– Полагаю, это один из худших дней в моей жизни, – говорю я вслух, брызгая клеем на лепестки белой розы.
Сквозь играющую на фоне песню несется череда ругательств, просьб и панических стонов.
– Не самый отвратительный, но в пятерку входит точно. Скорее всего, под номером три. А поскольку в двух других случаях я была свидетелем жестокого убийства и пережила события, оставившие неизгладимый след в моей психике, это многое говорит о будущей свадьбе.
Мой пленник дергается, пытаясь выбраться из кожаных ремней. Кончики пальцев царапают дно пластикового гроба. Из крана стоящей рядом бочки на ноги стекает жидкая эпоксидная смола. Старая ткацкая фабрика, подаренная мне отчимом, понемногу превращается в мою берлогу. Я люблю заниматься здесь рукоделием и творчеством, обустроила мастерскую, но предыдущие мои поделки не идут ни в какое сравнение с нынешним проектом. Бедный отчим… Он дарил мне фабрику в надежде, что я займусь ее ремонтом и наконец остепенюсь. Вряд ли он предполагал, что помещение я выбираю с тем умыслом, чтобы здесь никто не слышал крики моих жертв.
Я гляжу на мокрое от пота лицо Патрика О’Нила. Гроб заполнен смолой почти до середины. Скоро она потечет в уши, и он перестанет меня слышать.
Взяв баночку с золотыми блестками, я склоняюсь над краем коробки и посыпаю ими розу. Излишки падают в смолу рядом с головой пленника.
– Мистер О’Нил, вы женаты, верно? Вы сильно нервничали перед свадьбой?
– Да пошла ты, сучка психованная! – рычит Патрик и безнадежно всхлипывает.
– Наверное, нервничать – это нормально, да? Событие непростое… Значимое.
Я откладываю розу в сторону – пусть просохнет – и беру следующий цветок. Наклоняюсь над коробкой так, чтобы брызги клея гарантированно угодили Патрику в лицо.
– Откройте секрет, мистер О’Нил. Будем считать, что вам выпал уникальный шанс исповедаться.
В ответ раздаются рыдания вперемешку с проклятиями. Патрик никак не может определиться, что в нем сильнее: ярость или страх. Я улыбаюсь шире прежнего.
– Вы нервничали в тот момент, когда насиловали свою первую ученицу?
Патрик складывает губы трубочкой, но я успеваю вовремя пригнуться. Жидкая слюна со шлепком падает обратно ему на щеку и стекает в смолу, которая с каждой секундой поднимается все выше.
– Видите, чем я занята? Готовлюсь к свадьбе… Делаю букет. Надо же занять руки, если не спится. – Пожав плечами, я кручу в руке цветок. Острые шипы покалывают пальцы. – Всегда удивлялась, как вы, женатые, бываете неосторожны. Ладно холостяки – их можно понять. Но вы-то почему такие доверчивые? Зайдешь на сайт знакомств, напишешь первая, поманишь пальцем – и вы, забыв про жену, зовете девочку на свидание.
– Чего ты от меня хочешь? – всхлипывает Патрик.
– Чтобы вы умерли. Разве непонятно? – Закатив глаза, я посыпаю розу блестками. Излишки оседают на коже Патрика. – Будем считать это правосудием. Только обставленным с блеском. А еще мне нужен кофейный столик!
– В м-магазине купи!
– Я предпочитаю вещи ручной работы. – Пожав плечами, я ставлю розу к остальным. – Мой жених… Господи, какое противное слово!.. Завтра он переезжает в мой дом. Не хочу, чтобы он тащил сюда всякий хлам из своей холостяцкой берлоги. Еще я люблю оставлять сувениры на память о мерзавцах, которых отправила в мир иной. Вот и решила убить двух зайцев разом. Мне нужен кофейный столик – и тут подворачиваетесь вы. Разве не удача?
– Н-но т-ты ошиблась! – орет Патрик, когда я открываю новую банку с блестками и беру свежую розу.
– Нет, не ошиблась.
– Я никого не насиловал.
– Насиловали.
– Если отпустишь меня, богом клянусь, я ни к одной школе даже близко не подойду.
– Насчет последнего вы, пожалуй, правы. К школе вы больше не подойдете. – С чуть заметной, но злой улыбкой я наклоняюсь над коробкой и дую на лепестки розы, рассыпая блестки по смоле. – Вы больше не изнасилуете ни одну школьницу. Не прикоснетесь к ребенку. Не украдете чье-то будущее. Не сломаете ни единой души.
Я долго смотрю Патрику в глаза: серо-голубая радужка ярко выделяется на фоне белков, пронизанных красными набухшими от натуги сосудами. Жаль, Слоан не знает о моем маленьком увлечении и не может сейчас меня поддержать. Ее страсть выковыривать жертвам глаза мне непонятна, хотя некоторые люди заслуживают того, чтобы их избавили от лишних частей тела. Патрик О’Нил, несомненно, в их числе.
Мне хотелось бы рассказать Слоан о своем хобби, вдохновленном ее подвигами, но это будет неосмотрительно. Поэтому я привычно повторяю про себя:
«Чем меньше Слоан знает, тем для нее безопаснее».
Я вдыхаю аромат розы, и лепестки щекочут нос, заглушая запах смолы. Молча смотрю, как вязкая струйка толчками вытекает из крана. В душе – спокойствие, которое не нарушают даже крики Патрика. В сладком аромате цветов и блеске золота есть что-то умиротворяющее. Кошмар тоже бывает прекрасен, если живет в творческой душе.
На часах звонит будильник, нарушая тишину. Одиннадцать утра. В час за мной приедет Слоан. Свадьба в два. Надеюсь, работа над кофейным столиком успокоит нервы перед церемонией и особенно встречей с подругой. Когда через два дня после ее свадьбы я сообщила, что выхожу за Лахлана, Слоан долго выпытывала подробности, но я молчала. Теперь, как говорится, настало время посмотреть правде в глаза.
– Что ж, мистер О’Нил, с вами было весело… – Я опрыскиваю розу клеем, посыпаю блестками и ставлю в вазу. Букет готов, осталось перевязать ленточкой. – Но мне пора. Свадьба все-таки. Хочу выглядеть красивой невестой. Вы же меня понимаете, да? Комбинезон – не лучший наряд для замужества; пусть даже жених не радует.
Встав, я принимаюсь стряхивать с себя пыль. Патрик орет пуще прежнего.
– Так нельзя! – вопит он, силясь поднять голову над вязкой жидкостью, почти заполнившей коробку.
Улыбнувшись, я открываю кран в бочке до упора и переключаю песню на телефоне. Из динамиков на стенах гремят тяжелые гитарные рифы.
– Можно. – Берусь за металлическую ручку тележки с гробом и толкаю ее вперед. Колеса скрипят, цепляясь за шершавый бетон.
– П-пожалуйста, н-не надо! – всхлипывает Патрик.
Взгляд у него мечется: он смотрит то на меня, то на золотистую жидкость, ползущую по телу. Вот она покрывает ноги. Бедра. Низ живота. На висках, под бледной кожей, лоснящейся от пота, вздуваются вены. Я подкатываю тележку к струе – медленно, сантиметр за сантиметром.
– Я отдам все, что захочешь! Что угодно!
– Мистер О’Нил, вы должны были понять… – Теперь струя бьет точно в яремную ямку. Пульс исчезает под мерцающими волнами эпоксидки. – Мне нужно то, что человеку дать не под силу.
Еще один толчок – и тележка останавливается. Вязкая струя бьет прямо в горло пленника. Патрик, зажмурившись, дергает головой и плюется, разбрызгивая смолу по стенкам коробки. Он умоляет о прощении, взывает к Господу, но его крики растворяются в тишине.
– Не тратьте воздух на молитвы, – говорю я, натягивая длинные резиновые перчатки и опуская руки в смолу. Обхватив голову пленника, прижимаю затылок ко дну коробки. – Мне, например, бог не ответил…
Патрик вырывается и трясется; он задерживает дыхание, однако сил почти не осталось. Воздух вырывается из легких. Смола только этого и ждет, чтобы хлынуть в рот.
Я знаю, что он не слышит, но все равно перечисляю вслух имена девочек, которым он сломал жизнь. Патрик судорожно булькает и наконец замирает. Я вытаскиваю руки из вязкой жидкости. Лицо педофила медленно покрывается блестящей пленкой.
Обойдя залитую смолой коробку, я включаю обогреватель с вентилятором. Пусть эпоксидка затвердеет. Забираю цветы из вазы и выхожу.
Дремавший в углу пес тоже вскакивает и бежит за мной. Мы идем по коридору нижнего этажа бывшей ткацкой фабрики. Минуя старый железный лифт (он работает, но пугает меня до дрожи), я направляюсь к металлической лестнице в конце коридора. Пешком поднимаюсь в квартиру. Меня встречают кирпичные стены, высокие окна и множество безделушек: фотографии, скульптуры, гобелены и постеры – все, что я собрала за годы гастрольных туров. Среди этого хлама припрятаны трофеи, напоминавшие о том, как я вершила правосудие. Хоть они и надежно сокрыты от чужих глаз, с ними в доме становится теплее и уютнее.
Я думала, что работа над кофейным столиком поможет успокоить нервы перед предстоящим событием, но эффект оказался временным. Тревога возвращается, как прилипчивая мелодия, нота за нотой заползая в голову. Я включаю музыку и, накручивая на бигуди волосы, принимаюсь танцевать. Подкрашивая глаза, громко пою. Беру гитару, играю несколько песен. Надеваю атласный брючный костюм цвета слоновой кости с кружевным топом без бретелей. Долго кручусь перед большим зеркалом в спальне, невесело размышляя о будущем. Как и все девушки, я мечтала о пышной свадьбе с белым платьем, струящейся фатой, пятью сотнями гостей, фейерверками и прочей сказкой…
В реальности же, увы, все будет происходить иначе. Впрочем, я не грущу по этому поводу. Нервничаю – да, что вполне естественно. А еще я злюсь, поэтому намеренно делаю все наперекор своим желаниям.
Наконец Слоан пишет, что приехала, и я выхожу из дома.
Усаживаясь в машину, повторяю про себя: я поступаю правильно.
– Что происходит? – спрашивает Слоан, и в ее голосе звенит тревога. Зеленые глаза кажутся ярче обычного: по дороге она явно плакала. – Я думала, ты ненавидишь Лахлана. Как ты можешь выйти за него замуж?!
– С чего ты взяла, что я его ненавижу?
– Хотя бы с твоих же слов: «Лахлан – козел, я его на дух не выношу».
Я нервно хихикаю, сжимая букет в потной ладони.
– Ну, иногда он сволочь, но ненавидеть – это слишком.
Слоан, не спеша заводить двигатель, смотрит на меня.
– Ларк, объясни: что, черт возьми, происходит? Ты моя лучшая подруга, я тебя слишком хорошо знаю. Да, ты импульсивная – но выйти замуж за человека, которого видела пять раз в жизни и шарахалась от него, как от чумного, – это слишком! Должна же быть какая-то причина… – Она качает головой и шумно втягивает воздух, сдерживая слезы, и чуть слышно добавляет: – Простая логика. Я ее не вижу!
Я хватаю Слоан за руку и смотрю ей в глаза. Оказывается, обманывать подругу не так-то просто. Хочется послать все к чертям и рассказать, с какой радости я вляпалась в эту безумную авантюру. А еще лучше – сбежать бог знает куда.
– Честное слово, милая моя, у меня все хорошо.
– Но…
– Спасибо тебе за все, – шепчу я, обхватывая ее лицо ладонями и ласково улыбаясь. Слоан хмурится, отчего в носу у меня печет, а сердце сжимают тиски. – Но не надо за меня переживать. Просто поверь, безо всяких вопросов. Все будет хорошо!
Пауза. Наконец Слоан берет себя в руки и сглатывает слезы.
– Ладно, – соглашается она. – Но если он тронет тебя хоть пальцем, клянусь – вырежу ему глаза.
– Договорились!
– Медленно. Ржавым ножом. Самым тупым, что у меня есть. Позабыв все свои навыки. Чтобы помучился!
– Хорошо. Но один глаз оставь мне.
– Ларк, я серьезно!
– Я тоже. Пора перенять у тебя полезные навыки, – с усмешкой говорю я.
Бросив на меня полный подозрений взгляд, Слоан заводит машину, и мы выезжаем с парковки.
Наш путь лежит к зданию ратуши в центре Бостона. Включаю любимый плейлист: сперва «Chapel of Love» «Дикси Капс», потом «Marry You» Бруно Марса – веселая мелодия должна развеять тревогу. Завершает список «Single Ladies» Бейонсе. Я с воодушевлением подпеваю, но Слоан все равно скептически поглядывает в мою сторону.
– А как же твои родители? – спрашивает она, выключая музыку, пока мы пробираемся сквозь полуденные пробки.
Сердце пропускает удар.
– А что они?
– Они не обидятся?
– Может, и обидятся, – отвечаю я, теребя край белого атласного пиджака и глядя в окно, за которым проплывают городские здания. – Но им сейчас не до меня. Здоровье Этель важнее.
– Неужто все настолько плохо? – спрашивает Слоан. Я киваю. Она берет меня за руку и крепко сжимает пальцы. – Мне жаль, Ларк. Соболезную.
– Спасибо.
Я тускло улыбаюсь:
– Может, удастся их отвлечь.
Слоан морщится:
– Думаешь, свадьба с незнакомцем их обрадует?
– Естественно, – отвечаю я, пожав плечами. – Будем считать это… приключением. Поводом забыть о грустных мыслях.
– Каких, например?
– О том, что Этель скоро не станет.
– Неужели ради этого все и затеяно?!
– А как иначе?
Вздохнув, Слоан вцепляется в руль; костяшки пальцев белеют от напряжения.
– Не знаю… например, ради того чтобы… Должна же быть настоящая причина, чтобы выйти замуж за человека, которого ты не выносишь на дух!
– Слоан, мы уже говорили. Все будет хорошо!
– Ничего мы не говорили! Ты просто велела не беспокоиться, отчего я боюсь за тебя сильнее прежнего.
– А если б я сказала: «Милая моя, я не могу жить без Лахлана Кейна, мы хотим пожениться»? Тебе было бы спокойнее?
Слоан склоняет голову набок и задумывается:
– Нет. Так еще хуже.
– Кстати, ты забыла, что после моей свадьбы мы с тобой официально станем сестрами.
– Ладно, это плюс. Но единственный!
– Смотри на все с юмором.
Я хлопаю ее по плечу. Слоан смотрит до того свирепо, что я впервые за несколько дней улыбаюсь искренне. Обожаю подкалывать подругу, зная, что она не обидит меня ни при каких обстоятельствах.
– Если честно, не знаю, как рассказать родителям… Может, лучше промолчать? Свадьба, в конце концов, тайная.
– Я в шоке! Правда.
– Или отправлю Эве фотографию из ратуши. Безо всяких подписей: я, Лахлан и церемониймейстер. А потом выключу телефон.
– Ты, кажется, говорила, что Этель обожает издеваться над твоей сестрой?..
– Да. – Я склоняю голову к плечу. – А что?
– Тогда твоя тетушка сама прекрасно справится.
Слоан кивком указывает на тротуар. Я оборачиваюсь и вижу пожилую женщину с ореолом белых кудрей в цветастом платье, поверх которого, несмотря на теплую погоду, накинута блестящая шубка. В руке она держит трость из черного дерева.
А под локоток ее поддерживает Лахлан, мать его, Кейн собственной персоной!
– Какого черта?.. – шиплю я.
– Похоже, над тобой издеваться она тоже любит. – Слоан толкает меня в плечо.
Мы заезжаем на парковку рядом с ратушей. Могли бы остаться незамеченными, но Слоан громко сигналит, и тетушка с нескрываемо довольным видом оборачивается на звук.
– Ненавижу обоих! – произношу я сквозь зубы, растягивая губы в насквозь фальшивой улыбке, после чего злорадно смотрю на Лахлана. – Но его – все-таки больше.
Из-под воротника черного костюма выглядывают татуировки. Волосы Лахлан сегодня зачесал назад. Встретившись со мной взглядом, он приподнимает краешек губ в нахальной ухмылке, а потом что-то говорит тетушке, похлопав ее по затянутой перчаткой руке. Я раздраженно щурюсь.
– Правда? Значит, ненавидишь? А вид такой, будто изнасиловать его готова.
Я свирепо оборачиваюсь к Слоан.
– Ничего подобного!
– Ты права. Скорее, ты хочешь оторвать ему голову, насадить на пику и пройтись с ней по городу.
Раскрыв рот, я вспыхиваю пунцовым румянцем, а Слоан наклоняется ко мне и вполголоса добавляет:
– Мой тебе совет, Ларк. Если хочешь убедить людей, что брак у вас вовсе не фиктивный, то хотя бы сделай вид, будто собираешься затащить мужа в постель.
– Да… Наверное, ты права. – С тяжелым вздохом я опускаю плечи. – Он ведь симпатичный на вид… Надо притвориться, будто я не знаю про его отвратительный характер.
– Молодец! – хвалит меня Слоан.
Тускло улыбнувшись, я снова смотрю в окно. Моего жениха нагоняет Роуэн. Он шагает нервно, в его движениях отчетливо сквозит беспокойство. Видимо, и он считает нашу свадьбу нелепой авантюрой. Как и все остальные, впрочем. Кроме разве что тетушки, которая развлекается от души.
Я опускаю тонированное стекло на пару сантиметров, чтобы на улице могли меня услышать.
– Здравствуй, тетушка.
Этель, несмотря на катаракту, сверкает глазами.
– Здравствуй, дорогая моя. Какой прекрасный день для свадьбы!
– Ну разумеется…
Я машу Роуэну рукой и смотрю на Лахлана. Тот ухмыляется. Для человека, которому эта идея противна, он выглядит чересчур довольным – почти как тетушка.
Не желая уступать ему, я улыбаюсь как можно шире.
– Здравствуй, дорогой!
– Здравствуй, птичка моя.
– Видеть невесту до свадьбы – плохая примета.
– Правда? Надо же… – Лахлан проводит рукой по выбритому лицу. В лучах октябрьского солнца сверкают кольца. – То есть будет еще хуже?
– Сделай милость, иди на хрен, – ласково мурлычу я, одарив Лахлана сардонической ухмылкой, после чего поднимаю тонированное стекло.
– Так… над поведением придется поработать, – говорит Слоан и, похлопав меня по ноге, велит оставаться на месте.
Она выходит и встает возле пассажирской двери, дожидаясь, пока остальные гости исчезнут за углом. Только после этого она помогает мне выбраться из машины. Дождавшись, когда я обрету равновесие на шпильках, Слоан серьезно и очень строго произносит:
– Еще можно все переиграть.
– Знаю, – говорю я и делаю шаг вперед.
Слоан тоскливо улыбается.
Жаль, что я заставляю ее нервничать, но поделать ничего нельзя: раскрыть свои мотивы я не имею права. Тошно от всего, что происходит, – особенно от предстоящей свадьбы. Хорошее в ней только одно: тем самым я уберегу Слоан от опасности и выясню, кто, черт возьми, убивает моих родных.
Я – и никто другой!
Гордо расправив плечи, говорю:
– Идем. Чем скорее закончим, тем быстрее попадем в бар и отметим наше с тобой родство.
– Впереди брачная ночь, – напоминает Слоан, ведя меня под руку к входу в ратушу. – Тебе полагается спать с мужем, а не пить мартини и жаловаться на судьбу.
– В пьяном виде я никогда не жалуюсь.
Слоан фыркает. Мы проходим сквозь двери и попадаем в просторный холл. Каблуки цокают по полу, их звук эхом отражается от стен и сводчатого потолка.
– Да, пьяная – ты сущая милашка. Или веселишься, или плачешь. Пятьдесят на пятьдесят. Но обязательно поешь и утираешь слезы.
– Ладно, поплакать я люблю. Но сегодня можно. У меня свадьба, в конце концов. Невесте полагается плакать.
Нас обеих передергивает.
– Знаешь, не стоит делать такое лицо всякий раз, когда говоришь «свадьба», «жених» или «муж».
– Хорошо, – соглашаюсь я. Мы заходим в лифт, чтобы подняться на верхний этаж, где располагается кабинет городского судьи. – Буду улыбаться и делать вид, словно мне не терпится затащить мужа в постель. Поняла.
– Ну, внешне он симпатичный. Эдакая смесь Киану Ривза из «Константина» и Тома Харди из «Безумного Макса». Безбашенный и немного грустный.
Я поворачиваюсь и недовольно смотрю на Слоан. Та прячет улыбку, но ее выдает ямочка на щеке: так всегда бывает, если подруга замыслила пакость.
– Это самое гадкое, что я от тебя слышала! Постыдилась бы, Слоан Сазерленд.
Та все-таки ухмыляется. Лифт звякает, и двери распахиваются.
– Ты злишься, потому что я права.
В конце коридора нас уже ждет Лахлан. Он стоит рядом с Роуэном, засунув руки в карманы. Тетушка сидит в одном из кресел возле стены. Как ни противно признавать, Слоан права – жених неуловимо похож и на Киану Ривза, и на Тома Харди. Лахлан улыбается, но в глазах у него – бездна.
Когда он поворачивается в мою сторону, в этой бездне вспыхивают огни.
Не знаю, что у него на уме: ненавидит ли он меня или подозревает во всех грехах. Я ничегошеньки не могу прочитать в темных глазах под нахмуренными бровями. Знаю лишь одно – еще никто и никогда не смотрел на меня так, как он.
Я отвожу назад плечи и вздергиваю подбородок. Бабочки в животе (в которых я, к слову, не верила) взмахивают острыми крыльями. Такое чувство, будто меня потрошат заживо.
Когда я подхожу ближе, складка между бровей Лахлана становится глубже. Он изучает мое лицо до последней черточки: и глаза, и губы, на которых задерживается взгляд, и вспыхнувшие румянцем щеки, и прикрытый волосами шрам на лбу.
Уголок его рта дергается в кривой улыбке.
– Я думал, герцогиня, что нам нельзя видеться до начала церемонии.
– Да? И это все, что ты можешь сказать?
Закатив глаза, я хочу обойти его и поздороваться с тетушкой, но Лахлан ловит меня за руку. Лицо у него становится серьезным, от веселья не осталось и следа.
– Прекрасно выглядишь, – шепчет он, глядя на мои губы. В памяти невольно всплывает поцелуй, который хотелось бы забыть. И ладно бы я вспомнила о нем впервые – но нет, он уже давно не дает мне покоя.
Сглотнув призрачный вкус виски, я толкаю Лахлана в грудь.
– Потише, приятель, а то кто-нибудь услышит и решит, будто ты воспитанный.
– Не волнуйся, мы знаем его как облупленного, – говорит Роуэн, за что тут же получает пинок по голени. Роуэн морщится и, обойдя брата, встает рядом с женой.
– Ларк, отлично выглядишь!
– Благодарю.
– Да, прекрасно выглядишь, дорогая, – говорит тетушка, и Лахлан наконец отводит от меня взгляд. Он помогает старушке подняться со стула. Выпрямившись, она протягивает мне старинную шкатулку, обитую красным бархатом.
– Вот, это тебе. Невесте полагается иметь при себе что-то старое.
Я неуверенно беру шкатулку, покосившись при этом на Слоан, но та, удивившись не меньше моего, пожимает плечами. Я поднимаю крышку…
…И тут же ее захлопываю.
– Нет!
Посмотрев на Этель, я решительно трясу головой. В горле застревает комок размером с кулак; глаза внезапно обжигают слезы.
– Я не могу это принять.
Тетушка кладет на мои руки морщинистую ладонь и толкает коробку ко мне.
– Еще как можешь.
– Ты не можешь мне его отдать.
– Кому хочу, тому и отдаю!
По щеке у меня скатывается слеза.
– Оно должно перейти к Эве.
– С какой стати?!
Я снова пытаюсь вернуть шкатулку тетушке, но Этель, несмотря на свои восемьдесят лет и болезнь, оказывается на удивление сильна. Она впивается ногтями мне в ладонь, не давая разжать пальцы.
Взмолившись, я привожу последний аргумент:
– Потому что Эва старшая. Она будет очень рада.
– А я буду рада, если эта вещь останется у тебя!
В отчаянии я поворачиваюсь к Лахлану. Тот хмуро наблюдает за нашей перепалкой. Вид у него необычайно задумчивый. Может, причиной тому – строгий костюм и очки, которые придают ему донельзя деловой вид? Такое чувство, будто меня разбирают на части, измеряют и оценивают. И, по всей видимости, считают недостойной роли его супруги…
Перехватив мой взгляд, Лахлан наконец осознает, что смотрит чересчур пристально. Он отворачивается, но складка между его бровей не пропадает.
Этель открывает коробку и достает кольцо с огромным темно-желтым бриллиантом в окружении белых камней багетной огранки.
– Когда Томас делал мне предложение, это был самый счастливый день моей жизни. Я, разумеется, была очень наивной и не представляла, во что ввязываюсь. Я не сразу поняла, что для счастливого брака одной влюбленности мало. Нужны истинные чувства. – Этель надевает кольцо мне на палец и заставляет сжать руку в кулак.
Потом она оборачивается – но смотрит не на Лахлана, а на Роуэна и Слоан – и тихонько шепчет мне:
– Ты тоже знаешь, что такое любовь, девочка моя. Я ужасно тобой горжусь.
Тетушка убирает руку, и я смотрю на блестящий камень. В знакомых переливах на свету отражаются счастливые воспоминания о прошлом. Сжав губы, сквозь дымку слез я пытаюсь улыбнуться. В результате размазываю тушь. Слоан утаскивает меня в туалет поправить макияж, после чего мы возвращаемся к гостям в тот самый момент, когда нас зовут к судье.
– Готова? – спрашивает Лахлан, пока остальные проходят в зал.
Он засовывает руки глубоко в карманы. На костюме – ни складочки, на лице – ухмылка. Он спокоен, а я натянуто улыбаюсь, чувствуя себя крайне неуютно.
– Я сама все затеяла, забыл?
Так и есть. Вся эта безумная авантюра целиком на моей совести, о чем я безмерно жалею. Господи, что я творю? С ума сошла! Я выхожу замуж за Лахлана Кейна. Самого придурочного козла на свете. Это еще безумнее, чем утопить человека в смоле.
– Ни в коем случае, герцогиня, – чуть заметно улыбается Лахлан. Он подается ко мне и тихо, чтобы слышала только я, говорит: – Еще не поздно передумать.
Я глубоко вдыхаю. Осталось мгновение, которое разделит мир надвое.
– Я все решила.
Кивнув, Лахлан протягивает мне руку, и мы проходим за остальными в зал.
Роуэн включает на телефоне видеотрансляцию, чтобы Фионн и Роуз могли нас видеть. Мы встаем перед большим столом. Лахлан берет меня за руку. Судя по лицу, он ждет, что я вырвусь и убегу. Или что громко разрыдаюсь. Но я держусь. Вслед за судьей повторяю слова клятвы. Мой голос звучит твердо, ни разу не дрогнув. Мы обмениваемся кольцами; церемониймейстер торжественно объявляет нас мужем и женой и предлагает поцеловать невесту.
Не знаю, чего я жду. Может, что Лахлан быстро клюнет меня в губы и отстранится. Или вовсе чмокнет в щеку. Проклятие, я не думала, что все зайдет настолько далеко – и уж точно не ждала, что он будет смотреть на меня так, будто старается запомнить лицо до последней черточки. Я не предполагала, что увижу в темно-синей глубине глаз откровенную тоску. И уж представить не могла, что он откинет прядь моих волос с плеча, проведет кончиками пальцев по шее и медленно ко мне склонится.
– Geallaim duit a bheith i mo fhear céile dílis duit, fad a mhairimid le chéile [2], – шепчет Лахлан, и его губы касаются моих в поцелуе, от которого по телу пробегает ток. Страсть и ненависть. Боль и утрата. Аромат амбры и мяты окутывает меня, вызывая сотню желаний разом. Лахлан целует меня так, будто я – та, без которой ему не жить.
Мне остается целовать его в ответ, прощаясь с несбыточными мечтами. Я знаю, что такое любовь.
Только не моя, а чужая.