне без разницы.

– Это…

Хорошо? Или плохо? Черт, понятия не имею, что ей сказать. Покачав головой, я хватаюсь рукой за перила, но холодный металл ничуть не остужает жара, жгущего ладони.

Ларк смотрит на меня и ждет. Внутри будто лопается натянутая струна.

На мгновение у Ларк в глазах мелькает жалость.

– Я ничего не говорила Слоан, потому что люблю ее. И Роуэну тоже, поскольку он мне дорог. Перед ними приходится играть роль. Я не хочу их разочаровать. Не хочу, чтобы меня считали плохой. Ты же и без того меня ненавидишь. С самой первой минуты, как только увидел. Поэтому… какой смысл был молчать? Что бы это изменило в нашей с тобой жизни? Ты станешь думать обо мне хуже? – Язвительно усмехнувшись, Ларк отворачивается. – У меня есть дела поважнее, чем переживать о том, нравлюсь я тебе или нет!

Ее шаги эхом отражаются от бетонных стен и стальных балок. Она спускается по лестнице. Бентли послушно бежит за ней. Я молча смотрю им вслед. Ларк не оглядывается. Дверь тихо лязгает, и в доме воцаряется тишина.

Я стою на месте, ухватившись за перила, чтобы не упасть. Разжав руки, переворачиваю их ладонями вверх. Кожа покрыта сотнями ржавых чешуек.

Теперь, когда Ларк ушла, я по-настоящему осознал одну простую истину.

Даже раскрыв секрет, я ничегошеньки не знаю об этой женщине – о том, что Ларк Монтегю собой представляет.

– Кейн, – произношу я вслух. – Я ничего не знаю о Ларк Кейн.

Я возвращаюсь в квартиру. С каждым шагом в душе крепнет уверенность. Схватив ключи с курткой, я выхожу из дома.