Итак, Ханна Арендт присутствовала на части судебного процесса в Иерусалиме в качестве репортера New Yorker. Женщина-философ там была в качестве журналиста, а также и клинициста в своем роде. Здесь мне нужно привести более длинную цитату, поскольку ее клиническое описание Эйхмана точно иллюстрирует то, что я пытаюсь установить: моя гипотеза состоит в том, что Ханна Арендт обладала сильной интуицией в отношении того, что клиническая психиатрия определяет как оперативное мышление, недостаток психической развитости и неспособность индивида классифицировать собственные эмоциональные проявления. Для лучшего понимания давайте начнем с определения терминов, введенных Ханной Арендт после описания Эйхмана.

В 1962 году Мишель де Узан и Пьер Марти описали у психосоматических пациентов расстройство мышления, квалифицируемое как операторское, которое в основном характеризуется неспособностью выражать эмоции; речь, сведенная лишь к фактическому, описательному, и крайняя скудость воображения[67].

В 1973 году Питер Сифнеос определил алекситимию как неспособность словесно выражать свои эмоции и чувства; ограниченность творческой жизни; преимущественное обращение к действию и повествование, привязанное к описательному измерению. Сифнеос не ограничивает этот тип психического функционирования только психосоматическими пациентами, ссылаясь также на определенных наркоманов, алкоголиков, социопатов, больных с пограничным состоянием. Частота алекситимии оценивается примерно в 10 % населения. Все, кто работает в тюрьме или занимается судебно-медицинской экспертизой, знает, насколько часто она встречается у лиц, совершивших сексуальные преступления. Под недостатком психической развитости психоаналитики понимают неспособность контролировать и интегрировать психическое возбуждение, соединяя его с ассоциативными связями. Работа по взаимодействию не выполняется. Психическая интеграция сообщений, поступающих от тела, и восприятия мира затруднена, как и поток мыслей, который не может развернуться.

Пришло время, как мы и договаривались, процитировать Ханну Арендт. Итак, вот что она писала, с самого начала помещая себя в психологическое измерение: «Напечатанный на машинке немецкий текст полицейского допроса, каждая страница которого была исправлена и утверждена Эйхманом, является настоящим кладом для психолога при условии, что у него хватит мудрости понять: ужасное может быть не только абсурдным, но и откровенно комичным».

Ханна Арендт указывает на основной момент – полную неспособность Эйхмана проложить путь к другому, освободиться от своего эгоцентризма в самом прямом смысле этого слова: «Но хвастовство – распространенный порок, а в характере Эйхмана имелся более конкретный важнейший недостаток: практически полная неспособность рассматривать что-либо с точки зрения другого».

Ханна Арендт настаивает на бессодержательности и стандартности формулировок Эйхмана: «(…) Он извинился, сказав: «Административный язык – единственный, которым я владею». Но здесь следует отметить, что административный язык стал его языком, потому что этот индивидуум на самом деле не способен произнести ни одной фразы, которая не была бы клише (были ли это те клише, которые психиатры оценивали как «нормальные» и «желательные»)».

Ханна Арендт выводит все эти особенности из центрального и первичного расстройства, часто неправильно понимаемого, поскольку речь идет не о мышлении – неважно, философа или малообразованного человека, – а о мысли, лишенной самой психической жизни: «Чем больше его слушаешь, тем очевиднее становится: его неспособность говорить тесно связана с его неспособностью думать – особенно думать с точки зрения другого человека. С ним было невозможно общаться не потому, что он лгал, а потому, что он окружил себя наиболее эффективными механизмами защиты от слов и присутствия других, а следовательно, от реальности как таковой».

Затем Ханна Арендт описывает настоящий гротеск, свойственный этому субъекту, который может представить себя только жертвой, рассказывающей о своих несчастьях, даже не осознавая глупости и нелепости такой позы в таком месте после таких событий: «Несмотря на все усилия обвинения, можно видеть, что этот человек не был «монстром»: но было действительно трудно не предположить, что перед нами был клоун. И поскольку такое предположение было бы фатальным для всего предприятия и его было довольно трудно поддержать, учитывая страдания, которые Эйхман и его единомышленники причинили миллионам людей, его худшие выходки остались практически незамеченными и никогда не были раскрыты».

И, наконец, Ханна Арендт иронизирует по поводу тех полдюжины психиатров, которые, обследовав Эйхмана, переоценили его предполагаемую нормальность: «Во всяком случае, более нормальным, чем я сам», – воскликнул один из них, закончив обследование; в это время другой психиатр объявил, что весь его психологический настрой, его поведение по отношению к жене и детям, его отцу и матери, его братьям, сестрам и друзьям были не только нормальными, но и вполне приемлемыми».

Мы подошли к самой сердцевине вопроса, поднятого в этой книге: ни конформизм, ни гиперадаптация к окружающей среде, ни отсутствие психических заболеваний или серьезных расстройств личности не являются нормальным состоянием. Функциональная нормальность, достаточно нормальная психика, подразумевает, что субъект не путает себя с тем, что от него ожидается, не срастается со своими идеалами; нужно, чтобы у него сохранялась способность обдумывать свои действия, поддерживая критические сомнения и дискуссию с психическими инстанциями. Посредством своих замечаний Ханна Арендт огромными шагами удаляется от одного лишь общего обозначения в классификациях, как будто этого было достаточно. Она оказывается ближе к психодинамическому клиническому анализу, который пытается осознать само движение психической жизни, в данном случае ее пустоту и нехватку чего-либо.