В воздухе висит напряжение, смешиваясь с гулом электрических приборов и музыкой, гремящей в коридоре. Среди шума выделяется голос Ларк: звонкий и чистый. Он разбавляет какофонию звуков. Остановившись в дверях, я вижу, как она стоит спиной, покачивая головой в такт песне. Шлифовальная машинка гудит, скользя по золотистой поверхности журнального столика. В паре шагов на полу дремлет огромная собака. Ее густая шерсть испещрена белыми и черными пятнами – будто на шкуру пролили два ведра краски. Пес, почуяв меня, поднимает массивную голову и басовито гавкает.
Вмиг воцаряется тишина. Ларк выключает шлифовальную машинку, музыку и поворачивается ко мне.
Я скрещиваю на груди руки, стараясь глядеть ей в лицо, а не на участок оголенной кожи между краем комбинезона и повязанной на ребрах рубашкой.
– Привет.
Ларк не улыбается. С разочарованной гримасой она опускает маску и поднимает на лоб защитные очки. Судя по лицу, девушка надеялась, что по дороге я сдохну.
– Привет.
Собака вскакивает и щерится, упираясь мощными лапами в пол. Если дать правильную команду, – а Ларк явно жаждет ее произнести, – пес вцепится мне в глотку.
– Лежать!
Собака, злобно фыркнув, шумно валится на пол, подбирая под себя лапы.
– Это что за зверь? – спрашиваю я у Ларк.
Тварь сверлит меня недобрым взглядом.
– Называется собака.
– Что за порода?
– Американская акита.
– Какая-то она… неправильная, – говорю я, глядя на кривые лапы, согнутые под очень странным углом.
– Это акита. Они все такие.
– И как ее звать?
– Это мальчик. Бентли.
– Бентли? – насмешливо фыркаю я. – Дай угадаю: в честь машины, которую ты разбила перед «Эскалейдом»?
Ларк, бросив на меня странный взгляд, отворачивается и кладет ладони на столик.
– В честь Бентли Битэма.
Пес протяжно вздыхает, будто слышит эти слова не в первый раз и они до смерти ему надоели.
– Орнитолога и альпиниста. Он взобрался на Эверест в 1924 году. Отчим часто рассказывал, как этот человек спустился со скалы на веревке, чтобы сфотографировать гнездо олуш. Говорят, камера весила едва ли не больше его самого.
– Он фанат, да? – спрашиваю я, и когда Ларк бросает на меня вопросительный взгляд, улыбаюсь. – Твой отец. Он любит птиц?
– Да. И как ты догадался? – с явным сарказмом произносит Ларк.
– Когда ты нас познакомишь? Предупреди заранее, я захвачу бинокль и корм для птиц. У Фионна, кажется, оставался пакетик.
Ларк качает головой, стряхивая с поверхности столика пыль. Она молчит, и я прохожу вглубь комнаты, обойдя собаку стороной. Здесь, судя по всему, располагается мастерская. В углу – запечатанные банки с эпоксидной смолой, на железном столе – инструменты, свернутая в рулоны ткань и коробки с фурнитурой. Гвозди. Шурупы. Проволока для рукоделия: золотистая, серебряная, медная, розовая. Банки с краской, покрытые радугой засохших брызг. И блестки… Пузырьки, флакончики и коробочки всех возможных цветов и оттенков. Больше всего – золотых.
– Любишь блестяшки, да? – спрашиваю я, беря в руки баночку со звездочками. Блестки пересыпаются, прилипая к стенкам.
– Ты пришел поиздеваться?
– Я пришел обсудить планы на будущее. Нужно поговорить. С чего начнем? – Я ставлю баночку на место и достаю из-под стола железный табурет. Усаживаюсь лицом к Ларк, расстегиваю пряжку на поясе и нанизываю на палец металлическое кольцо, вытягивая полоску грубой кожи.
– Уж ясно не с того, чтобы раздеваться.
– Как скажешь, герцогиня, – с ухмылкой говорю я и подмигиваю, после чего достаю из кармана нож и принимаюсь водить острием по коже, затачивая полированную сталь. – Нет, если серьезно… С чего начнем? Давай не будем корчить из себя глупых принцесс, а займемся делом.
Ларк искоса на меня смотрит. Я чувствую на себе жгучий взгляд: он скользит по лицу, по рукам с татуировками и по новехонькому обручальному кольцу на пальце.
– Видимо, ты не зря заговорил о знакомстве с родителями. Надо представить тебя в новом статусе, пока они тебя не прирезали и не спалили в ближайшей печке.
– А не слишком ли ты преувеличиваешь?
Ларк пожимает плечами.
– По словам тетушки Этель, они давно хотят от тебя избавиться.
– Ты про ту милую старушку, которая нас благословила? Серьезно?
Махнув рукой, Ларк опускает на нос защитные очки.
– Про нее самую. Хотя, может, она и преувеличивает. Вряд ли в наших печках хватит жара, чтобы спалить труп. Но убить тебя все равно намерены. – Ларк одаривает меня широкой и совершенно невозмутимой улыбкой, после чего натягивает на нос маску и включает шлифовальную машинку, принявшись водить ею по краю столика.
– В воскресенье мы едем к родителям, – сообщает она сквозь гул. – Семейный обед, чтоб его.
– Да, в омут лучше прыгать с головой… Но, может, сперва потренироваться? Для пущей убедительности и все такое?
– Если ты намекаешь, не пора ли нам переспать, то вали на хрен!
Я фыркаю, хотя в мыслях представил татуированные руки на гладких бедрах.
– Я намекаю, не выйти ли нам вместе в люди? Не хотелось бы, знаешь, умереть раньше времени…
– Позволь напомнить, что это не твою родню зверски истребляет какой-то псих, – язвительно говорит Ларк. За сарказмом и злостью она пытается спрятать желание, которое в ней явно пробудилось. – Так что соглашусь, не стоит затягивать дело. Это в наших с тобой интересах.
– Ага. Печку практически растопили…
– Именно. – Ларк искоса смотрит на меня, водя шлифовальной машинкой по столешнице. Пауза затягивается. Наверное, надо предупредить, что она вот-вот проделает дыру в столике, но пока я собираюсь с мыслями, Ларк произносит:
– Моих родных обмануть не так-то просто. Уверен, что справишься?
Я расплываюсь в нахальной улыбке:
– А ты?
Ларк закатывает глаза. Я ухмыляюсь шире прежнего. Мои издевки постепенно пробивают ее броню. Всякий раз, когда я отпускаю очередную шпильку, щиты дают трещину. Еще чуть-чуть – и я увижу, что за ними скрывается.
Но, как я успел убедиться, Ларк не из тех, кто легко сдается.
– Не сомневайся, справлюсь. У меня большой опыт, – говорит она.
Я захожусь в ехидном хохоте, и девушка вздрагивает. Шлифовальная машинка с грохотом бьется о стол. Судя по взгляду, Ларк готова меня убить.
– Хотелось бы поскорее покончить со всей этой хренотенью.
– Что, прости? – Ларк удивленно вздергивает бровь. – Ладно, учти: если план сорвется, то отнюдь не из-за меня. Уж мне, позволь напомнить, печка не грозит. Так что постарайся не наломать дров.
Она расплывается в слащавой улыбке, которую не скрывает даже маска: глаза щурятся, и в уголках проступают морщинки. Я отвечаю мрачной ухмылкой. Если Ларк думает, что я не сумею изобразить влюбленность, то ее ждет большой сюрприз. Я стану вести себя так, что она и сама поверит, будто не способна без меня жить.
…Главное, чтобы взаправду не прониклась ко мне чувствами. Это было бы весьма досадно.
Из вороха мыслей меня выводит неожиданный вопрос:
– Что насчет твоего босса? С ним тоже надо встретиться.
Разговор в тот же миг перестает радовать. Я давно, еще в день свадьбы Роуэна, понял, что придется познакомить девушку с Леандером, но эта мысль потерялась в ворохе других забот.
– Да… – отвечаю я, крепко, до боли в пальцах, сжимая рукоять ножа. – Он явно не поверит во внезапно вспыхнувшие чувства.
– И слава богу!
– …Но он захочет получить гарантии. И, возможно, финансовые обязательства.
Ларк кивает, уставившись мне в глаза.
– Дай образец договора. Я все сделаю.
– Леандер Майес – очень опасный человек. Если он чего-то от тебя хочет, играть с ним бесполезно. Понимаешь, Ларк?
– Все будет хорошо, – говорит она, прищурившись. – Я сказала, что все сделаю.
Ее решительность откровенно восхищает. Ларк из тех, кто не падает духом даже в самых плохих обстоятельствах. Мне отчего-то казалось, что она сломается, но эта девушка ни разу, с момента нашей первой встречи, не дала слабины. В ночь Хеллоуина она могла бы притвориться беззащитной овечкой, но вместо этого накинулась на меня с обвинениями. Я запер ее в багажнике, а она сбежала. Заметив пропажу, я ринулся обратно и до самого утра зигзагами носился по проселочным дорогам, безуспешно разыскивая следы беглянки. Потом, при последующих встречах, Ларк либо отвечала на мои шпильки, либо игнорировала колкости, словно не видя в них ничего обидного.
– Ладно, герцогиня. Если продашь душу дьяволу, мы подключим все ресурсы «Левиафана» и выследим вашего убийцу. Надо поскорее встретиться с Леандером. Давай сразу после обеда с твоими родителями. Он часто бывает в разъездах, поэтому я выясню, когда босс будет в городе, и скажу.
Ларк кивает и отворачивается. Она смотрит на журнальный столик и, вздрогнув, испуганно вскрикивает.
Я невольно дергаюсь и шагаю к ней, уронив нож на пол. Ремень хлопает меня по бедру. Но подойти не успеваю – между нами с наскока вклинивается огромный пес.
– Что случилось? – спрашиваю я.
Ларк выключает шлифовальную машинку и замирает, положив руку на журнальный столик. Она снимает защитные очки и маску, стараясь не глядеть в мою сторону.
– Поранилась?
– Нет. Все нормально. Ничего страшного.
Что-то явно не так.
– Точно?
– Да.
– Машинку заклинило? Давай гляну.
Я осторожно шагаю в сторону, чтобы обойти скалящего зубы пса, но Ларк машет рукой.
– Я разбираюсь в технике. Вдруг смогу починить? – не сдаюсь я.
– Нет. Все нормально. Просто…
Ларк заметно напряжена: ладонью она давит на золотистый столик, плечи сведены, а губы поджаты в тонкую линию. Слова она цедит сквозь зубы.
– Что «просто»?
– Просто поняла, что сюда надо добавить еще одну звезду.
Она кивком указывает на отполированную до блеска эпоксидную поверхность, но руки не убирает, даже когда я подхожу ближе.
– Да, вот сюда. Большую блестящую звезду!
– Э-э-э… Ну-у… Ясно…
– Обязательно!
– Тогда почему не добавишь?
– Боюсь потерять нужное место. Я чувствую его пальцами.
На лице у нее мелькает гримаса, которая тут же сменяется улыбкой: болезненной и слегка… безумной?
– На кухне, во втором шкафу слева от плиты, лежит жестяная коробка от печенья в форме звезды. Можешь принести?
– У тебя на кухне есть коробка для печенья в форме звезды? И почему я не удивлен?
– Просто принеси, пожалуйста. Ладно?
– А чем пахнет?..
На щеках Ларк вспыхивает румянец.
– Это Бентли. Он пукнул.
Я гляжу на собаку, которая, услышав свою кличку, поворачивается к Ларк. Недовольно рыкнув, пес смотрит на меня так, будто это я испортил воздух.
– Ты уверена, что он здоров? Воняет так, словно он падали нажрался. Смени ему корм, что ли…
– Обязательно. Лахлан, ради всего святого, принеси, пожалуйста, коробку. С блестящей вишенкой на крышке. Жестяную.
– Ладно, ладно, уже иду…
Украдкой закатив глаза, я разворачиваюсь и выхожу из мастерской, напоследок бросив на девушку еще один взгляд. Голова у нее опущена, плечи ссутулены. До моих ушей доносится облегченный выдох.
Застегнув ремень, я иду к лестнице и поднимаюсь в квартиру, где рядом с дверью валяются два до сих пор неразобранных чемодана. Жестянка для торта находится именно там, где сказали, чему я безмерно удивлен. Ларк производит впечатление взбалмошной девицы, но в шкафах все разложено по полочкам. Кружки выстроены по размеру и цвету. Чай лежит по сортам. Баночки с консервами и соусами стоят аккуратными рядами этикетками вперед.
Решив поразмыслить над этим позднее, я беру жестяную коробку и возвращаюсь в мастерскую, где Ларк, склонившись над столешницей, поливает ее тонкой струйкой эпоксидной смолы. Я протягиваю банку, она бурчит «спасибо», но сама не отрывает взгляда от поверхности стола. Ларк окунает звездочку в небольшую ямку и торопливо выливает сверху остатки смолы, заполняя последние выемки и трещины.
Я прислоняюсь боком к столешнице, скрестив на груди руки.
– Все хорошо?
– Угу… Просто отлично.
Ларк сосредоточенно проверяет, не торчат ли из эпоксидки острые краешки звезды. Потом ставит над столиком ультрафиолетовую лампу, включает ее, а остальную поверхность протирает от пыли. За работой она мурлычет какую-то песенку. Мелодию я узнаю не сразу, только когда Ларк начинает петь припев. Голос у нее очень чистый, звонкий и самую чуточку хрипловат.
– Ты поклонница «Смитс»? – спрашиваю я.
Ларк замолкает, вопросительно на меня уставившись.
– Это же «How Soon Is Now?», верно?
– Да. Любишь их?
Пожав плечами, я подбираю с пола нож.
– Эту песню – да. Остальные – не очень.
– Аналогично. – Ларк вытирает остатки пыли, продолжая искоса на меня поглядывать. – Часто слушаешь музыку?
– Да, на работе включаю.
– В своей мастерской?
– Ага.
– Это ты сделал крыло над столиком Слоан? – уточняет Ларк, и я киваю. – Очень красивое.
– Спасибо.
Ларк долго смотрит на меня, словно ожидая подробностей. Я мог бы рассказать, что это самая сложная работа на моей памяти: пришлось вручную вырезать каждое перо по отдельности. Или, может, она рассчитывает, что в ответ я похвалю ее песни. Я знаком с ее творчеством, но признаваться не буду. Не хочу связывать себя с этой девчонкой узами дружбы – хватает и вынужденного брака. Его, по крайней мере, мы сумеем разорвать, когда придет время.
Поэтому я молчу.
В ее глазах что-то мелькает. Разочарование или, может, даже обида.
Ларк отворачивается и вскоре снова начинает напевать под нос, протирая поверхность стола и проверяя, нет ли зазубрин. Спустя некоторое время она бросает взгляд на часы над раковиной, потом сверяется с теми, что на запястье. Беззвучно пошевелив губами, отключает ультрафиолетовую лампу и убирает ее на верстак. После этого поворачивается ко мне.
– Поможешь перетащить столик наверх?
– Готов?
Она кивает.
– Ладно, – говорю я, – но только если на лифте. Я не собираюсь тащить эту махину по лестнице, как в прошлом году твой диван.
В ответ Ларк закатывает глаза. Но вид у нее неспокойный – такой я ее прежде не видел.
– Хорошо, – наконец соглашается она. Я встаю позади столика и упираюсь в него ладонями. Ларк берется за край. Бентли выходит вслед за нами в коридор.
Вдвоем мы дотаскиваем столик до старого грузового лифта. Двери у него открыты, на полу тонкий слой пыли. Впервые вижу грязь в этом здании. Конечно, я успел заглянуть не в каждую комнату или кладовку, но там, где побывал, оказалось чисто – притом что помещение огромное и прежде здесь располагались цеха. Даже окна отмыты до блеска: ни паутины в углах, ни шелухи от насекомых на подоконнике.
Ларк помогает мне затолкать столик в лифт. Встав возле дверей, она наблюдает за тем, как я разглядываю панель, пытаясь разобраться с управлением. Заходить внутрь она не торопится.
– Ты едешь? – спрашиваю я.
Ларк напрягается, но все-таки заходит вместе с псом. Я недоуменно кошусь на нее, а она делает вид, будто не замечает моего взгляда. Дождавшись, когда она повернется ко мне лицом, я включаю на потолке лампу, и девушка заметно вздрагивает.
– Вверх и вниз… Вроде все просто. Герцогиня, закроешь двери?
Ларк моргает, словно выйдя из оцепенения, и смотрит на шнур, который соединяет две половинки двери. Но с места она не двигается.
– Не любишь лифты?
– Не в этом дело.
– Да?
– Да. Просто… Конкретно этот лифт не вызывает у меня доверия, – говорит Ларк. Лицо у нее наливается краской. – Отчим рассказывал, как они с риелтором застряли здесь, когда впервые приехали смотреть это место. Вроде починили, но с тех пор прошло несколько лет.
– Если им не пользовались, то сломаться не должен был. Здесь сплошная механика, ломаться нечему. Да и ехать нам всего один этаж.
Ларк не двигается с места.
– Я не боюсь.
Я демонстративно ухмыляюсь, чем изрядно раздражаю девушку.
– Конечно. Если хочешь, можешь подняться по лестнице.
– И оставить тебя наедине с моим столиком? Не дождешься! Он имеет для меня особую ценность, а ты наверняка воспользуешься случаем, чтобы его разбить!
Я удивленно моргаю:
– Ты доделала этот столик пять минут назад. Когда он успел обрести для тебя ценность?
– Какая разница?
– И ты думаешь, что я голыми руками способен сломать двухметровую плиту из пластика?
Я шлепаю по столику ладонью, и Ларк дергается, собираясь то ли упасть в обморок, то ли вцепиться мне ногтями в лицо. Даже не знаю, что лучше.
– И вообще, зачем было делать его таким огромным?
Ларк недобро щурится:
– Если что-то не нравится, можешь сидеть у себя в комнате и не показываться мне на глаза.
Она дергает за веревку, закрывая двери, складывает на груди руки и с вызовом вздергивает бровь. До чего упрямая… Видимо, привыкла добиваться своего. Из-за этого еще сильнее хочется найти ее слабое место и наконец прогнуть. Кажется, ничто не доставит мне большего удовольствие, чем вид этой стоящей на коленях девчонки.
Покачав головой, я издаю негромкий смешок:
– Ладно, поехали. Скрестила пальцы?
Я перевожу рычаг в положение «вверх», и лифт дергается: мотор оживает и начинает накручивать на шкив тросы. Кабина хоть и трясется, но все-таки понемногу ползет вверх. Я поворачиваюсь к девушке боком. Когда лифт трогается с места, она заметно успокаивается.
– Вот видишь? – хмыкаю я. – Говорил же, все будет хорошо.
Но тут пол кренится под ногами, гул смолкает, и лифт, вздрогнув, замирает.
Мы с Ларк переглядываемся. Девушку накрывает паникой: на виске у нее вздуваются вены. В них бьется пульс.
– Мы приехали? – спрашивает она, и я растерянно оглядываю кабину.
– Не совсем…
– Тогда почему остановились?
– Видимо, контакт пропал.
– Ты же говорил, здесь сплошная механика!
– Механика. Но мотор-то электрический. – Я пожимаю плечами, а Ларк щурится. – Давай лучше порадуемся, что свет горит.
Лампа на потолке мерцает.
Я берусь за рычаг.
– Нет, не трогай! – Ларк вытягивает руки, нервно глядя то на меня, то на потолок. Лампочка гудит и попискивает. Девушка шумно вздыхает. Ее заметно потряхивает. – Пожалуйста… Мне надо выйти. Не знаю как, но надо!
У нее в глазах такой ужас, что замирает сердце. Я шагаю к ней.
…И свет гаснет.
Ларк издает сдавленный всхлип, полный ужаса, бессилия и отчаяния. Даже меня с моим опытом прошибает. Скулит собака. Что-то гулко бьет по железной стенке.
– Ларк!
Она не отвечает, только часто дышит из дальнего угла кабины. Раздается неразборчивый шепот.
– Ларк, – зову я снова, доставая из кармана телефон и включая фонарик.
Я направляю свет в сторону девушки. Та забилась в угол, как в фильме ужасов: обхватив голову руками, вытаращив глаза и ничего перед собой не видя. Рядом стоит Бентли; он тихонько поскуливает, вывалив из пасти язык. Я делаю шаг, но собака предупредительно гавкает. Приходится сесть на корточки и опустить руки. Пес прижимается к боку девушки, но, кажется, немного успокаивается.
– Я ее не обижу.
Ларк дрожит. Лоб покрыт испариной. Она шепотом произносит цифры. Два, двадцать четыре, три, восемнадцать, пять, тридцать девять, шесть, двенадцать, шесть, пятьдесят два. Она успевает повторить последовательность дважды, пока я не подползаю ближе, стараясь не злить собаку, и не кладу руку ей на щиколотку.
– Ларк…
Девушка не отвечает. По спине у меня пробегает холодок. Я уже видел такой ее прежде, когда запихивал в багажник. У нее в глазах плескалась паника, но я решил, что девчонка просто истерит из чистого упрямства.
Видимо, ошибся. Причем по-крупному.
Стараясь не замечать тянущего ощущения в груди – будто меня утаскивает на дно тяжелый якорь, – произношу:
– Эй, герцогиня…
Я сжимаю пальцами ее лодыжку, и новенькое обручальное кольцо непривычно поблескивает в темноте. Шепот Ларк понемногу затихает, она фокусирует взгляд на пятне света и, кажется, впервые выдыхает с тех пор, как погасла лампа.
– Все нормально, – говорю я.
Ларк по-прежнему не отвечает, только смотрит на меня. Вдруг у нее в голове будто щелкает, и она отводит глаза. Щеки вспыхивают румянцем. Она подтягивает ноги к груди, и я отпускаю ее. Ларк стыдно, что она показала себя в таком виде. Зря я полез к ней со своей поддержкой.
Я откашливаюсь и стараюсь отодвинуться, чтобы не нависать над Ларк всем своим весом.
– Ничего страшного, я починю двигатель. Вытащу тебя через люк на крыше, а потом проверю механизм.
Ларк чуть заметным движением поворачивает голову в мою сторону. Дышит она по-прежнему неровно, по лицу текут слезы.
– А как же Бентли?
– Посидит немного один, ничего с ним не случится.
– Долго?
– Не знаю. Может, минут двадцать. Может, час. Посмотрим.
Ларк качает головой и дрожащей рукой обнимает собаку.
– Нет. Я останусь с ним.
– Ларк…
– Иди, – говорит она. Голос хоть и дрожит, но звучит уверенно. Пошевелившись, Ларк достает из кармана телефон и тоже включает фонарик. – Я в порядке.
– Набери меня по громкой связи.
– Лучше я позвоню Слоан.
В груди вновь щемит. Ларк открывает список избранных контактов. Там нет моего номера. Она звонит Слоан, но попадает на голосовую почту. Не глядя на меня, набирает Роуз, и та после второго гудка берет трубку.
– А, шпрехшталмейстер! Как семейная жизнь, красотка? – спрашивает она, не поздоровавшись.
На щеках Ларк поблескивают свежие слезы, а плечи дрожат, но голос звучит твердо и уверенно.
– Весело. Как дела, что нового? Научила нашего врача новым фокусам?
Роуз в трубке гогочет, а Ларк бросает на меня взгляд, в котором отчетливо читается: «Исчезни». Я и сам понимаю, что ни к чему сидеть в кабине. Если Ларк так неприятна моя компания, пусть остается наедине с собственными страхами. Так будет лучше и для нее, и для меня тоже.
Но когда я отхожу к дальней стенке, меня не оставляет чувство, будто я совершаю большую ошибку.
Забравшись на стол и открывая люк в крыше, я не слышу от Ларк ни единой жалобы, только веселую болтовню с подругой. Под звуки их голосов я раздвигаю двери, ведущие на второй этаж. Оказывается, мы почти доехали. Я вылезаю, спускаюсь в мастерскую и, захватив инструменты, подключаю провода.
Когда лифт наконец поднимается на нужную высоту, у Ларк такой вид, будто она не спала целую неделю. Я выкатываю кофейный столик в гостиную, и мы долго крутим его на месте, размещая под правильным углом. Лицо у Ларк совершенно нечитаемое.
– Выглядит неплохо, – говорю я. – Будто с самого начала здесь стоял. И не скажешь, что новый.
Ларк, не отреагировав на мою колкость, вяло кивает.
Я поворачиваюсь к ней и набираю в грудь воздуха.
– Ларк, я…
– Не надо. – Она смотрит на меня. Ярко-голубые глаза красны от слез. – На сегодня мне хватит. Спасибо за помощь.
Я хочу поговорить с ней, вызвать на откровенность. Но она исповедаться не планирует.
И это хорошо.
Кивнув, молча ухожу в комнату для гостей. Ларк выводит Бентли на прогулку, а я распаковываю вещи. Когда она возвращается, я не выхожу ее встречать. За стенкой слышно, как она ходит по комнате. Я готовлю ужин на двоих, отправляю ей сообщение, что стол накрыт, но Ларк не отвечает. Если бы не тихая музыка из соседней спальни, я решил бы, что в здании никого нет. К полуночи музыка стихает. Я ложусь спать, жалея, что так ничего и не сказал.
В три часа ночи меня будит кошмар, и я выхожу на кухню, чтобы налить воды. Неожиданно вижу там Ларк: она сидит в круглом кресле возле окна, в наушниках и в обнимку с гитарой, обложившись бумагами.
Меня она не замечает, но я успеваю разглядеть опухшие глаза, пятна на скулах и искусанные губы. На щеках блестят слезы, будто она плакала весь вечер. Ларк оголена до предела. Похоже, жизнь успела набить ей шишек. Меня тоже изрядно потрепало, и если шрамы на теле удалось спрятать под чернилами, то в душе следы никуда не делись, и иногда они болят, напоминая о прошлом.
Похоже, я крепко ее обидел, но, наверное, не так уж сильно: скоро зарастет и забудется. Нет, гораздо больше ей досталось от меня в самую первую ночь, когда мы только встретились. Та рана никак не заживет и до сих пор кровоточит.
– Два, двадцать четыре, три, восемнадцать, – бормочет Ларк, уставившись в окно. – Пять, тридцать девять, шесть, двенадцать, шесть, пятьдесят два…
Я разворачиваюсь и ухожу, пока меня не заметили. Такое чувство, будто я испачкался в грязи.